Longe a perfecto

Сад, примыкающий к дому Дессо, был вдвое больше, чем в самых богатых домах на Presque Île, где обитал сам Адриан – земля на этом берегу была значительно дешевле. Посещая дом Дессо, Адриан быстро обнаружил, что его "невесте" нравилось гулять по тропинкам этого запущенного сада даже в самую неподходящую погоду. Де Верни, как добросовестный поклонник, неизменно выражал желание ее сопровождать. Если снаружи было ветрено и холодно – он просто подавал ей теплый плащ, прежде чем предложить девушке руку, и месье Дессо с женой обменивались быстрыми улыбками, считая, что молодым людям хочется побыть наедине. В начале их знакомства Адриан предполагал, что прогулки по саду – просто ещё один светский ритуал, точно такой же, как обеды в воскресенье. Но он быстро осознал, что дело тут совсем не в этом. Когда Агнесс тянула его в сад, ею руководило побуждение скрепить их зарождавшуюся дружбу, поделившись чем-то важным. Это было для нее так же естественно, как для Этьена – говорить о книгах. Урсулинки, обучавшие Агнесс, привили ей любовь к растениям. После занятий девочки работали в саду или на монастырском огороде – причём это дело, судя по всему, нравилось им не меньше, чем игра на арфе и спинете в музыкальном зале. И теперь вернувшуюся в родной дом Агнесс переполняли планы и идеи относительно того, как применить полученные знания на новом месте. Для Адриана эти ее увлечённые рассказы стали окном в совершенно незнакомый ему мир. Хотя он вырос по соседству с виноградником, а к его дому прилегал фруктовый сад, сам Адриан воспринимал фруктовые деревья и грядки за домом исключительно как часть привычного пейзажа. Настоящий интерес у него вызывала разве что возможность оборвать созревший виноград или устроить набег на клубничную грядку – к вящему негодованию Бернара, обнаружившего, что созревших ягод, которые он намеревался гордо предъявить госпоже де Верни, уже и след простыл. Так что Адриан удивлялся, когда Агнесс принималась рассуждать о том, на каком расстоянии друг от друга следует сажать плодовые деревья, или деловито замечала, что попытка госпожи Дессо вырастить тыкву на длинной грядке возле северной стены была обречена на неудачу – почва здесь неподходящая для тыквы. Сколько не раскидывай навоз, тыква в таких условиях будет хиреть и не окупит вложенных усилий. Ее надо было бы высаживать на южной стороне, где земля мягче и жирнее, но на это Papa в жизни не согласится – не захочет, чтобы тыква красовалась на глазах у всех, кто посещает его дом. Дессо не был снобом, но и эпатировать людей крестьянским практицизмом и презрением к условностям не рвался. Но больше всего энтузиазма у Агнесс вызывала мысль устроить рядом с домом нечто вроде их монастырского садика с лекарственными травами. Ничего опасного и редкого – мелисса, узколистная лаванда, розмарин, иссоп, календула... "В Валансе у сестры Терезы были даже наперстянка и опийный мак. Но я не представляю, где их взять. На рынке их не купишь, это точно. А если я попрошу Луизу послать мне семена наперстянки, то они запаникуют и решат, что я хочу кого-то отравить!.. – Агнесс выпустила локоть Адриана, стянула перчатки и, присев на корточки, показывала ему место, где ей хотелось разбить свою лекарственную грядку. Незаметно для себя увлекшись, она начала втыкать в землю самшитовые колышки, обозначая границы своего будущего садика, и ее пальцы были перемазаны в земле. - ...Хотя, конечно, с наперстянкой и опийным маком самое опасное не то, что ты решишь кого-то отравить, а то, что ты решишь кого-то полечить – и уморишь другого человека без всякого злого умысла. Зато я могу посадить бурраш! Его достать легко. Вы его наверняка видели – у него такие мелкие синие цветы... В монастыре мы добавляли его листья в салат. Сестра Тереза говорила, что он прогоняет меланхолию и поднимает дух. А сестрам постарше такой салат помогал от ревматизма и боли в суставах. Я хочу сказать – на самом деле помогал, а не как когда тебе говорят – "полощи горло розмарином!", а горло при этом все равно болит... Про бурраш знали ещё в древнем Риме. Вы, неверное, читали о нем в ваших книгах. По латыни он называется Borrago..." Тот разговор случился в середине октября, когда он еще плохо знал Агнесс, так что Адриан не нашелся, что ответить – он только покачал головой, чего копавшаяся в земле девушка, должно быть, даже не увидела. Она сидела к нему боком, и отбрасывание в сторону мелких камешков, портивших облюбованный ей участок, явно занимало Агнесс больше, чем реакция Адриана де Верни. Она предполагала, что он, _безусловно_, знает про Borrago, потому что уже привыкла считать его очень учёным человеком. Его превосходство в тот момент казалось им обоим чем-то совершенно очевидным. Адриану было двадцать, Агнесс ещё не исполнилось семнадцати, Адриан не только читал, но и достаточно свободно писал на латыни, а Агнесс знала латынь в объемах катехизиса. Так что, хотя он с первой же встречи с ней проникся интересом к живости ума Агнесс, до этого момента он смотрел на все ее суждения несколько покровительственно. Агнесс, безусловно, была неглупа, но все ее суждения были суждениями совсем юной девушки, опыт и знания которой не шли ни в какое сравнение с его собственными. Чему ее, собственно, учили в этом их монастыре? Плетению кружев, пению, игре на систре? Это даже несерьёзно называть "образованием"... А теперь Адриан стоял над наклонившейся к земле Агнесс, и чувствовал себя довольно глупо, потому что он понятия не имел о том, что траву под названием Borrago знали ещё в древнем Риме, и не представлял, чем именно опасна наперстянка, а Агнесс упоминала обо всех этих фактах так, как будто бы была уверена, что ему о них, разумеется, известно так же хорошо, как ей. От этого у него возникало чувство, которое раньше посещало его только в обществе Даре – сознание того, что собеседник здорово его переоценивает. - Нет, - сказал он вслух, - По правде говоря, я абсолютно – то есть совершенно – ничего в этом не смыслю... Но все это очень интересно. - Правда? - Агнесс повернула голову и посмотрела на него – внимательно и с любопытством. – Когда люди говорят "я в этом ничего не смыслю", то они обычно подразумевают, что считают это пустяками, которые вообще не стоит знать... Адриан отстранено поразился точности этого наблюдения. Если бы не Даре, то он, наверное, попросту отмахнулся бы от слов Агнесс – подумаешь, лекарственные травы, грядки, тыквы!.. Что все это могло значить по сравнению с классической литературой или знанием законов? Любые познания были ранжированы в соответствии с общественным признанием, и всякие обыденные мелочи вроде аптекарского дела и ботаники не могли состязаться с Цицероном или юридической латынью. Они по определению стояли ниже, точно так же, как какой-нибудь крестьянин стоит ниже дворянина и вельможи. То, что годилось для пансионерок урсулинок и самих монахинь, не имело ценности в том мире, к которому принадлежал сам Адриан. Никому не пришло бы в голову уравнивать эти познания, как и считать рецепты пирога и навыки изготовления копчёностей такой же ценной вещью, как умение непринужденно обсуждать Горация и Плавта. Но Даре – самим своим существованием – разрушил дворянские предрассудки Адриана, а вслед за этим и все остальные его представления о мире стали рассыпаться, как карточный домик. Может быть, его идея, что Агнесс знает меньше него, была ошибкой с самого начала – просто их познания лежали в слишком разных областях, и, если знания самого Адриана видели и признавали все вокруг, то знания кого-нибудь вроде Агнесс по большей части оставались в глазах окружающих чем-то настолько несущественным, что их реальности никто не признавал. - Нет, - сказал он, - Я правда думаю, что это очень интересно. Расскажите мне ещё про этот ваш бурраш. Может быть, моему отцу тоже было бы очень кстати есть такой салат. Вдруг он поможет с болями в его ноге? Брови Агнесс тотчас же озабоченно сдвинулись домиком. - О! В самом деле, я как-то об этом не подумала... Но, если честно, я не знаю, может ли бурраш быть чем-нибудь полезен вашему отцу. Сестре Камилле с ее ревматизмом отвар из бурраша помогал прекрасно, но при старой ране... Хотите, я напишу сестре Терезе и спрошу её совета? - Напишите, - согласился Адриан. - Я буду очень вам признателен. Даре, которому он рассказал об этом разговоре, только улыбнулся. - Мадемуазель Дессо, судя по вашему рассказу – замечательная девушка, - сказал он - с ноткой тщательно скрываемой печали, потому что в тот момент Этьен еще не знал о его тайных планах, и видел в его сближении с Агнесс Дессо прелюдию к неодолимо надвигавшемуся расставанию. - Я думаю, что мне известно чувство, которое вы описываете... В Клермоне все мы жили в мире, который сводился к книгам и латыни. На все, что находилось за пределами этого мира, мы смотрели с бессознательным пренебрежением. Если военные считают, что весь мир должен вращаться вокруг них, и что ценность любого человека определяется шпагой на бедре, то и все остальные в этом отношении ничем не лучше них. В глазах церковников все люди за оградой церкви – просто паства, которую следует учить и опекать, а для учёных латинистов из Клермона и солдаты, и миряне существуют только для того, чтобы кто-нибудь вроде нас мог собирать, читать и комментировать старые тексты. Каждый человек уверен, что именно он и подобные ему люди - плод, ради которого растет все остальное дерево, а остальные – это так, ботва и корни, существующие исключительно затем, чтобы в конечном счёте появились люди вроде нас. Понять ошибочность такого представления – дело чертовски трудное... Во всяком случае, многие неглупые люди с удивительной наивностью и прямотой высказывают эти мысли в своих книгах. И эта ошибка восприятия питает и растит саму себя. Поэты говорят о том, что мир, по сути, создан Богом исключительно ради искусства, философы или богословы спорят с ними и ругаются друг с другом, потому что не желают слышать, что мир создан не ради занятий философией или науками и не ради стремления к спасению души. Но, пока они толкаются локтями и спорят о том, кто из них свет мира и соль земли, а полководцы и солдаты презирают все три группы скопом, заявляя, что марание бумаги ничего не стоит рядом с доблестью и славой, остальные – те, кто не бряцает шпагой и не пишет книг – остаются в тени, и все согласны с тем, что уж _они-то_ точно существуют исключительно ради других, а сами ничего не стоят. Обнаружить свое заблуждение в подобном деле – редкая удача. Мне, скажем, потребовалось время, чтобы осознать, что человек, который печет хлеб или шьёт сапоги, в конце концов заслуживает куда больше уважения, чем я с моими знаниями... - Ну уж и больше! - возмутился тогда Адриан. Даре посмотрел на него насмешливо и ласково. - Не обижайтесь. Значимость лионских магистратов я не ставлю под сомнение. В этом вопросе вы, определённо, разбираетесь лучше меня... Но согласитесь, что чья-то способность испечь хлеб приносит мне гораздо больше пользы, чем этому пекарю – моя способность комментировать Вергилия! Адриану мучительно хотелось рассказать Агнесс об этом разговоре, поделившись заодно и тем, что к нему привело – но было бы, конечно, в высшей степени неосторожно говорить с ней о Даре. Адриан вполне отдавал себе отчёт, что, стоит один раз начать – и этому конца не будет. Даре то, Даре другое, Даре посоветовал мне эту книгу, Даре подсказал, где купить писчую бумагу, которая вам так понравилась… Обычно ему все же удавалось в самую последнюю секунду прикусить себе язык, но именно сегодня его прорвало. Январское утро было туманным и промозглым, так что холод щипал кожу – и таким же холодным и колючим было настроение Агнесс. Она насмешливо и желчно отзывалась о манерах Шатийона, который, по ее выражению, вчера полдня «душил» ее своими комплиментами. - Можете намекнуть ему, что я вполне способна разговаривать о чем-то постороннем, и что никому не интересно постоянно слушать замечания про свои волосы, глаза и руки?.. – спросила она, сердито отбросив носком маленького, почти кукольного башмачка комок земли. – Вчера мы с де Лонэ спорили о театре и манере декламации, и Филипп обратился к Шатийону за поддержкой, а тот сперва встал на мою сторону и заявил, что я, конечно же, права – и сразу же добавил, что это неважно, потому что он не смог бы возражать самой прекрасной женщине на свете, даже будь он с чем-то не согласен. Я была готова запустить в него чем-то тяжелым. Почему он не может перестать кривляться и хотя бы иногда вести себя, как нормальный человек?.. - Не обижайтесь на него… - примирительно начал Адриан. Агнесс сердито фыркнула. - Почему нет? Вам бы понравилось, если бы кто-то под предлогом восхищения вел себя с вами, как со слабоумным? Адриан кашлянул. Не то чтобы он в принципе не понимал, что вызывает раздражение Агнесс – но он считал, что в данном случае Агнесс должна учесть смягчающие обстоятельства. - Рене сложнее, чем Филиппу, - сказал он. – У де Лонэ – две младшие сестры. Неудивительно, что он привык общаться с девушками. А у Шатийона, как вы знаете, только три брата… Вот он и ведет себя, словно актер в плохой любовной пьесе. Один мой знакомый как-то раз сказал, что в книгах женщины с мужчинами никогда не ведут нормальных разговоров: они всегда разговаривают только о любви. И я тогда подумал – и действительно!.. Но удивительнее всего то, что, пока он об этом не сказал – я никогда не обращал внимания на то, насколько это странно. - У вас тоже нет сестер – но вы же не ведете себя, как паяц, – возразила Агнесс. Адриан мотнул головой. - Ну, я – это другое дело… Агнесс внимательно посмотрела на него. - Почему другое?.. Адриан вздохнул. - Мне просто повезло. У меня есть один знакомый – латинист из Тринитэ – который помог мне понять, как нелогично люди относятся к женщинам. Должно быть, это прозвучало странно, потому что его собеседница весело рассмеялась. - Ваш иезуит – такой специалист по женщинам?.. - Он не иезуит, - возразил Адриан. – В Тринитэ есть и светские преподаватели. А этот человек два года жил в Верни и обучал меня латыни. Вам бы он понравился… Но суть не в этом. Я просто хочу сказать, что, если бы не он – то я, наверное, был бы не лучше Шатийона. - И что ваш латинист говорит о женщинах? - Много всего… Скажем, про разговоры в книгах мне сказал именно он. Мы тогда обсуждали «Клитофонта и Левкиппу», и Даре – его зовут Даре – сказал: «Не кажется ли вам нелепым, что любые разговоры женщин и мужчин в литературе сводятся к признаниям в любви или же к пересказыванию историй о любви?.. Я пытаюсь найти какие-нибудь исключения, но, кроме Ифигении и Антигоны, не могу припомнить, чтобы авторов в их героинях интересовало что-нибудь другое. Мы читаем книги – и черпаем из них наши представления о женщинах, хотя было бы справедливее судить по этим текстам о тех людях, которые их писали». Или, например! Недавно в Тринитэ вышел забавный случай – и как раз на эту тему... Дело было перед Рождеством, и они все там собрались выпить вина в гостиной ректора. Стали обсуждать Аристотеля, кто-то вспомнил его суждение про ограниченность женских способностей. Все кивают, соглашаются, а Даре говорит – я тут перечитал Сапфо. Думаю, это лучше Каллимаха... Они, конечно, начинают ему возражать. Он пропускает это все мимо ушей и продолжает как бы сам с собой – а Мария Французская мне нравится больше Кретьена де Труа... И что они ему ни говорили, он не отвечает, а спокойно продолжает о своем – что Анна Комнина лучше Виллардуэна, что Терезу Авильскую он, откровенно говоря, не понял, но вроде бы знающие люди оценили ее сочинение довольно высоко... На Терезе Авильской их, понятно, прорвало. И началось – сосуд греха, Далила, Ева... А Даре им говорит – это все очень интересно, но я никогда не мог понять – почему предательство Иуды и жестокость Навуходоносора не объясняют тем, что они мужчины, а коварство Далилы объясняют тем, что она женщина?.. Тут они позабыли, что ведут учёный спор, и принялись орать и стучать по столу, и выставили себя под конец такими идиотами, что им самим сделалось неудобно. То есть – я так думаю... Даре просто сказал, что они все внезапно вспомнили про одного проблемного ученика и обратили свою ярость на него, как будто бы до этого ничего не было. Мне стало почти жаль, что я там не присутствовал. - Да… интересный человек, этот ваш друг, - заметила Агнесс, но звучало это не столько одобрительно, сколько обескураженно. Адриан должен был напомнить самому себе, что на того, кто не общался с Даре ежедневно, его образ мысли должен производить впечатление удара пыльным мешком по голове. Адриан вспомнил, как в детстве увидел на столе забытый господином де Верни стакан вина и интереса ради осушил его. Сначала он ничего не почувствовал и посчитал, что не особенно приятный вкус этого взрослого напитка совершенно не оправдывает ореола соблазнительной запретности, которым вино для чего-то окружают дома – а потом тот стул, на который он взобрался с ногами, чтобы дотянуться до вина, внезапно плавно покачнулся, выворачиваясь из-под него, словно живой, и Адриан свалился на пол – но, хотя он и ушибся о жесткие доски, он все равно посчитал свое падение очень смешным, и продолжал глупо смеяться, когда его отнесли его в постель, так что это веселье оборвал только внезапный приступ тошноты. Чистый Даре без всякой подготовки – это было то же самое, что чистое вино. Дальше они шагали по тропинке молча – и Адриан мысленно ругал себя за неожиданную откровенность. Столько раз удерживался от того, чтобы упомянуть Даре, а тут – полез защищать Шатийона. Это надо же!.. Впрочем, надо признать, что всякий раз проглатывать имя Даре, уже готовое сорваться с губ, и вправду делалось сложнее с каждым днем. В беседах с де Лонэ и Шатийоном ему никогда не приходилось сдерживать себя, чтобы не заговорить о Даре, но Агнесс представлялось самоочевидным, что люди общаются, чтобы делиться чем-то важным для себя. Будучи девушкой, она легко могла себе позволить то, что молодые люди вроде де Лонэ бы постеснялись обсуждать с друзьями – рассказывать о каких-то случаях из детства, свободно делиться собственными чувствами по поводу бывших наставниц и подруг, говорить не о смысле прочитанных книг, а о той радости или том огорчении, которые они у нее вызвали... и Адриан помимо воли подхватывал этот тон и говорил о тех вещах, которые он за два года ни разу не обсуждал с друзьями из Президиала: о своих фантазиях и детских играх, о Гризетте и больной ноге отца... В подобных разговорах избегать упоминания Этьена было так же трудно, как если бы нужно было убрать руку за спину и пытаться делать все привычные дела одной рукой. В Президиале он привык к незримому присутствию Даре, но там оно было понятным и спокойным – как бы Этьен сформулировал запрос клиента или выстроил аргументацию, какой синоним предложил бы Адриану, чтобы не использовать одно и то же слово дважды в одной строчке... В беседах с Агнесс присутствие Даре было гораздо ощутимее. Он развлекал Агнесс рассказами, которые услышал от Даре, приносил книги, о которых в жизни не узнал бы без Этьена, а отвечая на какой-нибудь ее вопрос, часто ловил себя на том, что почти слово в слово повторяет высказанные Даре идеи – они успели войти в его плоть и кровь настолько, что казались ему чем-то само собой разумеющимся, и, только услышав их со стороны, Адриан отдавал себе отчёт, что почерпнул эти идеи от Даре. Вид старых узловатых груш в саду Дессо напоминал ему о том, как они с Этьеном валялись на земле и ели груши в тени акведука прошлым летом, желание Агнесс завести в саду мяту и шалфей напоминало о любви Этьена к травяному чаю, а самшитовые колышки, которые служили ограждением для грядок, иногда невольно заставляли его покраснеть и отвести глаза, некстати вспомнив про самшитовую рукоятку на хлысте, который приобрел Даре. Ну и, конечно, невинный вопрос о том, как Адриан праздновал Рождество, требовал неизбежной лжи, поскольку праздничные дни были полны Этьеном до краёв. В начале Адриан хотел позвать Даре в свою квартиру на Беллькуре – не без тайной мысли, что его кровать была слишком широкой, чтобы укладывать гостя на полу. Но Этьен отказался наотрез. «Для моего домовладельца важно только то, чтобы жильцы вносили плату аккуратно и не топали на лестнице, - заметил он тогда. – А вот ваша хозяйка, у которой нет другого дела, кроме содержания жилья для молодых людей, может гораздо больше интересоваться тем, кого водят к себе ее жильцы. Не следует дразнить гусей...» Адриан ощутил глубокое, опустошающее разочарование, чувствуя, что надежда провести несколько праздничных ночей в одной постели, в волнующей близости к Этьену, растворяется, как дым. - Это же всего пара дней, Даре! - не желая сдаваться так легко, возразил он. - Если бы вы, к примеру, были моим другом, который приехал в Лион на праздники, вы бы тоже остановились у меня – и никто бы не стал этому удивляться. Не годится человеку, который не испугался Ришелье, переживать о том, что думает квартирная хозяйка!.. Даже если ей захочется сунуть свой длинный нос в наши дела – все равно она ничего не сможет вынюхать. Но Даре лишь печально улыбнулся. - Какой же вы всё-таки ребенок, де Верни!.. Будь вы немного поумнее – вы бы понимали, что квартирные хозяйки и соседи не в пример опаснее любых министров и вельмож. Те, кто погиб в Варфоломеевскую ночь, узнали это на собственном опыте. Те, кто боится королевских стражников или министров, слишком часто забывают, что любая власть – только внешнее воплощение огромной, коллективной воли. Если бы вся эта человеческая масса не имела склонности к жестокости и в глубине души не наслаждалась бы насилием, то никакому полководцу и тирану никогда не удалось бы совершить по-настоящему масштабные злодейства... Адриану тогда стало здорово не по себе. Он неизменно чувствовал от таких рассуждений холодок под ложечкой, поскольку не способен был отделаться от мысли, что человек, способный между делом говорить такие вещи – так же ровно, как другие люди рассуждают о погоде, – вряд ли чувствует себя счастливым. Но, по счастью, отмахнувшись от его идеи провести праздники на Беллькуре, Даре как будто бы совершенно позабыл про этот разговор и на протяжении этих праздничных дней был весел, явно наслаждаясь его обществом. Их рождественский ужин был куда скромнее того пиршества, которые Марта и его мать готовили для них в Верни. Даре просто купил пирог с угрём, из тех, которые охотно раскупали для рождественского ужина лионские холостяки, а в качестве десерта выставил на стол горшочек с вареньем из фиг, которое ему преподнесла мать одного из его учеников, причем трудно было сказать, кто был больше смущён этим подарком – ученик Даре или все же он сам. Но Адриану было наплевать на простоту праздничных блюд. Зато можно было придвинуть стул к Даре и обхватить его руками, ткнувшись носом ему в шею, и, хотя формально пост ещё не кончился, Этьен не отстранился, а ответил на объятие, ласково гладя его по спине. Адриан сидел, закрыв глаза и погрузившись в свои ощущения. От Этьена пахло марсельским мылом, чистым полотном рубашки и Этьеном. - Даре, - сказал он негромко. - Что? - Поцелуйте меня. Ладонь Этьена на его лопатке на секунду замерла – Даре явно не ожидал подобной просьбы. Впрочем, Адриан тоже почувствовал себя застигнутым врасплох. На первый план мгновенно выступило заключённое в его словах противоречие – то, что в случае Адриана и его любовниц было символом желания, между мужчинами немедленно превращалось в торжественный и ритуальный жест средневековой акколады. Так что замешательство Даре было вполне понятно – все равно как если бы Адриан просил у него совместить крестный ход с исполнением сарабанды, только без кривляния и шутовства, а с соблюдением всех правил куртуазности и благочестия. Помедлив, Даре наклонил голову и поцеловал склоненную ему на плечо голову в пробор волос. Адриан вздрогнул. От ощущения чужого теплого дыхания на своей коже по спине мгновенно поползли мурашки. - Приятно!.. - пробормотал он. - Ещё, Даре... пожалуйста! Кожа на голове зудела от желания ещё раз ощутить прикосновение чужих теплых губ. Но снова целовать его в пробор Даре не стал – он потянул его голову назад и осторожно, медленно поцеловал сначала лоб у линии волос, потом каждую бровь, а потом кончик носа. И только потом коснулся его губ своими – так бережно, что замерший от этой невозможной ласки Адриан даже не догадался шевельнуть губами и опомнился только тогда, когда тепло, касавшееся его губ, уже исчезло. Даре смотрел на него - его лицо сейчас было совсем близко, так что Адриан мог видеть каждый волосок в густых темных бровях, немного шелушившийся от ледяного ветра кончик носа и ту тень, которая остаётся на коже у тридцатилетнего мужчины даже после аккуратного бритья. - ...Я думал, что лучшего Рождества, чем те, которые я провел в Верни, у меня никогда уже не будет, - сказал Этьен, и уголки его губ тронула мягкая улыбка. - Сами видите, как сильно я ошибся... Хотя я не понимаю, почему из всех людей именно мне должно было так сильно повезти. Без вас я бы сейчас, наверное, сидел бы на рождественском обеде в Тринитэ – а после нашей стычки из-за женщин на меня, по правде говоря, до сих пор смотрят косо... Внешне все, конечно, очень вежливы – я ведь ни с кем не ссорился – но все явно вздыхают с облегчением, когда я ухожу. Так что я рад, что не порчу им праздничное настроение своей физиономией, и сам тоже не раздражаюсь из-за их угрюмых взглядов. Сердиться на кого-то в такой день было бы крайне неблагочестиво... - Так что, вы радуетесь исключительно за благочестие своих коллег?.. - спросил Адриан, которому хотелось, чтобы Даре бросил рассуждать о Тринитэ и вернулся к тому, с чего он начал - к обсуждению того, каким счастливым он чувствует себя рядом с Адрианом. Даре тяжело вздохнул – и, ничего не отвечая, притянул его к себе, так что нос де Верни уткнулся в воротник его кипельно белой праздничной рубашки. - Stulte... - пробормотал он. Обо всем этом, разумеется, было бы невозможно рассказать Агнесс – как, впрочем, и кому-нибудь ещё. - ...Я знаю, что вы не хотите на мне жениться, - сказала Агнесс, заставив его оторваться от своих воспоминаний. - Что?.. – остановившись посреди тропинки, спросил Адриан. Ему казалось, что земля уходит из-под ног – как будто Агнесс по одной лишь интонации, с которой он упоминал Даре, мгновенно поняла, какие отношения их связывают. Но это же невозможно. Невозможно. Не... - П-почему не хочу? - пробормотал он тоном человека, который за разговором не заметил, как его подвели к виселице, и опомнился только тогда, когда ему сказали, что его намереваются повесить. Агнесс его спотыкающийся тон, кажется, удивил. - Но это же довольно очевидно! - сказала она. - Вы бы не защищали Шатийона, если бы вас раздражали его вечные попытки ко мне подольститься. Вы не стали бы его оправдывать – наоборот, только порадовались бы тому, что я его ругаю. А вы делаете всё возможное, чтобы убедить меня в том, что Шатийон и де Лонэ – образцы всех возможных добродетелей. В отличие от вас... И, если немного подумать, то именно вы привели к нам своих друзей и постарались, чтобы они виделись со мной как можно чаще. Человек, который добивается чьей-то руки, так себя не ведёт. Я знаю, что вам нравится со мной беседовать – но вы в меня не влюблены. И вы определенно не хотите, чтобы я влюбилась в вас. Ведь правда же?.. - Я... - начал Адриан - и замолчал, не зная, что сказать. - Я вас расстроила? - во взгляде его собеседницы сквозило замешательство. - Скорее, ошарашили. Вы очень наблюдательны, - помедлив, отозвался Адриан. Агнесс нетерпеливо дёрнула плечом. - Вы плохо притворяетесь. - Да, - нервно усмехнулся Адриан. - Наверное... - Зачем вы вообще решили делать вид, что вы пытаетесь за мной ухаживать? Боитесь разочаровать отца? - спросила Агнесс с любопытством. - Судя по вашим рассказам и тому, как о нем вспоминает мой отец, господин де Верни – хороший человек. Он бы не стал стучать кулаком по столу и угрожать, что лишит вас наследства, если вы не подчинитесь его воле. Ну то есть, может быть, и стал бы – но не думаю, что вас бы это напугало. Отец говорит, господин де Верни - добрейшей души человек... что он даже не мог спокойно слушать жалобы крестьянина, у которого солдаты стащили курицу. Сперва орет – отвяжись от меня, болван, запирай свой курятник лучше и не ной! – а потом лезет в кошелёк. И этим даже пользовались все, кому не лень. С чего вы стали бы его бояться? Адриан фыркнул. О курицах Дессо в его присутствии не рассуждал, так что эта история стала для него новостью – но в сущности Агнесс, конечно же, была права. На роль домашнего тирана, который готов согнуть наследника в бараний рог, отец действительно подходил плохо – это было не в его характере... - Я просто не хотел бы их расстраивать, - помедлив, сказал Адриан. - Отец мечтает, что я куплю должность в магистрате. Смогу жить богато и благополучно, выплачу долги по закладным... И что я мог бы им сказать? Что я плевать хотел на все их жертвы и расходы на мое образование, и готов вместо этого остаться младшим клерком у Сюрсье, без денег и без всяких перспектив? Они будут страдать и изводиться от того, что я по глупости ломаю себе жизнь – а это хуже любой ругани. А если что-то просто не сложилось, и вы сами предпочли кого-то вроде Шатийона – то это совсем другое дело. Тут они не станут себя изводить, а просто скажут – значит, не судьба... - Но вы представили нам де Лонэ в самую первую неделю нашего знакомства, - сказала Агнесс. - Значит, вы уже тогда решили, что не собираетесь на мне жениться. А раз так – значит, вы знали это с самого начала. "Черт!" - подумал Адриан. - Хотите, я представлю вас Сюрсье? - мрачно пошутил он. - От вас в Президиале будет больше толку, чем от половины наших клерков... - Позже, - в тон ему ответила Агнесс. - А пока что лучше ответьте мне на мой вопрос. Адриан глубоко вздохнул, как человек, который собирается нырять с обрыва. - Я люблю другую, - сказал он. - Я догадалась. Но это нечестно – вы сообщаете мне только то, что мне известно и без вас. - И что в этом нечестного? - скептично спросил Адриан. - Как это "что"? Мы же союзники. Я помогаю вам играть ту роль, которую вы исполняете. А значит, вы должны мне доверять! - То есть – если я не скажу вам правды, вы решите меня выдать?.. - кисло усмехнулся Адриан. Агнесс нахмурилась. - Вы сами знаете, что нет. Но мне будет обидно знать, что вы считаете, что я не стою вашего доверия. Я никогда не думала, что женщина может дружить с мужчиной. Но в последние несколько месяцев я стала думать, что это возможно. А друзья, как мне казалось, должны доверять друг другу. "Да вы просто не представляете, о чем вы меня просите!.." - подумал Адриан. А вслух сказал: - Ну ладно. Хорошо. Вы, вероятно, правы... Только вы все равно скажете, что я рассказываю только то, что вам было понятно даже без моих признаний. О моей влюбленности никому не известно. И не должно стать известно. Отец никогда не согласится. Да и вообще... Нет никаких – ну то есть ни малейших! – шансов, что я мог бы посвятить в детали моей... ситуации своих родных, и понадеяться, что они отнесутся с пониманием. Там не только разность положения, там... Всё. Вообще все. То есть – все очень плохо. - А та женщина, в которую вы влюблены? Она вас любит? - Да, - ответил Адриан. Агнесс радостно улыбнулась. - Вы с ней видитесь? - Видимся, - согласился Адриан. - Она живёт в Лионе. - А она...? - Агнесс, ради всего святого... Клянусь Богом – я сказал вам всё, что мог. Больше, чем мог... Не спрашивайте меня о подробностях. Боюсь, что других доказательств своего доверия и дружбы я представить не могу. - Хорошо. Я не буду больше спрашивать, - согласилась Агнесс. - Я понимаю - вам, должно быть, очень тяжело. Я вам сочувствую. Но – знаете, когда вы говорили свое "да", у вас было такое выражение лица, что я сейчас почти завидую. Я думаю, что это восхитительно – любить кого-нибудь так сильно, чтобы быть готовым, не задумываясь, отмахнуться от идеи купить должность магистрата, и заботиться только о том, чтобы ничто не угрожало вашим чувствам. Жаль, что вы не можете жениться на той женщине, которую вы любите. - Мне тоже, - сказал Адриан. Лион, 27 января 1632 года Дорогая Луиза, Сегодня я поговорила с Адрианом де Верни. Это было не объяснение в любви, но, некоторым образом, ничуть не хуже – объяснение в дружеских чувствах. Твой совет, моя милая Луиза, оказался очень здравым – если хочешь разобраться в том, что происходит, то разумнее всего поговорить начистоту. Такая удивительно простая мысль, ведь правда же?.. Тем удивительнее, что на практике ей никто никогда не следует. Но твое письмо помогло мне набраться решимости и объясниться с де Верни. Как мы с тобой и полагали раньше, он действительно влюблен в другую женщину. Но его положение, насколько я могу судить, куда серьезнее, чем мне казалось. То, как он отреагировал в первый момент – это смотрелось почти пугающе. Лицо у него стало совсем белым. Он не выглядел, как человек, который просто растерялся. Он был _в ужасе_. Как будто бы я подошла к чему-то, что способно его погубить. Не фигурально, не в смысле урона репутации, а физически. Все это выглядит весьма зловеще. Поначалу мне казалось, что де Верни должен быть влюблен в какую-то бедную бесприданницу, или чужую горничную, или, в самом худшем случае – в актрису или куртизанку. Но, когда люди опасаются, что кто-нибудь узнает про их связь с актрисой или чьей-нибудь служанкой, то они, как мне кажется, скорее покраснеют от неловкости, чем побледнеют, как от вида привидения – до синих губ. И слова Адриана де Верни, по сути, подтверждают мою мысль – он дал понять, что его положение по-настоящему безвыходно, хотя он регулярно видится с этой своей таинственной возлюбленной и совершенно убежден, что она любит его так же сильно, как и он – ее. Словом, либо она – монахиня, либо жена, сбежавшая от мужа, либо еще что-нибудь в таком же роде. Ты, может быть, полагаешь, что я слишком увлекаюсь, и делаю Адриана де Верни героем плохой трагической пьесы – мне самой такие рассуждения в чужом письме наверняка бы показались слишком драматичными. Но ты просто не видела его глаза. Теперь ты понимаешь, почему я предпочла спрятать это письмо в кулек засахаренного миндаля вместо того, чтобы передавать его обычным способом. Боюсь, сестра Мария сохранила свою вредную привычку через раз совать свой нос в чужие письма, и мне не хотелось бы, чтобы жертвой очередной такой проверки оказалось бы именно это письмо. Это было бы исключительно некстати. Не сказать тебе того, что я узнала, я, конечно, не могла – ведь после твоего совета объясниться с Адрианом де Верни было бы невозможно умолчать о том, к чему это в итоге привело. Теперь ты знаешь правду – ну, по крайней мере, ту же ее часть, что я сама. Давай больше не будем это обсуждать – ведь всякая неосторожность с нашей стороны в этом конкретном случае способна навредить не только нам. Завтра я напишу тебе еще одно, большое и подробное письмо, так что все остальные новости оставлю на потом. Твоя Агнесс