Longe a perfecto

В первые дни после их объяснения в любви Адриан сделал важное открытие – Даре был счастлив. Адриан внезапно осознал, что он привык видеть Даре каким угодно – радостным, спокойным, ироничным, погруженным в размышления, но никогда не откровенно, вызывающе счастливым. А теперь каждая мелкая деталь в наружности его наставника словно кричала – жизнь прекрасна, и мне в этой жизни больше совершенно нечего желать! Я видел все моря и страны, покорил все те миры, о недоступности которых плакал Александр Македонский, я владею всеми царствами земли – но окружен не хрипом труб и лязганьем железа, а такой хрустальной, горней, чистой славой, за которую убили бы поэты и ученые мужи... Возвращаясь домой из Тринитэ, Даре вышагивал по прозаической лионской улице даже не с видом императора и полководца, вступавшего в покоренный город, а как какой-нибудь Dionis Liberator с цветущим венком на голове. Ну то есть – по характеру Даре, ему скорее подошел бы Аполлон, однако сын Латоны, кажется, был золотоволос, так что темноволосого и темноглазого Даре проще было представить в образе Диониса… особенно теперь, когда глаза Даре сияли, пряди надо лбом и у висков все время пребывали в состоянии взволнованного беспорядка, а на скулах выступал не свойственный обычно бледному Даре румянец. От появившейся у него привычки не глядеть себе под ноги, а смотреть куда-то в небо, поверх крестов на церквях и черепичных крыш, и нежно улыбаться своим мыслям, Даре как будто бы стал выше ростом, и шагал легко, пружинисто, как человек, который сбросил с плеч гнувший его к земле тяжелый груз. Адриан любовался – незаметно, затаив дыхание – и упивался про себя самодовольной мыслью, что причиной этой перемены был он сам. Признание в любви явно подействовало на Этьена куда больше, чем на самого Адриана. И это, наверное, было логично – он ведь всего-навсего, поддавшись вспышке раздражения, отбросил все обычные условности и сказал то, что он и так мысленно называл любовью несколько последних лет. Да, ощущение, что это слово, наконец, сказано вслух, было пьянящим и освобождающим, а уж услышать от Даре ответное "люблю" и вовсе было лучше, чем стать маршалом Франции, но, по большому счету, Адриан даже не узнал ничего нового. Он и так давно уже сознавал, что Этьен его любит – это было видно по тому, с какой заботливостью тот все время покупал продукты на двоих, с какой охотой проводил с ним каждый свободный вечер и каждое воскресенье, как заботливо расправлял ему воротник, когда он уходил… Сомневаться в чувствах Даре только из-за того, что он о них не говорил, было так же нелепо, как начать переживать о том, важен ли он для собственных родителей, только из-за того, что они никогда не рассуждали в своих письмах о собственных чувствах к Адриану. Этьен – совсем другое дело. Прежде всего, для Даре слова в целом имели куда большее значение, чем для него. Затем – Даре, в сущности, был ужасно одиноким человеком. И, судя по тому, что он планировал великодушно самоустраниться, предоставив Адриану счастливо жениться на Агнесс Дессо, Этьен и в будущем видел себя таким же одиноким. Он намеревался нести это одиночество, как крест – до самой своей смерти. И, хоть этот крест не выглядел в его глазах слишком тяжёлым, потому что Этьен жил так с тринадцати лет (а судя по его рассказам о своей семье – и в детстве тоже), ему, как любому человеку вообще, свойственно было наслаждаться человеческим теплом и тянуться к тому, что вызывало ощущение семейных уз. Адриан помнил, как он наслаждался атмосферой в Верни. И вот теперь, услышав и сказав "люблю", Этьен как будто наконец-то осознал прочность собственной связи с другим человеком – и признал, что его одиночество закончено. Не на какой-то краткий промежуток времени, после которого необходимо будет тихо удалиться, уступая Адриана его будущим детям и жене, а прочно и надолго, потому что Адриан не собирался поступаться своим местом в его жизни ради брака. Адриан не просто хотел его внимания – он желал получить Этьена целиком и полностью. В личное, нераздельное, вечное пользование. Даре, должно быть, сперва удивился кардинальности и новизне такой идеи – ведь в привычном ему мире отношения Ахилла и Патрокла или Александра и Гефестиона ни в чем не меняли обычного хода жизни, предначертанного каждому мужчине от рождения. Но, осознав, что Адриан с негодованием отвергает подобную концепцию и видит в связи с ним фактически брачное обязательство, он принял это точно так же, как он принимал все прочие сюрпризы – от открытия, что его ученик способен читать его личные записи, а потом врываться к нему со слезами раскаяния на глазах (бедный Даре, существование в Клермоне его к таким драмам не готовило!), до открытия, что этот бывший ученик в него влюблен, но мечтает при этом не о поцелуях, а о порке. Даре, при всей его самодостаточности и чарующей устойчивости своих чувств и взглядов, на практике оказался очень гибким человеком, принимавшим самые странные вещи без остолбенения и паники. Вот и сейчас он просто наслаждался новым качеством их связи, принимая его с той же легкостью, с которой другой человек воспринял бы свою влюбленность в женщину. За ужином Даре с юмором рассказывал о том, что его ученики из Тринитэ тоже шепчутся о его влюбленности, доказывая это тем, что их преподаватель, который раньше морщился и выразительно закатывал глаза, теперь сияет и относится к самым чудовищным ошибкам с редким благодушием. Не отставали от мальчишек с их нелепым детским любопытством и его коллеги – скажем, Ле Грандье во время беседы о книгах позволил себе прозрачно намекнуть на то, что Даре, судя по всему, завел любовницу. А если уж подобные намеки делались ему в глаза – то оставалось только представлять себе, с какой охотой уставшие от аскезы приходящего преподавателя коллеги чешут языками за его спиной!.. Этьена мысль об этих сплетнях, впрочем, не раздражала, а забавляла – его сейчас забавляло вообще все, что угодно, и Адриан был уверен, что, если бы кто-нибудь наступил ему на ногу на улице и чертыхнулся вместо извинений – то Этьен бы рассмеялся. «Просто вдумайтесь, - держа стакан с вином и весело блестя глазами, говорил он Адриану. – Им бы полагалось осуждать меня за то, что я с этой предполагаемой внебрачной связью подаю ученикам дурной пример. А они ведут себя так, как будто бы я наконец-то веду себя так, как полагается. Мои слова, что я не чувствую призвания к орденской жизни, всех изрядно раздражали – подозрительно, когда какой-то человек живёт монахом и при этом постоянно заявляет, что не чувствует призвания к монашеству. Ну а теперь все наконец-то выглядит разумно, объяснимо и понятно. Удивительная штука – человеческое восприятие!..". Адриан согласно кивал – а про себя думал о том, что человеческое восприятие – гораздо более странная вещь, чем полагал Этьен. Скажем, эти юмористические рассуждения о странностях своих коллег не давали Даре (обычно весьма наблюдательному) посмотреть со стороны на самого себя – и обратить внимание на то, что счастье изменило его поведение не только в отношении его учеников из Тринитэ. По отношению к самому Адриану Этьен сделался рыцарски предупредительным – он совершенно отказался от манеры поправлять, критиковать или высмеивать его, глядя на Адриана с тихой нежностью в тех случаях, когда прежний Даре бы безо всякого стеснения назвал его болваном. В сущности, в этом не было ничего страшного – Адриан многократно наблюдал своих влюбившихся друзей в таком же благостном, счастливом настроении, и вполне отдавал себе отчёт, что это изменение сугубо временно. Когда первое потрясение пройдет, то Даре, безусловно, станет прежним, и не станет больше любоваться на него, как на гравюру, или интересоваться его мнением по поводу вещей, в которых Адриан не разбирался, чтобы потом вежливо заметить "что же, очень может быть", вместо того чтобы наглядно объяснить всю глубину его невежества. Но было одно "но". Эта забавная и даже по-своему трогательная упоенность Даре своей влюбленностью грозила затянуться до Адвента, а, зная Даре, нелепо было ожидать, что в рождественский пост ему удастся получить от него что-то кроме руки на своих волосах. Чувство неумолимо утекавшего сквозь пальцы времени буквально выводило Адриана из себя. Ему хотелось, чтобы Этьен вел себя, как раньше – резко приказал бы ему повесить сброшенный у двери плащ на гвоздь, нахмурился в ответ на дерзость, хлопнул бы линейкой по ладони и сказал – "вы заигрались, де Верни!". Но в своем новом настроении Этьен был к этому не склонен. Он снимал с него плащ самостоятельно, вешал его рядом со своим и даже куртуазно отодвигал для Адриана стул. Он снисходительно прощал все его дерзости – с таким же добродушием, с каким прощал ошибки собственным ученикам из Тринитэ. Парадоксальным образом, эта мягкость Этьена заставляла его желать большей грубости, чем раньше, и в своей постели на Беллькуре Адриан заставлял Даре действовать резко и размашисто. В этих его фантазиях Даре отвечал на нахальство с его стороны хлестким ударом по щеке, а в момент порки обращался с ним, словно с мальчишкой, пойманным на краже вишен из чужого сада – игнорировал и извинения, и просьбы, и опускал розгу до тех пор, пока обида и протест не сменятся слезами и беспомощными обещаниями хорошего поведения. Адриан вспоминал эти сцены вечерами, когда Этьен, мягко улыбаясь, подливал ему вина – и сглатывал тягучую и вязкую слюну, чувствуя себя так же, как когда-то в Верни – только острее в десять раз. За остающиеся до Адвента три недели нужно было успеть взять от жизни все, что только можно, но Даре переводил любую его дерзость в шутку, гладил его по щеке и улыбался – «вы сегодня, кажется, не в духе, де Верни. Сосредоточьтесь, ради Бога – вы же сами говорили, это важное прошение… Впрочем, если вы в самом деле так устали, то я, в виде исключения, могу закончить текст за вас». «Не надо, я сейчас все допишу» - буркнул смущенный Адриан, а про себя едва сдержался, чтобы не взвыть. Даре, который предлагает сделать за него его работу – это было светопреставление. Подумав, что Даре cмогут пронять хотя бы богохульства, Адриан от полного отчаяния испытал за один вечер и «Христову смерть», и любимое «стариной Анри» из отцовских рассказов «Божье брюхо», и Этьен, действительно, нахмурился – но среагировал совсем не так, как он надеялся. - Де Верни, де Верни!.. – укоризненно покачав головой, сказал Этьен. - Ваши соседи по Президиалу за подобные слова выписывают людям штраф, и, если я не ошибаюсь, то за рецидив формально полагается позорный столб. Скажите – вам не совестно употреблять такие выражения, за которые вы с коллегами преследуете какого-нибудь безграмотного лавочника?.. Адриан до такой степени не ожидал от строгого католика-Даре такой реакции, что совершенно растерялся. - Ну, это же не я придумал эти штрафы!.. - возразил он, совершенно отвлекаясь от своей первоначальной цели. Но Даре не уступил. - Это не важно. Если вы с товарищами взялись защищать общественную нравственность, то вам, определённо, стоит начинать с себя. Нуждается ли Бог в защите магистратов – это вопрос спорный; наша христианская религия достигла высочайшего достоинства при римских кесарях, когда людей пытались награждать за богохульства вместо наказания за них. Но уж если вы взялись поддерживать и проводить какие-то законы в жизнь, то вам, по крайней мере, стоит относиться к ним серьезно. Адриан в полной растерянности смотрел на Этьена через стол, чувствуя полную беспомощность, поскольку на фоне этих даревских рассуждений было бы как-то нелепо заявить – да я просто пытался вывести вас из себя, надеясь, что вы посчитаете такое выражение достойным трепки! Одно было совершено очевидно – богохульства для поставленной им цели не годились. Терпение у Адриана кончилось внезапно – в том числе для него самого. Началось все вполне обыденно – Даре был занят стопкой ученических работ, а Адриан, хоть в глубине души уже не ожидал от этой тактики никаких впечатляющих плодов – терпением Даре в последние недели мог тягаться даже со святым подвижником – все равно продолжал его дразнить. Должно быть, просто от отчаяния. После очередной отпущенной им шпильки Даре поднял голову и посмотрел на него с состраданием. - Потерпите, де Верни, - сказал он ласково. – Мне осталось четыре тетради. Три, если не считать ту, которой я занят сейчас. А после этого – я полностью в вашем распоряжении. Адриан стиснул челюсть так, что у него заныли зубы. Выбранный Даре словесный оборот казался ему злостным издевательством – и квинтэссенцией того, что выводило его из себя. Он не желал, чтобы Даре ласково отвечал на его дерзости и отдавал себя в его распоряжение. Он хотел быть в распоряжении Даре. Этьен, должно быть, посчитал, что Адриан доволен – раз уж он молчит – и вернулся к лежавшей перед ним работе. - Вам самому-то от себя не тошно?.. – в ярости выпалил Адриан. Он чувствовал, что переходит все границы, но остановиться он уже не мог. – Вчера тетради, сегодня тетради, завтра тоже – и так каждый день! Думаю, когда у вас поседеют волосы и выпадут все зубы – то вы, в отличие от большинства людей, и не заметите, что что-то изменилось. Купите вставную челюсть – и будете продолжать возиться с вашими дурацкими тетрадями. - Звучит вполне правдоподобно, - подтвердил Этьен, не поднимая головы. По тону делалось понятно, что он снова улыбается. Этого Адриан уже не вынес. Подхватив лежавшую на столе книгу, он с досадой треснул Даре по макушке. Раздался тупой и приглушенный звук – и Адриана окатило запоздалым ужасом. Господи, что он натворил?! Даре, конечно, в последнее время демонстрировал чудеса любви и всепрощения – но в глубине души, под этой ласковой улыбкой, Даре был самим собой. Адриан всегда знал, что, если он однажды оскорбит Даре – то первый случай будет и последним. Не в том смысле, разумеется, что тот его убьет – а в том, что Этьен никогда не станет иметь с оскорбившим его человеком никакого дела. Адриан просто перестанет для него существовать. И сейчас ему стало жутко от идеи, что Даре сочтет, что его грубый жест – это та грань, за которой у него не будет для него ни гнева, ни прощения – только полное безразличие. По счастью, погрузиться в этот ужас с головой ему не дали – Этьен, на секунду замерший от изумления после удара по затылку, резко отодвинул стул и встал, и на его лице сейчас не оставалось ни следа недавней благостной улыбки. Глаза у него сверкали от негодования. - Вы совсем свихнулись, что ли, де Верни?.. – свирепо спросил он. – Дайте мне книгу! Это, безусловно, был приказ – но несмотря на то, что он последние недели две мечтал о приказах Даре, никакой радости Адриан не почувствовал – во всяком случае, в голове вертелось не торжествующее «наконец-то!», а трусливое «это еще зачем?..». И отдавать Этьену книгу ему совершенно не хотелось. Даре попробовал выхватить книгу сам – но, поскольку Адриан подозревал, что в таком настроении Этьен легко забудет о своей любви к литературе и запустит книгу ему в голову, он предпочел изо всех сил вцепиться в корешок. Переплёт затрещал. Тогда Даре выпустил книгу и перехватил запястье Адриана. Ощутив, что тот выкручивает ему руку, и что у него не хватит силы вырваться из этой хватки – массу тела и физическую крепость Даре сполна восполняла целеустремленность человека, не умеющего отступать – Адриан бросил том на стол и попытался отпихнуть Этьена толчком в грудь. Сейчас они боролись, как мальчишки во время какой-то несерьезной стычки – когда никто не готов переходить к настоящей драке и не хочет бить противника, но ни один при этом не намерен уступать. Близость чужого тела и крепкая хватка на его предплечьях отзывались в Адриане бурной, хоть и затаенной радостью. Обычно сдержанный Даре в эту минуту был как никогда плотским и земным, и это вызывало то же самое чувство азарта, которое Адриан испытывал когда-то в драках с деревенскими мальчишками. Попытки уронить его на стул при помощи подсечки под колено Даре уже не выдержал – должно быть, именно в этот момент до Этьена дошло, что он, взрослый мужчина и преподаватель Тринитэ, скатился до того, что участвует в какой-то совершенно нелепой мальчишеской потасовке со своим бывшим учеником, и гнев утроил его силы, позволив ему так дернуть де Верни за шиворот, что тот, утратил равновесие и, нелепо схватившись за руку Этьена в поисках опоры, невольно просеменил за ним через всю комнату. Даре с размаха опустился на кровать, утягивая Адриана за собой, так что де Верни повалился поперек его колен, – и прежде, чем Адриан успел прийти в себя, Даре уже заломил ему руку за спину, и, высвободив одну ногу из-под тяжести свалившегося на него тела, прижал ноги Адриана к полу. Щека Адриана прижималась к покрывалу на кровати. Он испытывал одновременно изумление, досаду и восторг. Даре уступал ему ростом и, несмотря на свое пропорциональное сложение, не выглядел особо сильным человеком. Адриану никогда не приходило в голову, что, если Даре выйдет из себя, то он способен так легко управиться с более крепким и тяжелым противником вроде него – с такой уверенной, яростной лаконичностью, как будто бы Даре проделывал такое каждый день. Сколько бы Адриан не напрягал мышцы, пытаясь высвободить запястье из чужой хватки или же сползти с чужих колен, это ни к чему не приводило – и от ощущения своего полного бессилия у него сладко сосало под ложечкой. Этьен тяжело дышал над его головой, пытаясь восстановить дыхание после борьбы – но хватка на запястье Адриана оставалась крепкой. - Успокойтесь, де Верни, - приказал он. – У вас и так уже серьезные проблемы. Так что, если не хотите, чтобы я выставил вас за дверь, то прекратите биться и подпрыгивать, как карп в ведре. Либо вы будете лежать смирно и получите, что заслужили – либо выметайтесь вон. - Да, сударь, - ткнувшись в покрывало лбом, ответил Адриан. В глубине души он испытывал облегчение. Даре, определенно, был рассержен его выходкой, но даже в этой ситуации оставался самим собой. Адриан спрятал в покрывале облегченную улыбку, наслаждаясь тем, что Этьен наконец-то отказался от своей недавней куртуазности и снова обращается с ним, как с мальчишкой, заслужившим взбучку. Несмотря на приказ лежать смирно, он поерзал на коленях Даре, устаиваясь поудобнее – насколько позволяла его поза. Вероятно, к этой смеси унижения, покорности и беззащитности нельзя было привыкнуть до конца – и это тоже ему нравилось. Как и идея, что на этот раз Даре, скорее всего, будет щадить его куда меньше, чем обычно. Адриан расслабился – и пропустил момент, когда Даре рывком стянул с него штаны, так что воздух коснулся обнаженной кожи. Адриан удивлённо втянул воздух через стиснутые зубы. Он не сразу смог поверить, что все это происходит наяву, а не в его фантазии – а ладонь Даре уже соприкоснулась с его обнаженной кожей, хлестко, обжигающе и непривычно громко. Адриан дернулся от смущения – прикосновение чужой ладони к голым ягодицам ощущалось одуряюще интимно – но Даре, который сейчас вряд ли размышлял о его наготе, только придавил его талию сильнее, как будто он собирался убежать. - Нет уж, лежите, де Верни, - сказал он таким тоном, от которого у Адриана потемнело в глазах и сладко скрутило живот. - Я с вами ещё не закончил. И, наглядно подтверждая слова делом, принялся решительно наносить удар за ударом. Адриан стиснул зубы, чтобы не выдать свое удовольствие каким-нибудь неосторожным звуком – потому что Даре, вероятно, рассмеялся бы и прекратил его лупить, а ему совершенно не хотелось, чтобы раздражение Этьена разрешилось добродушным смехом. Шлепки по открытой коже не только ощущались гораздо ярче, чем обычно, они и звучали совершенно по-другому – громко, сочно и бесстыдно. Если бы это услышал кто-то из соседей, он бы сразу пришел к выводу, что за стеной кого-то шлепают – ошибиться в смысле этих звуков было невозможно. Адриан кусал губы и вцеплялся в покрывало на кровати, не в силах справиться с переизбытком новых ощущений. Его бедра терлись о штаны Даре, и Адриан вскоре поймал себя на том, что эти ерзанья сделались уже совершенно непристойными – то, что обычно происходило с ним вечерами, когда он размышлял о Даре наедине с самим собой, сейчас происходило прямо здесь – и Этьен явно понимал, что происходит, но не удивлялся и не возражал, и это было хорошо, поскольку Адриан, пожалуй, умер бы на месте, если бы Даре отреагировал на его поведение внезапной отстранённостью и замешательством. Когда боль усилилась настолько, что из горла Адриана начали вырываться глухие стоны и мычание, Даре выпустил его руку и остановился – надо думать, оценил цвет его кожи и решил, что ему уже хватит. Но сам Адриан так вовсе не считал – хотя зад уже полыхал от боли, ему совершенно не хотелось, чтобы Даре прекратил. Адриан мотнул головой, а, когда это не сработало, прогнулся в талии и жалобно захныкал. На осмысленную просьбу у него сейчас не оставалось ни сил, ни слов. Но Даре его понял – и, по счастью, не сказал – "Так вам и надо, де Верни!", а придавил ладонью его талию и продолжил размеренно и сильно шлепать по самому низу ягодиц. Адриан выгнулся на его коленях, беззвучно хватая воздух ртом, а потом, наконец, обмяк, закрыв глаза и тяжело, прерывисто дыша. - …Слезьте с меня и перекладывайтесь на постель, — сказал Этьен. Голос у него сел, как будто он охрип за эти минуты. Адриан бездумно подчинился, устроившись на боку. Этьен натянул на него штаны – сам Адриан про них забыл. Сейчас ему было плевать, как он выглядит. Все тело наполняла сладкая истома, зад горел, в голове было гулко, пусто и легко. Этьен сел рядом, посмотрел на него с непередаваемым выражением лица. Убрал прилипшие к его взмокшему лбу и вискам пряди. - Адриан. Если вы ещё когда-нибудь посмеете ударить меня книгой… - начал он – и замолчал, явно не зная, как закончить начатую фразу. - Больше никогда. Честное слово! – поспешно заверил Адриан. – На самом деле, в какой-то момент я страшно испугался – что, если после такого вы не захотите меня больше видеть? В глазах у Даре зажглись насмешливые огоньки. - И в какой момент вы испугались, де Верни? Когда чуть не порвали моего Катулла – или же когда толкались и пытались сделать мне подножку?.. Что на вас нашло, в конце концов? - Я… я не знаю, сударь, - соврал Адриан, поскольку обсуждать свои переживания было слишком неловко. Помянуть про пост, Адвент и благочестие Даре после недавней сцены казалось настолько же немыслимым, как говорить о том, как повлияло на Даре признание в любви. Этьен почти наверняка почувствовал, что он лукавит и просто уходит от ответа, но великодушно решил отложить эту беседу на потом. Адриан был ему за это благодарен. Когда он пришел на следующий день, Даре уже успел покончить с проверкой тетрадей – и, усевшись на кровати, читал книгу, опираясь о подушку, как о подлокотник кресла. Адриан подумал, что знакомство с ним явно идет Даре на пользу – до того, чтобы валяться с книгой на постели, жуя яблоко, как поступал сам Адриан, он еще не дошел, но все же стал больше заботиться о собственных удобствах. Адриан подозревал, что последние месяцы заставили Даре впервые в полном смысле ощутить, что у него есть _тело_, и что это тело тоже может уставать, чем-нибудь наслаждаться и чего-нибудь хотеть. - Не вставайте! - попросил Адриан. Даре, вероятно, посчитал, что он просит не беспокоиться из-за его прихода – и, признательно кивнув своему гостю в ответ на его «любезность», стал дочитывать главу. Но Адриан, думавший совершенно о другом, избавился от шляпы и плаща и, подойдя к его кровати, растянулся поверх покрывала, положив затылок на ноги Этьена, словно на подушку. Лежать на чужих коленях оказалось мягко и уютно – даже лучше, чем он представлял, когда эта идея пришла ему в голову. Адриан победно улыбнулся, глядя на лицо Этьена снизу вверх, и Даре кончиком пальца стукнул его по носу. - Я, если вы этого не заметили, читаю. Мне положить книгу вам на нос?.. - А вы не читайте... Вы и так вечно читаете! – дерзко заявил Адриан. Этьен невольно рассмеялся и сказал: - Да, мало вам досталось в прошлый раз. Стоит, наверное, исправить это упущение… Звучало это слишком ласково – не настоящая угроза, а попытка его подразнить, но Адриан все равно ощутил в низу живота приятное тепло. Вступавшее, однако, в некое противоречие с уверенностью, что после вчерашнего ему хватит одного удара, чтобы начать вопить благим матом – и отнюдь не от восторга. - Нет, спасибо!.. – буркнул он. Этьен насмешливо приподнял брови. Сдвинул в сторону край его пурпуэна и подол рубашки, погладил тёплыми пальцами по животу и рёбрам. Адриан затрепетал от этой непривычной ласки. - Вы уверены, что это вам решать?.. - спросил Даре, касаясь тонкой кожи на его боку намеренно щекочущим движением. Адриан чуть не подскочил – и судорожно прижал локти к рёбрам. - Не мне!.. - мгновенно сдался он. - Но, Боже, сударь, я и так после вчерашнего сижу с трудом!.. Даре усмехнулся. - Тогда не напрашивайтесь на добавку, - сказал он. - Если будете хорошо себя вести, я обещаю рассказать вам нечто интересное. Учитывая вашу любовь к "Амадису", вам должно понравиться... - Вы перечитывали Эшшенбаха? – поудобнее устраивая голову у него на коленях, спросил Адриан. - Должен предупредить вас, что забавные подробности про Гамурета и Анфису мне известны и без вас! - Это прекрасно, но сегодня я намеревался рассказать вам другую историю – о деве, ставшей рыцарем. - Как Брадамарта?.. - Если будете перебивать меня на каждом слове, то я и до завтра не закончу, - закатил глаза Даре. – Нет, не как Брадамарта… Та история, которую я собираюсь рассказать, гораздо необычнее сюжетов Ариосто... Собственно, она настолько необычна, что местами я не верил собственным глазам. Я просидел над ней всю ночь, хотя утром мне нужно было идти на занятия – а я, как вам известно, редко позволяю себе зачитаться даже самой интересной книгой так, чтобы идти в колледж с гудящей головой. Но в данном случае у такой безответственности с моей стороны были смягчающие обстоятельства – мне показалось, что эта история имеет отношения ко мне – а также к вам. - И кто из нас, по-вашему, напоминает деву-рыцаря?.. - не удержался Адриан. Даре вытащил руку, гладившую его тело под рубашкой, накрыл его рот ладонью и велел: - Заткнитесь, де Верни!.. Недавно мой коллега попросил меня перевести ему со старофранцузского один средневековый манускрипт. Судя по заголовку, это был "Гуон Бордосский", но на деле под обложкой оказалась только часть "Гуона" – и несколько его продолжений, содержанием которых никто, полагаю, не интересовался с того дня, как эта книга оказалась в Тринитэ. Сперва шла "Эсклармонда", после этого – история Флорана и Клариссы, ну а дальше текст переходил к истории о том, как Флоран потерял жену сразу после того, как она родила ему дочь. Ее супруг был безутешен, и, сколько его придворные не убеждали его в том, что он обязан вступить в новый брак и подарить стране наследника, король-вдовец был абсолютно непреклонен. И тогда они в недобрый час надумали использовать его любовь к покойной королеве в своих целях. Они предложили – вам нужно найти такую женщину, которая будет похожа на вашу покойную жену, и жениться на ней! Флорану, на беду, эта дурная мысль запала в голову. Он посмотрел по сторонам – и обнаружил, что его подрастающая дочь – почти точная копия покойной королевы. С головой у него к этому моменту, видимо, было уже неладно, потому что мысль о сходстве Иды с ее матерью довела короля до одержимости – и он решил, что ему следует взять в жены собственную дочь. Адриан издал удивлённое мычание. Даре кивнул. - Да, смелый ход для книги, переписанной средневековыми монахами. Но по сравнению с дальнейшими событиями это ещё пустяки... Так вот, Флоран испросил разрешения у Папы, а тот, вместо того, чтобы приказать ему выбросить его постыдный план из головы, не пожелал ссориться с полоумным королем и дал слишком расплывчатый ответ. Хотя понтификов, конечно, осуждают в любом случае – не дал Тюдору, сходившему с ума из-за отсутствия наследников, разрешения на развод с женой – тебя винят в расколе церкви, поставил наличие наследников на первый план – будешь отвечать перед Богом за потворствование кровосмешению... Поняв, что помощи от Церкви ждать бессмысленно, Ида бросилась за советом и за помощью к своей кормилице, и эта женщина повела себя куда разумнее и Папы Римского, и всех баронов Арагона – она не стала умствовать, а просто помогла Иде сбежать. Но девушки не разъезжают по дорогам в одиночку, так что Ида обрезала волосы, взяла отцовского коня и меч, и покинула дом под видом рыцаря. И это перевоплощение, наверное, открыло в ней какие-то новые качества и стороны, поскольку она обнаружила, что рыцарская роль ей и к лицу, и по плечу. Сперва она разогнала разбойников, с которыми не могли сладить местные сеньоры, а потом и вовсе в одиночку добралась до Рима и поступила на службу к королю Отону, причем отличилась там таким количеством военных подвигов, что король был в восторге от своего храброго вассала и решил вознаградить его самым естественным, по его мнению, способом – женив его на своей дочери. Тем более, что дочь Отона, принцесса Оливия, влюбилась в молодого чужеземца и всячески одобряла этот план. Даре давно убрал ладонь, но теперь Адриан молчал. - Тут автор мог бы начать тянуть время и изобретать разные проволочки, к которым обычно прибегают в таких случаях – если бы он, как авторы Комедии Дель Арте, собирался всего-навсего повеселить аудиторию историей с переодеваниями и обычно вытекающих из таких шуток недоразумений. Но идея автора – чье имя, к сожалению, мне неизвестно, – была в данном случае совсем в другом, так что задуманный Отоном брак был заключён, и Иду с Оливией повенчали. - И?! - выпалил Адриан. Но в этот раз Даре не посоветовал ему заткнуться, а ответил: - Роль новобрачного, понятно, поставила Иду в крайне затруднительное положение. Поскольку это рыцарский роман, то поначалу новоявленному мужу удалось сослаться на обет, из-за которого он должен соблюдать целомудрие, и первые пятнадцать дней они с женой делили общую постель, не касаясь друг друга. Но супруга Иды была в нее влюблена – и совершенно не желала примириться с таким положением вещей, так что пятнадцать дней спустя Иде все-таки пришлось во всем признаться и сказать Оливии, что ее муж – вовсе не муж. И тут Оливия дала самое удивительное доказательство любви, которое можно представить в этих обстоятельствах – она не только не изъявила желание раскрыть обман перед своим отцом, но и не заявила, что Ида должна бежать и предоставить ей освободиться от этого безнадёжного для нее брака. Она обратилась к Иде с утешением и изъявила полную готовность оставаться с ней и считаться ее женой, зная о том, что ее муж был женщиной. Дальше, понятно, должно было произойти что-то драматическое, так как в противоположном случае они могли бы скрывать эту тайну достаточно долго, а подобные истории не терпят пауз. Так что их беседу подслушал слуга, который сразу же помчался к королю Отону доносить о том, что слышал, надеясь получить награду за свое усердие. Отону, тем не менее, трудно было поверить в то, что он мог быть настолько слеп, чтобы выдать свою дочь за женщину, поэтому он сомневался в том, стоит ли принимать донос на веру. Чтобы испытать своего зятя, он пригласил его искупаться вместе с ним в дворцовых банях – и поклялся, что, если рассказы слуги подтвердятся, то он казнит на костре и дочь, и зятя, как прелюбодеек и сообщниц во грехе. Себя он соучастником, как видно, не считал, хотя по-королевски отмахнулся от попыток Иды отказаться от предложенного брака… Узнав о грозящей им опасности, Ида с супругой принялись молиться о спасении, так как избавить их от смерти теперь могло только чудо. И чудо действительно случилось. Ангел явился королю и запретил ему подвергать храброго и безупречного вассала таким испытаниям. При этом он сказал Отону, что жить ему остаётся только восемь дней, а его дочь с супругом этой ночью зачнут сына, который станет таким же славным рыцарем, как и его отец. И, в самом деле, по воле Бога Ида в тот же вечер сделалась мужчиной, и их брак с Оливией был долгим и счастливым. - Нич-чего себе, - пробормотал Адриан. - Я же вам говорил, что вам понравится, - сказал Даре. И с лёгкой улыбкой добавил - ...Хотя Ле Грандье, конечно, пришел в ужас. Он даже не захотел, чтобы я, как мы договаривались, перевел эти тексты со старофранцузского, и забрал у меня «Гуона», справедливо опасаясь, что я стану делать выписки… А теперь поднимайтесь – я хочу налить себе стакан вина. - Всё-таки хорошо, что вы столько читаете, - задумчиво произнес Адриан, когда они уже сидели за столом. - В Верни я думал, что вас должна возмущать сама идея, ну... об отношениях между мужчинами. Хоть мы и ездили верхом, и я подозревал, что вы учились фехтованию, вы казались похожим на священника. Даре внезапно рассмеялся. - Вы всё-таки удивительно наивны! Полагаю, что прелатов Римской церкви отношения между мужчинами как раз должны смущать гораздо меньше, чем кого-нибудь другого. Жизнь в Клермоне в этом смысле мало отличалась от мужских монастырей. Невозможно собрать в одном дортуаре толпу мальчиков и юношей в расцвете сил – и не получить то, что называют содомией. Глаза Адриана распахнулись. - А вы тоже...? - Нет, - сказал Этьен, и закатил глаза с видом шутливого отчаяния. - Вы вообще способны думать хоть о чем-нибудь, кроме меня и моей личной жизни?.. Я, как вы уже могли заметить, человек не слишком темпераментный. Физическое воздержание никогда не было для меня особенной проблемой. В отличие от многих моих товарищей. Но тут необходимо разделять не связанные между собой вещи. Одни мальчики пускаются в эксперименты со своими сверстниками от того, что просто-напросто боятся подступиться к женщинам. Кроме того, в определенном возрасте юношам просто нечего им предложить. Девочками и девушками из порядочных семей в принципе можно только любоваться – протянуть к ним руку тебе никто не позволит. Ну а девушкам... ну, скажем, менее суровых правил... мальчики не интересны. Их интересуют взрослые и щедрые любовники. И в этом смысле та неловкая возня, которую порой можно было застать вечером в коридорах – в дортуаре мы все время находились под надзором нашего префекта, – представляла собой просто жест отчаяния. Полагаю, то же самое можно увидеть в любом месте, где мужчины вынуждены вести жизнь без женщин – будь то в армии, в монастыре, на кораблях или в тюрьме. Подобное явление не вызывает отвращения – оно, скорее, вызывает жалость. Кроме этого, в Клермоне можно было наблюдать ещё две прямо противоположных вещи. Первая – это попытки некоторых взрослых юношей (и даже, к сожалению, префектов спален) домогаться к мальчикам помладше – авось, те будут слишком растеряны, чтобы протестовать, или прельстятся теми выгодами, которые можно получить, приобретя такого покровителя. Вот это, к сожалению, самый позорный – и самый распространенный порок некоторых высокопоставленных прелатов нашей святой церкви и любых духовных орденов. Конечно, от мирян такие вещи обычно стараются скрывать, но то, что удовлетворение чьей-нибудь похоти – обычный путь наверх и шанс сделать карьеру, для церкви верно точно так же, как и для мирских кругов. Если лорд Бэкингем стал вторым человеком в Англии благодаря тому, что был любовником короля Якова, то почему, собственно, в церкви и религиозных орденах дела могли бы обстоять иначе? Ряса и духовные обеты никого не делают святым... И, наконец, бывали случаи, когда ни злоупотребления, ни власть, ни принуждение, ни даже безысходность или плотский голод не играли важной роли в связях, которые мне довелось наблюдать. Для наставников такие мальчики выглядели близкими друзьями, их товарищи тоже предпочитали считать это дружбой. Если кто-то и подозревал, что дело тут не только в этом, все старались не присматриваться слишком пристально – вам это может показаться странным, но на самом деле никому не хочется скандала. Один раз мы с моим другом, Ангерраном Ноайе, застали двух таких "лучших друзей" в оконной нише. Мой приятель Ноайе был балагуром, каких поискать – в способности болтать всякие глупости он дал бы фору даже вам. Но ни в тот вечер, ни когда-нибудь потом он ни намеком не упомянул о том, что мы с ним видели. И так поступали все, включая, полагаю, даже наших менторов. Это может показаться странным, но на практике чей-нибудь эгоизм и нежелание лишних проблем порой приводят к более нравственному решению, чем нетерпимость и стремление к искоренению чужих пороков. Кстати говоря, я тоже постарался выбросить все эти свои наблюдения из головы и никогда не возвращался к ним. Я просто сделал вид, что ничего этого не было. Но за последний год, когда я каждый день имел перед глазами _вас_, я вспомнил множество вещей, которые когда-то просто предпочел сложить в самый дальний и темный угол своей памяти, как люди складывают разный хлам в чулане и на чердаке. И это, между прочим, любопытный факт. Впору спросить себя, почему люди позволяют себе помнить про Ахилла и Патрокла, но стараются забыть о живых людях, которых им доводилось видеть в своей повседневной жизни? Может быть, всем кажется, что связь Ахилла и Патрокла, в отличие от мальчиков в оконной нише колледжа Клермон, ничем не угрожает нашей жизни?.. И тогда впору задать себе вопрос – а чего мы боимся?.. Адриану это рассуждение Этьена показалось неожиданным. В его глазах все выглядело просто – Даре был хорошим человеком и куда лучшим христианином, чем он сам. И, здраво рассуждая, от общения с Даре он всегда становился лучше, а не хуже. Бросил играть в карты и болтать о всяких пустяках, злословя об общих знакомых или бездумно повторяя гадости о женщинах, евреях, буржуа и лавочниках – словом, людях, чья заведомая беззащитность превращала их в удобные мишени для насмешек и презрения. Обсуждал книги вместо глупых сплетен. Духовник сказал бы, что он предается греху похоти – но он и раньше предавался похоти, однако в его любовных интрижках не было места ни любви, ни верности, и он отнюдь не собирался жертвовать своим комфортом ради кого-то из своих женщин, а Этьена он _любил_ – искренне, трепетно и глубоко. Так что Адриан отказывался понимать, почему к его прошлым прегрешениям следует относиться снисходительно, а его отношения с Даре считать чем-то ужасным. _Его_ личный здравый смысл говорил ему, что отношения, которые делают человека лучше, чем он был без них, не могут быть грехом. Но что мог в его положении сказать себе кто-то вроде Даре – этого Адриан не знал. - Ну, полагаю, люди думают, что всякие античные истории вроде Ахилла и Патрокла – это всё-таки языческие времена, так что они не могут угрожать спасению души, - сказал он, наконец. - Спасение души… - задумчиво сказал Даре, как будто они обсуждали абстрактную философскую задачу. – Может быть, привычка к постоянному разбору текстов сделала меня плохим христианином – но я бы сказал, что вопрос о спасении души вообще выглядит не таким однозначным, как его изображают проповедники… Ветхий завет я предлагаю сейчас отложить. Там речь идёт о многоженстве, рождении детей от рабынь и о многих других вещах, которые показывают, что правила Ветхого завета к христианству в принципе не применимы. Остаётся Павел… Павла трудно назвать беспристрастным человеком – слишком уж бросается в глаза, что каждый раз, когда он начинает рассуждать о плотских связях, раздраженный человек в нем тут же берет верх над богословом. Христос не особо интересовался чужой плотской жизнью, не делал какого-то заметного различия между мужчинами и женщинами, не дал побить женщину камнями и говорил о пороках, не имеющих ничего общего с плотскими искушениями. Павел постоянно говорит о плоти, женщины его буквально раздражают – потому что ввергают в соблазн, и он смотрит на них, как на врагов, которых следует сделать как можно незаметнее и безопаснее. Пускай молчат, пусть покрывают голову или стригутся налысо, пускай как можно меньше заставляют мужчин вроде Павла замечать себя и подвергать угрозе свое благочестие… Поэтому должен признаться, что в вопросах плотских чувств я не могу смотреть на Павла, как на учителя – я вижу человека, который с собой-то в этом отношении не может разобраться, и поэтому не должен был бы браться в этом отношении учить других, особенно если учесть, что его проповедь так сильно контрастирует с заботами и интересами Христа. Прибавьте к этому ещё и то, что, говоря об отношениях между мужчинами, Павел видел вокруг себя те формы, которые это принимало в Риме – оргии и мальчики-рабы, которых их господа используют ради удовлетворения собственной похоти. Это, конечно, тяжкий грех, тут спорить трудно – но Павел судил примерно так же, как я рассуждал о поведении отца Жерома в колледже. Он лгал и проявлял жестокость к слабым – вы пришли и попросили. Я считаю, что это меняет все… Когда Адриан пришел к Даре, солнце бросало на верхние этажи домов последние оранжевые отблески. Пока они беседовали, за окном совсем стемнело, и лицо Даре, сидевшего спиной к камину, сделалось почти неразличимым в полумраке. Этьен взялся было за подсвечник, но тут же отставил его в сторону и тряхнул головой. - Думаю, хватит на сегодня богословских разговоров… Поднимайтесь, де Верни, пойдемте ужинать! Мой сосед-аптекарь вчера столкнулся со мной на улице и прожужжал мне все уши тем, какие в «Шантеклере» фрикадельки из телятины с гусиным жиром. Тогда его восторги показались мне смешными, но сейчас я начинаю чувствовать, что это в самом деле соблазнительно. Пока не начался Адвент, пойдемте, предадимся вместо еретических бесед чревоугодию… Насколько мне известно, это менее тяжелый грех. Даре поднялся на ноги, но Адриан, которого упоминание Адвента выбило из колеи, замешкался – хотя идею насчет фрикаделек на гусином жире он всецело одобрял. - Помните, вы вчера спросили у меня, что на меня нашло?.. – начал он нерешительно. - Да, я смутно припоминаю что-то в этом роде, - иронически сказал Даре. Но Адриан проигнорировал его насмешку и сказал: - Я думал про Адвент. С тех пор, как мы… как я сказал вам, что я вас люблю, а вы ответили, что тоже меня любите, вы стали… мягче. Обращались со мной, как с какой-то драгоценной вещью. Причем в чужом доме. Когда любоваться можно, а руками лучше без разрешения не трогать. И это, конечно, было очень мило, но я думал, что потом начнется пост – и нужно будет ждать до Рождества. А это слишком долго! Этьен хмыкнул. - Каждый раз, когда вас что-то беспокоит, и вы не можете разобраться с вашими чувствами, страдаю почему-то я!.. – заметил он. – История с моей «любовницей», из-за которой вы когда-то влезли в мою комнату, вас явно ничему не научила… Хорошо, допустим, вы считали дни до начала поста и выходили из терпения. Но почему вместо того, чтобы обсудить со мной эти мысли, вы решили стукнуть меня книгой по затылку? Неужели трудно просто попросить?.. - Честное слово, сударь, я все понял! – сказал Адриан, радуясь, что Даре смотрит на вчерашний удар книгой так же, как на его выходку с тетрадью – то есть как на что-то, относящееся к прошлому и в целом не особо важное. – Я буду просить словами. Если вы хотите, в следующий раз я буду просить вас о каждом ударе. Хотите – на латыни? Amabo. Iterum… - Какой разврат, - пробормотал Даре, явно с трудом удерживая смех. Он даже прикусил губу, и Адриан решил, что это добрый знак. - Вы правы, слишком разговорный вариант… прошу прощения. Тогда – «Quaeso. Iterum», - предложил Адриан. Даре не выдержал – и рассмеялся. - Вы невыносимы... Ладно, я вас понял. Обещаю, я уделю вам внимание до наступления Адвента. На то, чтобы сдержать свое обещание, у Даре оставалось меньше двух недель, так что воскресенья Адриан ждал с особенным нетерпением. К несчастью, от необходимости посещать дом Дессо его никто не избавлял, так что, побывав утром на воскресной мессе, Адриан вздохнул – и, покоряясь неизбежности, отправился к Гийотьер, чтобы участвовать в воскресном праздничном обеде. Само по себе это мероприятие могло бы быть даже приятным – все участники обеда ему нравились, да и кормили в доме у Дессо прекрасно – но для Адриана, мысленно подсчитывавшего, сколько часов ему удастся провести с Даре, прежде чем его единственный свободный день закончится, это украденное у них время было пыткой. Из-за десерта и застольных разговоров начавшийся в пристойные двенадцать часов обед затянулся почти до четырех. С Гийотьера обратно на улицу Сен-Жан Адриан спешил так, как будто опаздывал на пожар. Мост возле Гийотьера оказался перегорожен крестьянскими телегами, и Адриан сообразил, что это жители ближайших поселений разъезжаются с воскресного рынка, распродав привезенные лионцам овощи, сыры и яблоки. Но его самого это внезапное препятствие вывело из себя, поскольку он и так последний час сидел, как на иголках, давясь бланманже и думая о том, когда уже все соберутся встать из-за стола и можно будет, наконец, откланяться. Едва обед закончился, как Адриан вскочил из-за стола и стал прощаться, сокрушенно поминая о бумагах, с которыми ему якобы нужно закончить к понедельнику. Дессо, наверное, считал его патрона настоящим кровососом, потому что Адриан ссылался на добрейшего Сюрсье всегда, когда необходимо было побыстрее улизнуть, оставив поле боя де Лонэ и Шатийону. Вслух он поносил чёрствость и педантизм Сюрсье, который якобы совершенно задушил его своими поручениями – и при этом мысленно благодарил Сюрсье за то, что его именем всегда можно было воспользоваться, как щитом, и даже думал, не купить ли своему начальнику бутылку любимого Сюрсье хереса в качестве извинения за то, что он из раза в раз поносит Сюрсье за его спиной. В общем, после этой задержки де Верни просто не мог заставить себя сделать крюк и дойти до соседнего моста, так что он начал, чертыхаясь, протискиваться прямо между крестьянскими телегами, измазав пылью и мукой воскресный пурпуэн. Торговцы из числа крестьян удивлённо смотрели на молодого дворянина в щегольской одежде, который, отцепив шпагу, боком пробирался между их мулов, тачек и повозок. Выглядело это, надо думать, в самом деле странно, но Адриану было все равно. Едва прорвавшись через мост, он снова прицепил к поясу шпагу и, придерживая шляпу, бросился бежать. Ноги у него были крепкими, а навык каждый день взбегать по крутой лестнице в доме Даре явно пошел на пользу его лёгким, потому что от моста через Рон до улицы Сен-Жан он добежал, почти не запыхавшись. Он схватился за ручку двери, рванул ее на себя – и едва не ударил створкой оказавшегося рядом человека. - Извините, сударь, - пробормотал он, посторонившись – и только потом сообразил, что человеком, с которым он столкнулся у дверей, был вышедший из дома за покупками Даре. Судя по корзине с бутылкой вина, сырной головкой и завёрнутой в промасленную бумагу копчёной курицей, Даре успел зайти и к мяснику, и к бакалейщику, а судя по прижатой локтем книге – выйдя за продуктами с корзиной и готовясь угостить его воскресным ужином, Этьен всё-таки не сумел сдержаться и прямо с корзиной завернул в книжную лавку. Осознание, что Даре тоже шел домой, немного примирило его с тем, что он освободился с таким опозданием. Если, придя раньше, он все равно не застал бы Этьена дома, то злиться на слишком затянувшийся обед не было смысла. - Врываясь куда-нибудь с таким лицом, надо кричать "Дени Монжуа", - съязвил Даре. - И… Боже правый, что с вашей одеждой? Адриан глупо заулыбался, радуясь, что чуть не получивший створкой двери в лоб Этьен пребывал в ироническом и слегка раздраженном настроении, которое он так любил. Если Даре считает, что он ведёт себя неприлично, сломя голову носясь по городу и налетая на прохожих, то пускай займётся исправлением его манер. Адриан был совсем не против. - Чего вы на меня так смотрите?.. - непонимающе спросил Даре. - Я страшно рад вас видеть, сударь, - совершенно искренне ответил Адриан. Даре не выдержал и фыркнул. - Заходите. В глубине души Этьен был рад, что он столкнулся с Адрианом у дверей. Задержись он чуть дольше, Адриан поднялся бы наверх один – и Этьен упустил бы крайне занимательное зрелище. После их разговора про Адвент Даре сделал пару покупок, которые дожидались Адриана наверху, и ему совершенно не хотелось пропустить момент, когда де Верни их увидит. Разумеется, прежде всего юноша обнаружил тонкий хлыст для верховой езды, довольно вызывающе лежащий на столе. Глаза Адриана расширились. Он явно понял, что это такое и как именно такой предмет мог появиться на столе Даре, который не ездил верхом. Кадык на его шее дернулся, щеки залил предательский румянец. Он протянул руку к хлысту, но в самую последнюю секунду замешкался и неуверенно посмотрел на Даре. - Можно?.. - Можно, конечно, - слегка усмехнувшись, подтвердил Этьен. Адриан взял игрушку в руки осторожно, словно хлыст был чем-то хрупким, хотя твердая самшитовая рукоять, длинный и гибкий прут в оправе темной кожи и плоский кожаный язычок на кончике хлыста, по мнению Даре, смотрелись очень даже прочно и добротно. - Это мне? – небрежно, с напускной веселостью осведомился Адриан. - Вы, как всегда, ошиблись с падежами, де Верни, - сказал Даре с сухой, "преподавательской" усмешкой. - Это не "вам", это "для вас". Адриан покраснел, как рак. - И вы… намерены использовать его сегодня – вместо розги? - спросил он. Даре подумал, что он очень любит этот его тон – разом доверчивый и выражающий опаску. - Не спешите, де Верни. Как я уже сказал, вы выглядите так, как будто вы обтерли плечами стены во всех трабулях города. Поэтому сперва снимите пурпуэн и приведите его в порядок. Щётку я вам дам. Глаза Адриана возмущённо вспыхнули. Должно быть, обращаться к таким прозаическим вещам после того, как Этьен раздразнил его воображение нарочно купленным хлыстом, казалось ему исключительно несправедливым и вообще издевательским. - Но, Даре!.. - "Но" что? - посмотрев на него в упор, спросил Этьен. Де Верни опустил глаза. - Ничего, сударь. Этьен подал ему щётку, которой обычно чистил собственное платье. - Приступайте. Де Верни рывками стянул с себя пурпуэн, рухнул на стул и принялся яростно тереть щеткой пыльные разводы на рукавах. Правда, где-то через полминуты до него дошло, что, если он сделает дело наспех, то Этьен просто заставит его все переделывать, и времени это займет ещё больше, так что он начал действовать более внимательно и аккуратно. В процессе Адриан заметно успокоился. "Готово, сударь" - сказал он, метнув на Этьена быстрый взгляд и тут же снова опустив глаза. Может быть, опасался, что, если его поведение покажется Этьену вызывающим, то тот придумает ему ещё какое-то задание. - Хорошо, - похвалил Даре, забрав у него пурпуэн и поднимаясь, чтобы повесить его на гвоздь. - Теперь снимайте штаны и кальсоны. - А чулки с рубашкой? - ляпнул Адриан быстрее, чем успел опомниться и прикусить себе язык. Даре с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. - Я сказал, штаны и кальсоны, де Верни. Честное слово, вас, по-моему, не этим тонким хлыстиком надо было лупить, а раздобыть для вас fouette de chasse. В жизни не видел человека, поведение которого больше заслуживало порки. Адриан фыркнул, маскируя за этим смешком свое смущение, но по его раскрасневшимся щекам было понятно, что он наслаждается происходящим. Он быстро разделся до рубашки, и даже по собственному побуждению сложил вещи на стуле – аккуратно, в совершенно чуждой для себя манере. Даре мысленно поздравил себя с правильным решением. Он помнил, что в тот раз, когда он предложил де Верни переодеться в сухое после дождя, и в другой раз, когда Адриан решил искупаться в Соне, тот нисколько не стеснялся своей наготы – даже наоборот, ему определённо нравилась идея показаться Даре в таком виде. Адриан вел себя, как человек, который ясно сознаёт, что он красив и ему нечего стесняться – и, надо признать, выглядел он действительно великолепно: молодое, сильное, гибкое тело, находящееся в расцвете юности и красоты. Светлая кожа, почти полное отсутствие волос на животе и на груди, за исключением мягких, золотисто-русых завитков в паху. Неудивительно, что Адриан был только рад возможности продемонстрировать себя Даре! Какому же влюблённому не хочется, чтобы объект его любви оценил его внешность по достоинству... Следовательно, для сцены наказания нагота подходила плохо. Если Адриан желает чувствовать себя в чужой власти и испытывать беспомощность и стыд, не стоит потакать его тщеславию. Рубашка, едва покрывающая бедра, и нелепые в отсутствии штанов чулки будут напоминать о том, что он раздевается не для того, чтобы им любовались. Судя по неуверенности в жестах Адриана и тому, как он, стремясь предвосхитить желания Даре, сложил свою одежду безо всяких просьб и понуканий, тактика оказалась действенной... - Вытяните руки, - приказал Даре. Адриан сделал шаг ему навстречу и доверчиво вытянул руки – ладонями вверх, как будто ожидал, что Даре намерен опробовать хлыст парой ударов по ладоням, прежде чем велеть ему нагнуться над столом. Даре помимо воли улыбнулся, тронутый этой покорностью, и мысленно сказал ему – нет, де Верни, не угадали!.. Адриан всегда был склонен концентрировать свое внимание на чем-нибудь одном, а уж сегодня, обнаружив на столе купленный Даре хлыст, конечно же, перестал видеть что-нибудь кроме него. Лежавший на каминной полке шарф он просто не заметил, даже несмотря на его яркий цвет, который, с точки зрения Этьена, слишком сильно выделялся среди остальных предметов в его комнате. Даре взял невесомую полоску голубого шелка и, соединив запястья Адриана, приложил к ним мягкую, приятную на ощупь ткань. В начале он рассчитывал выбрать что-то более темное, но этот шарф подкупил его сходством своего оттенка с цветом неба в солнечный весенний день, и Даре уже не хотелось смотреть на какие-то другие ткани. Торговец, понятно, тут же начал уверять, что это замечательный выбор – такой шарф будет чудесно смотреться и в качестве кушака, и в виде перевязи, а в ветреный день его можно носить на шее! Все это, безусловно, было правдой, но лучше всего, по мнению Даре, этот голубой шелк смотрелся на широких, загорелых и крепких запястьях Адриана де Верни, которые сейчас, соединённые и связанные вместе, выглядели удивительно беспомощно, несмотря на силу и цветущее здоровье их хозяина. - Не туго?.. - с улыбкой спросил он Адриана, который застыл на месте и, казалось, провалился в свои ощущения слишком глубоко, чтобы осознавать, что происходит. - Нет! - словно очнувшись, отозвался тот. - Совсем не туго, сударь. Очень приятная ткань. Боюсь, вы здорово потратились, чтобы меня порадовать. - Мои расходы - не ваша забота, де Верни. Не забывайте, что я радую себя не в меньшей степени, чем вас... Попробуйте развести руки. Хочу убедиться, что узел надёжный. Адриан напряг запястья, но узел, конечно, выдержал. Ему, должно быть, стало любопытно, потому что он тут же из чистого упрямства предпринял ещё одну попытку - в этот раз всерьез, до проступающих под кожей вен - но ткань не поддалась. - Что вы хотите, де Верни! Это лионский шелк, - сказал Даре со снисходительной усмешкой. - Думаете, что лионские ткачи зря известны во Франции и за ее пределами?.. А теперь - подойдите к кровати и ложитесь на живот. Адриан опёрся на связанные руки и тяжело опустился на матрас ничком. Рубашка от этого движения сползла наверх, и Адриан, который не мог поправить ее связанными руками, сделал нервное движение всем телом, чтобы развернуть задравшийся подол. - Не трудитесь, это совершенно лишнее, - с невольной ноткой юмора сказал Даре – и, подойдя к лежащему на его кровати де Верни, задрал его рубашку ещё выше, к самым рёбрам. Адриан жалобно выдохнул – и Даре, не сдержавшись, на секунду присел рядом. Ласково погладил тонкую светлую кожу на его талии, тронул подушечкой большого пальца ямочку не пояснице. Рука дразняще остановилась там, где начинались холмики двух ягодиц, и Адриан попытался сдвинуться вперёд, явно прося о ещё одном ласковом прикосновении. - Я, вообще-то, собирался вас отлупить, де Верни. И все ещё собираюсь... - глядя на мягкие русые завитки волос на его шее, сообщил Даре. - Да, сударь. Но, пожалуйста... - невнятно пробормотал Адриан, уткнувшись носом в связанные руки. Даре вздохнул – и всё-таки позволил руке опуститься вниз. Оглаживая круглые, теплые ягодицы Адриана, он подумал, что мальчишка всегда вил из него веревки. Но, надо признать, соблазн и в самом деле был велик. Кожа под его пальцами казалась бархатистой, и ее действительно хотелось трогать и исследовать – не только шлёпать, но и нежно гладить, как сейчас. Адриан перестал сопеть и дышал совсем тихо, млея от его прикосновений. - Хватит с вас, де Верни! А то вы, того и гляди, заснёте! – с усмешкой сказал Этьен. И, подкрепив свои слова звонким шлепком, поднялся на ноги. Взял хлыст, оставленный им на столе, на пробу взмахнул в воздухе. Адриан вывернул голову, жадно следя за каждым его жестом. - Отвернитесь, - приказал Даре, решив, что неизвестность обостряет ощущения. - Это нечестно!.. - пробормотал Адриан, хотя и выполнил его приказ, уткнувшись лбом в подушку. - Почему? – удивился Этьен. - Мне нравится смотреть на вас с этим хлыстом в руках. Когда прикажете на это любоваться, если не сейчас? Вы же не будете держать его в руках, когда мы сядем ужинать… Хотя вам бы пошло. - Я бы, на вашем месте, воздержался от ваших обычных шуточек в такой момент, - сказал Даре, касаясь кончиком хлыста той ягодицы, которую он нежно оглаживал полминуты назад. - Какие шутки? Это комплиме...! - Адриан поперхнулся, ощутив резкий щелчок хлыста. – О, ч-черт!.. - Вы сегодня явно в настроении ухудшать себе жизнь, - констатировал Даре, сопровождая это замечание двумя шлепками, нанесёнными практически без пауз. Кожаный язычок на кончике хлыста оставлял на коже Адриана короткие розовые росчерки. Выглядели они довольно безобидно, но Адриан поскуливал, дрыгал ногами и вертелся, а потом даже заколотил ногами по матрасу. Даре мысленно напомнил сам себе, что розгой и линейкой он бил юношу через штаны с кальсонами, а это, вероятно, было куда менее чувствительно, чем удары по голой коже. Он остановился. Тронул кончиком пальца один из следов на бедре де Верни. На ощупь они выглядели так же безобидно, как на вид – просто слегка припухшая полоска. - Вы в порядке, де Верни? Мне продолжать? - на всякий случай всё-таки осведомился он. - Как... как сочтёте нужным, сударь, - пробормотал Адриан, который только что ерзал и хныкал так, как будто бы не мог больше терпеть ни секунды дольше. Даре усмехнулся. - Я вас не узнаю, де Верни. Видимо, мы, наконец-то, нашли подходящий инструмент... Посчитаете мне до десяти? - Да, сударь, - с готовностью отозвался Адриан. Этьен рассудил, что ему вовсе не было _настолько_ больно – просто темперамент де Верни плохо справлялся с быстрой серией ударов. Эмоции и ощущения наслаивались друг на друга и делались нестерпимыми. Так что идея со счетом была хороша – так Адриан, помимо соблазнительной в его глазах идеи послушания и дисциплины, получит нужные ему паузы. - …Decem, - сказал Адриан, со всхлипом втянув воздух. Отдельные удары ощущались ярче – кажется, Даре и в самом деле бил сильнее, чем когда покрывал его кожу серией быстрых шлепков. Но терпеть такую размеренную порку было проще. - Хорошо, - сказал Даре. – Вы молодец. Он отошел – но не к столу, а к умывальнику. До слуха де Верни донесся всплеск воды и звук отжатой ткани. Хотелось поднять голову и посмотреть, чем занимается Этьен, но голова казалась чересчур тяжелой, и двигаться было лень. Тело, которое несколько последних минут то напрягалось от боли, то расслаблялось, больше не желало подчиняться своему хозяину. Впрочем, долго раздумывать, что делает Даре, ему не пришлось, потому что Этьен вернулся к кровати и положил на его горящий от ударов зад что-то прохладное и мокрое. Адриан понял, что он намочил в кувшине свой платок. Теперь этот платок накрывал его горящие ягодицы, как компресс, и контраст между горящими полосками на коже и прохладой влажной ткани был таким приятным, что Адриан глухо, благодарно замычал. Прохлада медленно растекалась по коже, превращая болезненный жар в ровное глубокое тепло. Потом матрас слегка прогнулся – Даре сел на край кровати, и Адриан почувствовал его бедро рядом со своим боком. Адриан даже не помнил, что он связан, пока Даре не взялся развязывать его: распутал узел на его руках и бережно растер его запястья – как будто бы от мягкого шарфа могли остаться какие-то следы. Адриан опустил голову, прижимаясь лицом к его руке. Ему было безбожно хорошо. Мокрый платок как будто втягивал пульсирующий под кожей жар, а Даре, запустив пальцы ему в волосы, задумчиво массировал ему затылок. Через несколько минут Даре убрал влажную ткань. Воздух коснулся обнаженной кожи – теплый и сухой – а потом Даре осторожно опустил его рубашку и укутал Адриана в покрывало. Вставать и идти за его кальсонами Этьену явно было лень. Адриан не возражал. Лежать на постели Этьена, завернувшись в его покрывало, было удивительно приятно. Адриан давно пришел в себя, но вставать ему не хотелось, и Даре его не торопил. Он до сих пор чувствовал полоски, которыми хлыст Даре расписал ему зад и верхнюю часть бедер, но лёгкое жжение и боль в местах ударов были совершенно не такими острыми, как в тот момент, когда щелчки хлыста по коже заставляли его ёрзать и пытаться увернуться от ударов. Мысли о своей реакции до сих пор вызывали легкое смущение, но Адриан мысленно отмахнулся от него, сказав себе, что перед Даре глупо корчить Муция Сцеволлу. Этьен для того и уложил его на кровать, а не велел нагнуться над столом, чтобы он мог расслабиться… и Адриан готов был биться об заклад, что в глубине души Даре получал удовольствие от его избыточно бурной реакции. Обвившись вокруг севшего на край матраса Этьена, он некоторое время просто наслаждался ощущением тепла чужого тела, щуря полусонные глаза, а потом подтянул к себе его ладонь, и одну за другой перецеловал костяшки чужих пальцев. Даре ласково и чуточку насмешливо смотрел на него сверху вниз. - Я вижу, вы довольны, де Верни, - заметил он. - Очень. Спасибо, сударь, - пробормотал Адриан, целуя выступающую на запястье Даре косточку. Это, наверное, было чувствительное место, потому что пальцы у Этьена дрогнули. "А вот через неделю я так сделать уже не смогу. Проклятый пост!.." – подумал Адриан, но в нынешнем довольном, разморенном состоянии досада тоже вышла безучастной и почти ленивой. Ну, а если выйдет так, что он и после наступления Адвента будет вспоминать петлю из шелка на своих запястьях и чужую теплую ладонь на своих ягодицах, то Господь наверняка его простит. Не мог же Бог всерьез сердиться на него за то, что ему двадцать лет и он гораздо темпераментнее, чем Этьен!..