Longe a perfecto

Лион, 28 ноября 1631 года Дорогая Луиза, Прости, что долго не писала новых писем. Дело, разумеется, не в том, что жизнь в Лионе вытеснила из моего сердца данную мной при отъезде клятву сохранить связавшие нас узы дружбы. Эти узы, как и прежде, для меня священны, и именно к тебе я в своем сердце обращаюсь каждый раз, когда мне хочется с кем-нибудь поделиться собственными мыслями или у кого-то попросить разумного совета. Но увы! Если наши заботы порой трудно выразить словами, то еще труднее выразить их на письме, когда ты, моя милая Луиза, не можешь помочь моему рассказу ни ободрением, ни догадкой, ни вовремя заданным вопросом. Каждый день я садилась за стол, брала перо – и подолгу сидела над пустым листом, не зная, с чего следует начать. Помнишь, как мы с тобой смеялись, когда мать Мария начинала разглагольствовать о том, что жизнь в миру повреждает рассудок, и что все, кто не провел всю свою жизнь внутри ограды монастырских стен, в буквальном смысле полоумные?.. Конечно, мать Мария – это крайний и комичный случай осуждения того, о чем человек не имеет ни малейшего понятия. Но, тем не менее, теперь, когда я сама попала – по ее определению – в «вертеп соблазна и безумия», я начинаю видеть больше смысла в ее рассуждениях. Не возьмусь оценивать здравость собственного рассудка, но, во всяком случае, спать я стала гораздо хуже, и мысли у меня мечутся туда-сюда – я хочу почитать, но не могу сосредоточиться на книге, хочу написать тебе – но не могу собраться с мыслями и найти нужные слова. Впрочем, довольно жалоб! Ведь тебя наверняка интересуют не мои скучные сетования, способные порадовать разве что мать Марию, а гораздо более животрепещущий вопрос – _как обстоят дела с моим будущим браком_. Если вспомнить, сколько места эта тема занимала в общих разговорах накануне моего отъезда, нетрудно предположить, что сразу после получения письма тебя будут преследовать, как свора гончих – лань, желая вызнать у тебя подробности. Я вовсе не желаю, чтобы тебя растерзали заживо, и потому мне следует уделить этой теме максимальное внимание, даже если мы с тобой знаем, что никакой ухажер – и уж тем более никакой муж! – не стоит больше, чем душевное родство и узы дружбы, а также та нежность и сердечное сочувствие, которые не свойственны мужчинам, и которые нам следует искать среди своих сестер. Сообщи тем, кто станет осаждать тебя вопросами, что у меня три жениха. То есть – три кандидата в женихи. Все три возникли быстро и внезапно, как грибы после дождя, и, честно говоря, я даже не уверена, что эта ситуация входила в планы моего отца. Когда отец повез меня домой и накупил мне новых платьев, я подумала, что у него, должно быть, на примете уже есть какой-то человек. Если помнишь, то родители Мадлен представили ей будущего жениха прямо в монастыре, так что бедняжка в первый раз увидела его через решетку в комнате для посетителей. Но если даже чьи-то родственники не доходят до настолько непристойной спешки, то они почти всегда имеют в голове какой-нибудь проект, и, забирая дочь домой, почти наверняка рассчитывают, что через три месяца, или полгода, или, самое большое, через год их хлопоты закончатся венчанием. Сперва мне показалось, что проект отца – это Адриан де Верни (о нем речь впереди). Отец представил его мне с большой симпатией, к тому же этот де Верни – сын его друга, которого я пару раз видела у нас дома в детстве. Знакомство с Адрианом де Верни доставило мне удовольствие и вызвало у меня чувство облегчения – я опасалась, что отец представит мне какого-нибудь зрелого мужчину, с которым я буду чувствовать себя ужасно не на своем месте. Зная моего отца, он бы не выбрал для меня урода или старика, каким бы выгодным ему ни показался этот брак. Но в глазах большинства людей мужчина лет тридцати пяти находится в расцвете своих сил и красоты и может стать завидным мужем – и, однако, мне бы совершенно не хотелось увидеть в качестве жениха тридцатипятилетнего мужчину, будь он хоть красавцем из красавцев! Не хочу чувствовать, что под внешней галантностью человек усмехается и смотрит на меня, как на ребенка, который не знает жизни и способен только развлечь взрослых своим глупым лепетом. Даже если бы мой предполагаемый жених не думал ничего такого, мне бы всё равно казалось, что он видит во мне маленькую девочку, и я бы постоянно думала о том, как бы не усилить это впечатление каким-нибудь неосторожным словом или жестом. Де Верни – совсем другое дело: ему только двадцать лет, и во время нашей с ним первой встречи он держался так мило, без обычно свойственной мужчинам позы, что я почувствовала себя вполне свободно и порадовалась, что отец прочит мне в мужья такого приятного юношу. Правда, со временем я заподозрила, что, если в момент нашего знакомства де Верни вел себя так естественно и не начал ни рассыпаться в комплиментах, ни надувать щеки, хвастаться и пыжиться, как поступают кавалеры в женском обществе, то на то есть причина – но обо всем по порядку. Расскажу сперва о других своих женихах – Рене де Шатийоне и Филиппе де Лонэ. Оба служат в Президиале, как и де Верни, хотя де Шатийон, по-моему, жалеет, что не служит в гвардии, и стремится уверить всех – включая самого себя – что он скорее человек военный, а не клерк. Оба немногим старше Адриана – де Лонэ двадцать четыре года, Шатийону – двадцать три. Де Лонэ ведет себя так, как будто он гораздо старше двух своих друзей – он держится с подчеркнутым достоинством, разговаривает и улыбается флегматически и временами обращается к своим приятелям с нотками этакого отеческого снисхождения, что в его годы выглядит смешно. При этом следует признать, что он, действительно, серьезнее обоих – и де Верни, и Шатийона – и к тому же сильно увлечен своей работой и хорошо разбирается в разных юридических тонкостях, что заставляет его друзей обращаться к нему за советами и разъяснениями разных сложных дел. Это до известной степени оправдывает его манеры. Сейчас г-н де Лонэ успешно помогает моему отцу с одной весьма запутанной судебной тяжбой – не хочу утомлять тебя скучными подробностями, но это дело доставляло отцу множество хлопот, и помощь де Лонэ оказалась для него очень кстати. Нашим подругам – а, возможно, и тебе – наружность де Лонэ наверняка покажется более интересной темой, чем его деловые качества. Спешу удовлетворить ваше любопытство – Филипп де Лонэ красив, то есть _по-настоящему_ красив – у него приятное, продолговатое лицо с высоким лбом и прямым носом, безупречные зубы (что можно заметить далеко не сразу, так как улыбается он редко), белые ухоженные руки, на которых никогда не видно пятен от чернил, как на руках у де Верни, хотя писать Филиппу де Лонэ приходится не меньше. Де Лонэ был бы исключительно хорош собой, если бы понимал свои достоинства и не вредил своей наружности – например, когда они с де Верни и Шатийоном как-то раз затеяли шутливую возню на улице, и де Лонэ явился к нам растрепанным, я обратила внимание, что его волосы, если их не зачесывать назад и не приглаживать смоченным водой гребнем, как зачем-то поступает с ними де Лонэ, образуют совершенно чудесные кудряшки – честное слово, когда он вошел, я с трудом удержалась, чтобы не потрогать завиток у него надо лбом, и мне хотелось закричать – вы сумасшедший, де Лонэ, как можно прятать от людей такие замечательные волосы?! Это не говоря уже о цвете этих волос – не светлых, не каштановых, не темных, а какого-то более интересного и теплого оттенка. Если хочешь их представить, посмотри на лак, который покрывает деку арфы в нашем музыкальном зале. Замечательно, не правда ли?.. Как я уже сказала, Филипп де Лонэ очень красив. В одежде он предпочитает темные цвета и одевается, как человек тридцати с лишним лет – мне кажется, что его возраст ему досаждает, и что он делает все, чтобы казаться старше и солиднее. В Президиале это, может, и разумно с его стороны, но он и в нашем доме напускает на себя серьезность, полагая, вероятно, что любая живость и ребячливость отталкивают женщин. Хотелось бы мне объяснить ему, что мне куда приятнее видеть его красным и запыхавшимся после возни с его друзьями, чем с его обычным чинным выражением лица. Может быть, это навело бы г-на де Лонэ на размышления! Рене де Шатийон – совсем другое дело. Хотя он, как и его приятели, служит в Президиале, у меня сложилось впечатление, что к своей службе он относится без особого интереса и выполняет ее спустя рукава, проводя свое время в ожидании богатого наследства, которое позволит ему бросить это скучное занятие и зажить барином. Из его разговоров с де Верни и де Лонэ понятно, что он чаще остальных отсутствует на службе, но его патрон смотрит на это сквозь пальцы, потому что дядя Шатийона – королевский прокурор, а отец – президент Палаты. Бумаги всегда можно поручить другому клерку (патрон Шатийона, действительно, держит второго секретаря), а ценность Шатийона – в связях с его многочисленной и высокопоставленной родней, а главное – в возможности проводить время в тех же гостиных, что и королевский прокурор. В одежде и манерах Шатийон – полная противоположность де Лонэ. Он любит яркие цвета и одевается не как судейский, а как дворянин – перья на шляпе, ленты и духи. Шпагу он носит щегольски и всегда держит на виду, как человек военного сословия, причем не только ради красоты. В тех случаях, когда ему удается увильнуть от исполнения своих обязанностей в Президиале (что случается довольно часто) Шатийон проводит время в фехтовальном зале и играет в jeu-de-pomme. Он дважды дрался на дуэлях, и второй раз из этого даже вышла громкая история, которая для Шатийона, впрочем, прошла без последствий (надо думать, благодаря своевременному вмешательству в дело его дядюшки). В том, что касается ухаживаний, Шатийон и де Лонэ являют собой полную противоположность. Оба, как и полагается влюбленным кавалерам, постоянно смотрят на меня, но совершенно по-разному: де Лонэ – украдкой, смущаясь и отводя глаза, когда он сознает, что я заметила его внимание, а Шатийон – с нарочитой и откровенной пылкостью. Когда он понял, что меня это смешит, он поначалу удивился, но почти тотчас же обернул это себе на пользу, намеренно придавая своему ухаживанию гротескные и комические черты, так что, с одной стороны, его невозможно обвинить в нарушении приличий (он всегда может сказать, что это просто шутка), а с другой стороны – заставляя меня смеяться, он благополучно выдвигает самого себя на первый план и оттесняет в сторону своих соперников. Внешне он тоже - противоположность де Лонэ: у него матово-смуглая кожа, тонкие черные усы и такие же темные глаза. И эти его черные глаза блестят, как две маслины, которые выловили из рассола. Тебе сейчас, наверное, покажется, что я пишу о Шатийоне с некоторым раздражением. Если ты думаешь об этом, ты права! Хотя с ним иногда бывает весело, есть в нем такие качества, которые мне трудно выносить. Во-первых, его шутки, как и его комплименты, иногда явно направлены на то, чтобы меня смутить. В подобные моменты он напоминает мне нашего бывшего садовника – помнишь, этого мерзкого хромого старикашку, который любил говорить нам разные сальности, когда мы были совсем еще девочками, и смеялся от того, что мы краснеем и торопимся убраться от него как можно дальше. Думаю, мужчинам нравятся такие вещи, потому что это заставляет их ощущать свою власть – ведь человек, который смущен чьими-то словами, ощущает себя выбитым из колеи, беспомощным и жалким, а тот, кто спровоцировал подобную реакцию какой-то грубой шуткой или же двусмысленным намеком, полностью владеет ситуацией. Мне интересно, захотелось бы самому Шатийону, чтобы кто-нибудь поступал с ним подобным образом – а если нет, то почему он не считает странным поступать так в отношении меня. Во-вторых, Шатийон не слушает. Он болтает о разных пустяках, делает много комплиментов и охотно отвечает на вопросы о самом себе – но никогда не слушает. Я вчера попыталась рассказать ему о книге, которую я читала, и где автор – между прочим, духовное лицо, адресовавшее это сочинение своим духовным дочерям! – внезапно и без всякой видимой причины начал очень грубо рассуждать о женщинах и женских недостатках. Все эти свои суждения он излагал с таким высокомерием и с таким ощущением своего права, как будто женщины всего мира умоляли его выступить их оценщиком и судьей, хотя на самом деле его мнение о женщинах ничем не лучше, чем суждение любой торговки рыбой – о мужчинах. Меня это сильно задело, и я сама не заметила, как стала изливать свою досаду Шатийону. Собственно, так вышло потому, что перед этим он превозносил женщин и женскую природу, и его слова показались мне противоположностью того, что было написано в моей книге. Шатийон кивал, кивал, а потом неожиданно заметил: «Вы прелестны, когда сердитесь». Я даже поперхнулась. Посмотрела на него, чтобы понять – он шутит, что ли?.. Но лицо у него было совершенно безмятежным, и ему явно не приходило в голову, что он сказал что-нибудь неуместное. Теперь вернемся к Адриану де Верни. Как я уже сказала, он держится проще и естественнее, чем Рене де Шатийон и Филипп де Лонэ, но теперь я не склонна видеть в этом всего лишь счастливую особенность его характера. Да, как я и сказала выше, де Верни действительно не «пыжится», пытаясь поразить мое воображение – но главная причина, полагаю, в том, что он, в отличие от де Лонэ и Шатийона, _вообще не ставит себе цели мне понравиться_. В наш дом его направил старый сеньор де Верни, его отец – а сам молодой де Верни, по-моему, отнюдь не рвется связывать себя узами брака. Когда эта мысль пришла мне в голову впервые, то я вспомнила, что де Лонэ и Шатийона, в сущности, привел в наш дом именно де Верни – Филиппа де Лонэ он представил отцу в связи с судебной тяжбой, о которой я писала выше, а Рене де Шатийона пригласили просто за компанию, поскольку де Верни пустился в рассуждения об их преданной дружбе. Согласись, что человек, который собирается всерьез ухаживать за девушкой, не станет первым делом приводить к ней в дом двоих соперников! Что самое забавное – мои родители, по-моему, до сих пор искренне считают, что Адриан де Верни – единственный реальный кандидат на роль моего будущего мужа, а ухаживания его приятелей воспринимают как игру. Отчасти это, разумеется, связано с тем, что Шатийон с его шутовской страстью в самом деле выглядит, как человек, который всего-навсего пытается повеселить присутствующих, а комплименты де Лонэ, при его скромности, выглядят как манеры хорошо воспитанного молодого человека, который просто пытается быть куртуазным. Если не присматриваться, его поведение по отношению ко мне, действительно, почти не отличается от комплиментов, которые он делает моей матушке. Адриан де Верни делает все, что подразумевает его положение: приносит маленькие подарки, которые можно принять, не нарушая благопристойности – например, красивая писчая бумага, на которой я пишу это письмо, была подарена именно им. В глазах родителей, Адриан ведет себя безупречно – предлагает мне свое сопровождение, когда я говорю, что собираюсь пойти за какой-нибудь покупкой или в церковь. Целует мне руку при прощании. Держится с остальными членами нашего семейства – включая даже несносного Луи! – с таким теплом, как будто он уже считает нас своими родственниками. Мама нарадоваться не может на то, что в тех случаях, когда де Верни посещает нас один, без двух своих лучших друзей, мы с ним ведем себя, прямо как старые супруги – я занимаюсь рукоделием, де Верни подает мне нитки, и мы можем целый вечер увлеченно разговаривать о книгах и вообще обо всем подряд. Говорить с де Верни легко – он готов слушать о сестрах в монастыре или рассказывать мне про свою собаку. В такие моменты Луи запирают в детской, а родители нарочно держатся в другом углу гостиной и стараются нам не мешать, явно считая, что жестоко было бы нарушить идиллическое единение двоих влюбленных. Думаю, они бы очень удивились, если я сказала бы, что мы с де Верни так замечательно проводим время в обществе друг друга именно потому, что ни один из нас определенно не влюблен в другого и даже _не опасается_, что эта болтовня может однажды привести к каким-то осложнениям. Вначале де Верни держался настороженно, но после появления Лонэ и Шатийона он явно расслабился. Может, он полагает, что я уже выбрала кого-то из его друзей, и теперь можно, наконец, беседовать со мной без всякой задней мысли… Если так, то я ему почти завидую – мне, в отличие от Адриана де Верни, пока что ничего не ясно! Пиши мне, Луиза! Пиши мне настолько часто и подробно, насколько будет возможно. Я сказала моему отцу, что его приказчик в Валансе должен каждые три дня заглядывать в наш монастырь за письмами – все равно сезон сплава леса кончился, и других дел у него нет. Отец в итоге согласился, хотя поначалу удивился и не понял, зачем это нужно. Люди, которые никогда не жили внутри монастырских стен, воображают, что там никогда не происходит ничего достойного упоминания, но _мы-то_ с тобой знаем, что это совсем не так. Думаю, наша жизнь всегда была ничуть не менее насыщенной и интересной, чем воспоминания отца о его замечательном армейском прошлом – просто люди почему-то думают, что по шесть месяцев торчать в армейском лагере среди голодных, злых, давно не мывшихся мужчин должно быть интереснее, чем заниматься музыкой и чтением в компании своих подруг. Целую тебя много, много, много раз. Твоя Агнесс. * * * День, несмотря на солнце, был настолько ветреным, что префект, обычно старавшийся выгнать мальчиков во двор во время перерыва, в этот раз предпочел не упоминать об утренней прогулке, чтобы самому не мерзнуть вместе с ними, наблюдая за порядком. Длинный коридор с высоким сводчатым потолком выглядел переполненным – ученики толпились вдоль стен, жевали хлеб и яблоки, смеялись, кое-кто из младших мальчиков затевал шумную возню, а один, удирая от приятеля, едва не врезался в Даре. Этьен поймал его за плечи и с упреком бросил – «Осторожнее, Валми!..» Тот пробормотал какое-то извинение и, бочком обойдя Даре, опять помчался сломя голову. Этьен вздохнул и закатил глаза. Наверное, нужно сказать спасибо, что стремление носиться, словно угорелые, обычно наблюдается среди учеников младше четырнадцати лет. Если бы на него вот так вот налетел кто-то из его старшеклассников, вроде не по годам раздавшегося в плечах Ла Мартена или хотя бы даже Кристофа де Лонэ, его просто впечатало бы в стену… Де Лоне, легок на помине, разговаривал с парой друзей на верхней площадке лестницы, нисколько не заботясь, что перегородил всем дорогу. Этьен поднял руку, собираясь тронуть его за плечо и сказать – «Не стойте на проходе, де Лонэ!». И, может быть, добавить ещё что-нибудь занудное и скучное про уважение к окружающим. Этьен давно заметил, что, хотя подобные нотации никогда не действуют на ум и чувства юношей, которых они вроде бы должны воспитывать, они зато звучат настолько раздражающе, что в следующий раз ровесник Кристофа де Лонэ охотно встанет у стены, лишь бы больше не слышать ничего подобного. Но рука Даре замерла, не коснувшись плеча Кристофа, потому что в эту самую минуту де Лонэ весело произнес : - Честное слово, Филипп просто помешался на этой Агнес Дессо!.. Вчера он целый _час_ вертелся перед зеркалом, и все никак не мог решить, надевать поверх пурпуэна золотую цепь или не надевать. - Да ладно. Ты преувеличиваешь, - хмыкнул Ла Мартен – должно быть, подразумевая, что насмешки над старшими братьями стоит делить на десять и не принимать слишком всерьез. Кому же не хочется выставить в смешном положении того, кто всю сознательную жизнь смотрел на тебя сверху вниз?.. - Нисколько не преувеличиваю! Клянусь вам – он дошел до того, что пошел спрашивать совета у сестры – и это несмотря на то, что Элен с матерью не было дома, а Клариссе только девять лет!.. Думаю, де Верни, который свел его с этой девицей – ушлый тип. Теперь, когда Филипп так поглупел, его приятель де Верни без всякого труда продвинется в Президиале и задвинет его далеко на задний план… Компания весело рассмеялась шутке де Лонэ, а сам Этьен, который тихо отступил к стене еще тогда, когда Кристоф упомянул Агнесс Дессо, беззвучно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Кристоф продолжал болтать о Шатийоне, который, судя по его словам, тоже ходил к мадемуазель Дессо и должен был, по разумению младшего де Лонэ, без всякого труда оставить его болвана-братца позади – но Даре не стал слушать, до чего еще Кристоф дойдет в своей бестактной откровенности. Не замеченный никем из своих учеников, Даре отошёл от Кристофа и его приятелей и машинально, как сомнамбула, вернулся в класс, напрочь забыв, зачем он вообще оттуда выходил. Вроде бы у него была какая-то причина выбраться в забитый школьниками коридор и пробиваться к лестнице, но вот какая именно причина – Этьен, хоть убей, вспомнить не мог. Адриан привел в дом Агнесс Дессо Филиппа де Лонэ. И Шатийона тоже – просто заодно, ведь человеку с характером Адриана мало подсунуть отцу предполагаемой невесты кандидата побогаче и поперспективнее. Куда лучше перестраховаться и притащить сразу двух. Вот почему он был так весел весь последний месяц. Вот почему так охотно и подробно отвечал на все его вопросы о своих визитах в дом предполагаемого тестя… де Верни, определенно, надо было стать не клерком, а комедиантом! Даре чуть не заскрипел зубами, вспоминая, как Адриан пересказывал ему их разговоры с мадемуазель Дессо, рассказывал о том, как он сопровождал ее на утреннюю мессу или на воскресный рынок. Де Верни, должно быть, был на седьмом небе от собственной ловкости – ведь он, не говоря на первый взгляд ни слова неправды, на деле все это время делал из Этьена дурака… Младшие мальчики входили в класс, рассаживались на скамьях – перерыв кончился. Этьен напомнил самому себе, что он по-прежнему преподаватель, у которого сейчас – очередной урок, и ему нужно выбросить из головы и Адриана с его лицемерием, и брачные проекты Габриэля де Верни, и клокотавшую в груди досаду. - Откройте Вергилия. Книга четвертая. Дидона, - сказал он. Историю Дидоны Этьен искренне любил и всегда находил какие-то слова, чтобы разделить это чувство с очередным своим классом. Но сейчас у него просто не было на это сил. Потом, пообещал он сам себе. Потом. - Алмани, что вы копаетесь у себя в сумке? Если вы забыли книгу, придвиньтесь ближе к соседу… Гарнье, читайте. Строка сорок первая, - отрывисто распорядился он. Сидевший у окна подросток вздрогнул так, как будто Даре целился в него из пистолета. - At regina gravi iamdudum saucia cura… - замогильным голосом стал читать он. Под эту заунывную литанию безбожно исковерканных латинских слов мысли Этьена снова потекли неведомо куда. - Переводите, - спохватившись, оборвал чтеца Даре. - Царица… беременная, - начал Гарнье. Класс так и грохнул хохотом. Этьен сморгнул, с задержкой понял, над чем все смеются, и автоматически поправил: - Gravida, Гарнье… «Беременная» - это «gravida», не «gravi»… Продолжайте… - Раненная тяжелой заботой… - Гарнье метнул на него опасливый взгляд. Даре сделал нетерпеливый жест. - Ну же, Анри… Следующая строка. Сидевший на две скамьи выше мальчик поднял руку. - Сударь? - Да? - Гарнье перевел cura, как «забота». Но по смыслу здесь должно быть «страсть». Или, по крайней мере, «мука». - Да, - сказал он. – Все правильно. Читайте дальше, Руссийон… - Я, сударь?.. Но ведь вы велели Гарнье продолжать переводить? - Да, - кивнул Даре. – Все верно, Русcийон. Читайте. Руссийон с Гарнье переглянулись, и Гарнье с заметным облегчением пожал плечами – мол, тебе велили продолжать, ты и читай… Когда колокол отзвонил конец урока, Даре собрал свои книги со стола и вышел вслед за толпой поваливших в коридор учеников, так что еще услышал, как кто-то из выходивших говорил другому: «Что с ним сегодня такое? Он что, болен?» - «Выглядит здоровым. Может, кто-то умер?..» - предположил его собеседник. Тут он, наконец, заметил, что Даре идет за ними почти по пятам, и, толкнув своего соседа в бок, ускорил шаг. Должно быть, обоим его ученикам сейчас было неловко, хотя, откровенно говоря, испытывать неловкость в такой ситуации должен был исключительно Даре. Этьен сглотнул и, развернувшись в сторону библиотеки, поспешил туда в поисках Ле Грандье. Попросил заменить его сегодня в его старшем классе. «Мне нездоровится» - сказал он в виде объяснения. Грандье посмотрел на его лицо – и среагировал на его симуляцию внезапной для Даре поддержкой. «Идите к себе, идите!.. – замахав руками, сказал он. – Беда с вами, Даре – зачем вы вообще пришли? За милю видно, что вам нужно было отлежаться дома». Даре предпочел не спрашивать, что именно не так с его лицом. Этьен дошел домой, кутаясь в плащ от ветра и придерживая шляпу. Чертыхаясь и стуча зубами, развел огонь в камине, а потом добрался до кровати, упал на матрас ничком и завернулся в покрывало. Несмотря на замечание Грандье, больным Даре себя не чувствовал – ему просто хотелось погрузиться в сон и ни о чем не думать. А поскольку по утрам он поднимался очень рано, заснуть ему удалось без всякого труда – стоило Этьену согреться и расслабиться, как он мгновенно погрузился в сон. Спал он довольно долго, и проснулся оттого, что Адриан, быстро и для проформы пару раз стукнув костяшками по створке, отпер дверь своим ключом. Не обнаружив Этьена на его обычном месте у стола, Адриан, явно пришел к выводу, что Даре еще не вернулся, и, насвистывая себе под нос, сбросил свой плащ на стул. Только в этот момент де Верни, наконец, заметил, что камин затоплен – и, поспешно обернувшись, обнаружил Даре на кровати. Таким – мрачным, заспанным и явно не намеренным даже пальцем шевельнуть для соблюдения приличий, – де Верни его еще не видел. Лицо у него едва заметно вытянулось. В отличии от наивного Грандье, он сразу понял, что Даре не болен, а попросту зол – и, вероятно, даже смутно заподозрил, что хмурое настроение Даре каким-то образом связано с ним самим. - Даре?.. Я что, вас чем-нибудь расстроил?.. – спросил он с легкой заминкой – словно человек, который сам точно не знает, хочет ли он знать ответ на свой вопрос. - Вы меня обманули, - отрезал Этьен, метнув на Адриана испепеляющий взгляд. Мог бы хотя бы _сейчас_ перестать фиглярствовать и делать вид, как будто он не понимает, что в его поступках могло рассердить Даре! – Последние два месяца вы приходили ко мне и в подробностях рассказывали мне о своих посещениях Агнесс Дессо – а сами в это время строили какие-то нелепые интриги, пытаясь свести ее со своим другом де Лонэ или Рене де Шатийоном. О чем вы в своих рассказах сочли нужным не упоминать – видимо, полагая, что я могу не одобрить то, как вы пытаетесь использовать других людей для своих целей… - Я никого не использовал! – вскинулся Адриан. – Я всего лишь познакомил мадемуазель Дессо с двумя своими друзьями, причем все в итоге получили от этого знакомства удовольствие. Что тут плохого? Люди представляют друг другу своих знакомых каждый день! - Да неужели? Тогда почему же вы молчали об этом поступке целый месяц? – саркастически спросил Даре, все-таки усевшись на постели и не глядя сунув ноги в башмаки. – Достойных дел люди обычно не стесняются. Вы, видимо, так понимаете честность, де Верни? Сделать то, о чем вас просил ваш отец и что вы обещали постараться выполнить — и одновременно устроить за моей спиной представление с двумя подставными женихами?.. Адриан едва заметно побледнел. - Это несправедливо, - сказал он. – Я пытался все вам объяснить, Даре. Вы просто не хотели слушать… Этьен встал и скрестил руки на груди. Он помнил все беседы, которые они с Адрианом вели за последние два месяца. И ни в одной из них – да, абсолютно ни в одной! – не было ни намека на его интриги с де Лонэ и Шатийоном. То есть – ни полслова. Так что если Адриан теперь намеревался сделать вид, как будто бы проблема заключалась в том, что Этьен просто слушал недостаточно внимательно – то, Бог свидетель, де Верни просто нахал… - Что вы там «пытались объяснить»? – спросил он мрачно – тем же тоном, каким говорил тогда, когда какой-нибудь из юношей в колледже совершенно истощал его терпение своим враньем о том, почему именно он в очередной раз не подготовился к уроку. Адриан упрямо тряхнул головой. - Я говорил, что не хочу знакомиться с мадемуазель Дессо – и объяснял вам, почему. Но вы меня не слушали!.. По вашему выходит просто – отец хочет, чтобы я пошел к Дессо и познакомился, значит, надо пойти и познакомиться. Дома надеются, что я женюсь на дочери Дессо – значит, надо узнать ее получше и тогда уже решать, жениться или нет. А я так не могу, Даре! Это не «размышления» и не «проверка своих чувств», а просто фарс. По-вашему, я должен сделать вид, что я не знаю о себе того, что знаю – и начать кривить душой и притворяться. Не только перед отцом или Агнесс Дессо, но и перед самим собой. Я пытался объяснить, что не могу этого сделать. Год назад я бы, может быть, и сумел – несмотря на все то, что чувствовал даже тогда. Но сейчас – нет и нет! Я вас люблю, Даре. Вы меня слышите? Я люблю только вас. И я отказываюсь делать вид, что я способен полюбить кого-нибудь еще… Даре приоткрыл рот – и сразу же беспомощно закрыл его. _Такого_ он, действительно, не ожидал. Слово любовь, Amor, не подразумевало использования в таком контексте. Двух мужчин может соединять что угодно – дружеская близость, почти романтическое восхищение или же плотская страсть, но только не Amor. Amor существует в пространстве между куртуазным ухаживанием и браком – то есть двумя вещами, одинаково нелепыми и невозможными между двумя мужчинами (хотя, возможно, Адриану, притащившему ему охапку розмарина в маленьких сиреневых цветочках, эта пропасть представлялась менее чудовищной, чем она выглядит в глазах филолога). Но Адриану было наплевать. Адриан объявлял свое «люблю» как люди в церкви говорят «аминь» - не только утверждение, но и императив, направленный к самой реальности – «да будет так!». И мир – послушно изменялся, подчиняясь его воле, потому что такова – тайная власть и сила слов… Даре облизнул внезапно ставшие совсем сухими губы – и бессильно сел обратно на кровать, с которой встал всего пару минут назад. Адриан стоял перед ними и смотрел на него – тревожно, настороженно, как будто опасался, что Этьену не понравятся его слова. - Господи, де Верни… во что я вас втянул, - пробормотал Даре пару секунд спустя. – Когда я приехал к вам в Верни, я был уверен, что наше знакомство принесет вам пользу. Я убеждал себя, что учу вас латыни, учу думать, учу правильно читать сложные тексты… Мне казалось, что наши занятия смогут помочь вам в будущем. А на самом деле я в этот момент ломал вам жизнь. Когда Даре сказал – «во что я вас втянул», внутри у Адриана все как будто вспыхнуло от радости. Эти слова – в отличие от его прежних рассуждений о родителях, имении и будущем, по крайней мере, были ясным доказательством того, что _в этот раз_ Даре готов признать, что его чувства истинны, серьезны и не пройдут сами по себе, просто со временем. Это была победа. Адриан торжествовал. Ему казалась, что это веселье в нём шипит и пенится, словно игристое вино. Правда, мгновение спустя он осознал, насколько сильно его радостная, шалая улыбка контрастирует с растерянным лицом Даре – и ему стало стыдно. Ведь Этьен не лгал и не кокетничал, он говорил именно то, что думал, и – зная Даре – всерьез страдал от этих обвинений, даром что высказывал их тихо и почти задумчиво, как будто рассуждая вслух. Для Этьена в эту минуту ситуация, должно быть, представлялась именно такой, какой он ее описал – взрослый мужчина, и хуже того – _наставник_, испортил жизнь мальчику, которого ему доверили. Ну, словом, совратитель и растлитель… Веселье Адриана потускнело, уступая место состраданию и чуть окрашенной досадой нежности. Да что ж такое, в самом деле, почему Даре всегда нужно все усложнять?.. Он подошел к Даре, присел на корточки, стараясь заглянуть ему в глаза. Положил руку ему на колено. - Ну вы что, - сказал он вслух. Даре все-таки соизволил посмотреть ему в глаза – но его скорбный взгляд Адриану не понравился. Он повторил: - Ну вы чего, Даре!.. Ну это же не так. Вы никогда мне не вредили. Никогда. Вы слышите меня?.. Мне в жизни повезло гораздо больше, чем другим. У меня был прекрасный дом, самая лучшая семья – да что я буду вам рассказывать, вы и сами все знаете. Но по-настоящему счастлив я был только рядом с вами. И тогда, в Верни. И здесь, в Лионе. Просто по-другому. Я не стану сейчас поднимать вопрос о том, кто именно кого растлил – хотя, по-моему, вы себе льстите, – но важнее то, что я не променял бы вас на всех невест Лиона даже в тот момент, когда вы были всего-навсего моим учителем латыни. Когда он позволил себе шпильку относительно растления, губы Даре едва заметно дрогнули, и Адриан улыбнулся ему, ощущая, что с плеч у него свалился камень размером с Фурвьер. Если Даре способен посмеяться над такой нехитрой шуткой, значит он, по крайней мере, не намеревается _действительно_ терзать себя этой придуманной виной. Заметив, что он смотрит на него и улыбается, Даре вздохнул. - Вот же два дурака… Адриан сел на пятки, привычно положил голову на колени Даре, обнял чужие ноги. Этьен бережно погладил его по склоненной голове. - «Два дурака» – это в том смысле, что вы тоже меня любите?.. – не удержался Адриан. - Вплоть до сегодняшнего дня я бы назвал подобный диалог лексической бессмыслицей. Но – да, я тоже вас люблю, - задумчиво сказал Даре. Адриан улыбнулся и закрыл глаза – хотя сейчас, уткнувшись лбом в темную ткань чужих штанов, он в любом случае видел только густую темноту. Но эта темнота была уютной – и очень знакомо пахла мелом и сукном. Де Верни был уверен, что во всем Лионе – да и во всей Франции – не найдется ни одного человека счастливее него.