Longe a perfecto

Оказавшись, наконец, в знакомой комнате и ощутив, как от привычной обстановки и присутствия Даре нервное возбуждение мало-помалу отступает, Адриан облегченно выдохнул – а потом, сбросив пурпуэн, рухнул на стул таким движением, что Этьен выразительно поморщился. - Вы мне сломаете всю мебель, де Верни… Что у вас опять стряслось? – спросил он тоном человека, который мысленно прощается с надеждой провести мирное воскресенье. – Вы устроили в доме Дессо пожар? Вызвали на дуэль Филиппа де Лонэ? Или, может быть, проиграли в карты Лувр?.. Давайте, выкладывайте… Вино и закуски предлагать не буду – в таком состоянии вы мне и посуду перебьете, а ее у меня мало. - Я только что объяснился с мадемуазель Дессо, - объявил Адриан. Плечи Даре едва заметно напряглись. - В каком смысле «объяснились»? – очень ровным тоном спросил он. - Не в смысле предложения руки и сердца, не волнуйтесь, - поспешил заверить Адриан. – Даже совсем наоборот… Агнесс – все-таки удивительная девушка! Я думал, она ничего не замечает, а на самом деле она меня раскусила. Причем, думаю, уже давно – просто все это время не решалась сказать мне о том, что думает. Ну а сегодня мы с ней вышли в сад, и тут она внезапно заявляет мне – «я знаю, что у вас и в мыслях нет на мне жениться, де Верни». Прямо в лоб, без всяких околичностей и экивоков! Вы бы видели, как она на меня смотрела в тот момент. Как вы, Даре – именно так. Я чуть не умер – прямо там, на месте… Даре в самом деле не налил ему вина, поэтому Адриан нервно подхватил бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. На Этьена его слова тоже подействовали – во всяком случае, в его темных глазах ясно читалась озабоченность. - И что вы сделали? – спросил он тем подчеркнуто спокойным тоном, который у Даре означал ту же степень напряжения, как у кого-нибудь другого – богохульства и ругательства. Адриан победно улыбнулся. - Не волнуйтесь, Даре, я все уладил! Сказал ей, что я люблю другую женщину, но отец никогда не примет нашу связь. И что я делал вид, как будто я готов ухаживать за ней, чтобы не огорчать своих родных, но постарался познакомить ее с де Лонэ и Шатийоном, чтобы у них на глазах было по меньшей мере двое кандидатов перспективнее меня… Про де Лонэ и Шатийона она, в общем-то, все поняла и без меня – я только подтвердил… Она, конечно, захотела знать, в какую женщину я так влюблен, но легко примирилась с тем, что я хочу оставить это втайне. Ей хотелось знать только две вещи – любит ли та женщина меня в ответ и видимся ли мы. - И вы сказали?.. - «Да» в обоих случаях, - с усмешкой признал Адриан. – Но, знаете, ее это нисколько не расстроило. Совсем даже наоборот! Она была за меня рада… Сказала – когда я говорю об этой женщине, то у меня такое выражение лица, что она мне завидует. И что ей бы хотелось тоже полюбить кого-то так, чтобы эта любовь была в ее глазах важнее мнения семьи и выгодного брака. Если честно, мне было очень приятно это слышать. Адриан втайне надеялся, что Даре будет одновременно тронут и смущен, когда услышит все эти детали. Ему очень нравилось, как скулы у Этьена розовели всякий раз, когда кто-нибудь делал ему комплименты или позволял себе открыто проявить свою привязанность к нему. В подобные моменты Адриан всегда испытывал чувство щемящей нежности к Даре. Когда Этьен смущался, Адриана всякий раз переполняло ощущение, что того в жизни любили и хвалили куда меньше, чем Даре того заслуживал, и он испытывал потребность исправить это упущение любой ценой. Причем немедленно. Но в этот раз Даре не покраснел. - Вы поступили безрассудно, - сказал он после короткой паузы. – Скормить мадемуазель Дессо эту вашу романтическую байку – это было крайне неумно. - Почему неумно?.. – опешил Адриан. Этьен сделал нетерпеливый жест. - Да потому, что вы нагородили кучу лишнего и сочинили для нее целую пьесу, причем все детали этой вымышленной драмы идут вам только во вред! – ответил он. – Есть женщина – она живет в Лионе, любит вас, и вы с ней регулярно видитесь. Добавим к этому, что ваша связь достаточно скандальна, чтобы в ней нельзя было признаться вашим близким, которые в вас в души не чают и в конце концов смирились бы ради вашего счастья почти что с любой снохой, будь ваша единственная любовь хоть бесприданницей без гроша за душой, хоть гугеноткой, хоть вдовой с детьми… Любая информация – это оружие. Вы же судейский! Вам известно, что любое сказанное вами слово может быть подхвачено противной стороной – и после этого использовано против вас. И прежде, чем вы скажете, что Агнесс вам не враг, я хочу вам напомнить, что человек необязательно должен быть вам врагом, чтобы разрушить вашу жизнь. Бывают обстоятельства, когда чужое любопытство – или даже вообще сочувствие – куда опаснее, чем ненависть. И ваше положение – именно из таких! Стоит кому-то заинтересоваться тем, кто ваша таинственная возлюбленная, с которой вы видитесь в Лионе – может статься, даже с благой целью вам помочь, – как человек мгновенно обнаружит, что вы не встречаетесь ни с какой женщиной, а все свое время проводите в этом доме. У меня. Такую роскошь, как придумывание себе фальшивых тайн, может себе позволить только человек, который не имеет настоящих! Потому что тайны всегда вызывают интерес – даже помимо нашей воли. Люди просто так устроены. Стоит им осознать, что кто-то из их ближних что-нибудь скрывает – и они невольно начинают приглядываться, прислушиваться и обдумывать все то, что им известно, пытаясь составить из известных фактов связную картину. И чем необычнее какая-нибудь ситуация – тем больше такого внимания она притягивает к себе. Вам следовало бы придерживаться версии, которую вы скормили Филиппу де Лонэ – что вам не нравится сама идея брака, что вы слишком молоды и не хотите расставаться со своей свободой, но вы полагаете, что ваш отец слишком старомоден, чтобы принять подобную точку зрения всерьез. Это было бы идеально, потому что это скучно и не оставляет почвы для ненужных домыслов. А вы – нагородили такой чуши, что «Астрея» с «Амадисом» побледнели бы от зависти… Слушая эту обвинительную речь, Адриан стискивал бутылку кот-дю-Рон обеими руками так, как будто бы пытался раздавить стекло. Его бросало то в холод, то в жар – он никак не рассчитывал, что Этьен среагирует на его новости таким разносом. - Но, Даре, я же вам сказал, что это было совершенно неожиданно!.. – почти обиженно заметил он, когда Этьен умолк. – У меня не было возможности обдумывать, что лучше сказать в такой ситуации – мне просто нужно было _что-нибудь сказать_. Даре повел плечом. - Значит, нужно было подумать, - без малейшего сочувствия ответил он. – Вы несколько месяцев ходите в дом к Дессо, приводите туда подставных женихов и втираете всем очки – и вы при этом не подумали, что говорить, если вам начнут задавать неудобные вопросы?.. Я тоже не ожидал, что такой разговор у вас случится именно с мадемуазель Дессо – но в вашем положении вполне естественно было заранее подумать, как объяснять свое поведение, если ее отец однажды спросит, каковы ваши намерения – или захочет знать, почему вы так охотно оставляете в обществе де Лонэ и Шатийона девушку, за которой вы якобы пытаетесь ухаживать. Так что не вижу никакого смысла жаловаться, что вас застали врасплох! Адриан возмущенно втянул воздух ртом в ответ на эту отповедь – и со стуком поставил бутылку на стол. - Знаете что, Даре? – спросил он, скрещивая руки на груди. – Хорошо вам давать советы – сидя в своей комнате на стуле! Когда рассуждаешь за столом – то все всегда выходит гладко. А вы бы попробовали – там, в саду, когда Агнесс смотрит на вас этими огромными глазами и говорит – «я знаю». И это ее «я знаю» может означать все что угодно. Что угодно – понимаете?.. Вам-то не приходилось бывать в таком положении. Вы сидите тут, у себя, и критикуете мои поступки, как какой-нибудь латинский перевод. Вы полагаете, что справились бы лучше?! Да как бы не так! Губы Этьена изогнулись. - Я не думаю, что «справился бы лучше». Я думаю, что есть причины, по которым люди вроде вас все время попадают в затруднительные ситуации – а потом, когда им указывают на их глупость, возмущаются и говорят «да что вы понимаете! Хорошо вам сидеть на стуле и давать советы! А будь вы на моем месте…!». Но в том-то и дело, что я не на вашем месте, Адриан. Вам никогда не приходило в голову, что свое место каждый тоже выбирает сам? Кто, в конце концов, заварил эту кашу?.. Адриан откинулся на спинку кресла. - «Кто»? Да _вы_, Даре! Вы же ее и заварили! – с мрачным торжеством возразил он. – Я хотел порвать письмо и не знакомиться с Агнесс Дессо. Но вы мне _приказали_ это сделать – так ведь, сударь? Радуясь возможности удачно возразить Даре, он дошел даже до того, что драматичным жестом указал на него пальцем, как на сцене. Этьен посмотрел на этот палец, направленный ему в лицо – и глаза у него едва заметно сузились. Он встал, обошел стол и приблизился к де Верни почти вплотную, так что Адриан, уже успевший пожалеть о своем жесте и опустить руку, нервно сцепил руки на коленях. А сейчас Даре был совсем близко, возвышаясь над сидящим Адрианом, и в его присутствии было нечто пугающее. Что-то в Этьене изменилось с того дня, как они почти подрались за книгу – в жестах и движениях Этьена появилась какая-то угрожающая основательность, как будто Даре внутренне принял свое право действовать вопреки воле Адриана и применять силу. Это будоражило. Адриан опустил глаза и, кажется, даже слегка втянул голову в плечи – а вслух поспешно сказал: - Простите, сударь… Не стоило мне тыкать в вас пальцем. Это было грубо. Краем глаза он уловил движение чужой руки – а секунду спустя почувствовал шлепок ладонью по затылку. У него вырвался нервный и сухой смешок. Даре все-таки был невероятным человеком. Трудно сказать, как можно одновременно пугать кого-нибудь и внушать твердую уверенность, что бояться на самом деле абсолютно нечего, и что он в полной безопасности – в полном соответствии с его странными, противоречивыми желаниями – но Даре, вне всякого сомнения, был именно таким. Даре в ответ на его смех как-то устало хмыкнул. - Вечно вы тревожитесь не о том, о чем следует, де Верни. Честное слово, я почти завидую вашей беспечности!.. Боюсь, теперь нас с вами ожидает не вполне приятный разговор... Я хочу, чтобы вы рассказали мне о ваших женщинах. Обо всех, с кем вы имели отношения в Лионе. Раз уж вы неосторожно помянули про связь с женщиной, я должен знать, какие имена начнут перебирать ваши друзья, если Агнесс кому-нибудь расскажет о вашей сегодняшней беседе. - Она так никогда не сделает! - искренне возмутился Адриан. Даре поморщился. - Вы этого не знаете. Вы вообще знаете ее так же мало, как и она вас – и при этом берётесь рассуждать о том, что она может сделать, а что нет. Это просто ребячество. Боюсь, что кто-нибудь из нас двоих должен всё-таки оставаться реалистом и вести себя, как взрослый человек. Поэтому я сейчас налью вам вина, и вы мне все расскажете. - Если вы в самом деле хотите узнать о моих женщинах – я все вам расскажу. Но не из-за каких-то опасений насчёт мадемуазель Дессо, - упрямо сказал Адриан. - Как вам угодно, - уступил Даре. Он наполнил его стакан, придвинул к Адриану мисочку с очищенными грецкими орехами, и, вернувшись на свое место, сел на стул. - Рассказывайте, - велел он, поставив подбородок на сцепленные руки. Эта его поза и задумчивый, пристальный взгляд заставил Адриана почувствовать себя неловко. "Как на исповеди, в самом деле" - пронеслось у него в голове. В прошлом он часто обсуждал своих любовниц с де Лонэ и Шатийоном, но тогда они все трое пили вместе, и к моменту таких обсуждений обычно все трое были одинаково навеселе. Трезвость Этьена и его спокойная серьезность здорово нервировали. - А себе вы не нальете? - спросил Адриан. Даре едва заметно дёрнул подбородком. - Обойдусь. Адриан тяжело вздохнул – и стал рассказывать. - У меня было четыре любовницы. В общих чертах. И еще так, по мелочи. - «По мелочи»? Это в смысле борделей? - Н-не совсем. Скорее, это в смысле – подруга одной моей любовницы, которая воспользовалась нашей ссорой, и служанка из трактира. Но мы с ними после этого больше не виделись. - Меня интересуют только те, чье имя могут связать с вашим, - бесстрастно сказал Даре. – Их, если я правильно понял, было четверо… - Да. Первой была Жанна, горничная в доме у советника Прео. Потом Люсиль – она была актрисой, и они с ее лучшей подругой принимали. Знаете – это когда две девушки охотно приглашают молодых людей поужинать и вообще ведут свободный образ жизни. У них сводничала одна тетка, тоже бывшая актриса – она навела Шатийона на соседку и подругу той Люсиль, а тот притащил к ним меня. Марсак предпочитал бордели, а де Лонэ тогда обхаживал одну благочестивую вдову – и, кажется, ушел несолоно хлебавши, хоть и делал вид, что он молчит только из скромности. Но его пассия потом вступила в кармелитский монастырь, так что, я думаю, на деле он тогда так ничего и не добился… - Адриан. Вы отвлекаетесь, - сухо сказал Этьен. – Я спрашивал не о любовницах Филиппа де Лонэ, а о вас. Адриан опустил глаза. - Да… верно. В общем, Шатийон привел меня к Люсиль, и мы легко сошлись. Думаю, просто потому, что я тогда страшно устал от Жанны – а Люсиль была её полной противоположностью. Жанна была… слишком уж темпераментной. Сейчас смеется, через пять минут закатывает сцену ревности, потом тянет тебя в кровать… Зато Люсиль любила пожеманничать, и ее мягкость меня поначалу как-то… успокоила. Потом-то, правда, я решил, что променял шило на мыло. Просто Жанна ссорилась со мной, чтобы дать выход своему характеру и сбросить напряжение, и в принципе от любой ссоры с ней возможно было увильнуть, если отправиться с ней в койку, а Люсиль, в отличие от Жанны, обижалась для того, чтобы я начал ей доказывать, как я ее ценю – но в результате выходило то же самое: что нужно постоянно лезть из кожи вон, чтобы моя любовница была в хорошем настроении и не стремилась бы испортить настроение мне самому. Собственно, в конце концов я так от этого устал, что переспал с ее подружкой и соседкой – и на этом наша связь оборвалась. После Люсиль была Леонора – жена итальянского торговца тканями, который приехал в Лион по каким-то своим делам и привез ее с собой. Мы встретились случайно, я вызвался показать ей город. И… мы как-то удивительно легко нашли общий язык. Она, в отличие от двух моих первых любовниц, была благородной женщиной – и очень образованной. Любила музыку, осматривала наши церкви… Знаете, у этих итальянцев все не так, как у людей: мы бы сказали, что торговец и жена торговца – буржуа, а у них там, в Италии, они одновременно и дворяне, и торговцы. Я могу себе представить, что вы сейчас думаете – связь с чужой женой, какая гадость! Но, по правде говоря, я как-то не испытывал особого сочувствия к ее супругу. Леонору выдали за него замуж, когда ей было пятнадцать, а ему – уже за сорок. Неужели кто-нибудь действительно считал, что она в такой ситуации будет его любить?.. К тому моменту, как мы встретились, ей было двадцать пять. Она была красивой, умной, поэтичной, и я думал, что все это останется в рамках куртуазного ухаживания – намеки, комплименты, тайные пожатия руки. От силы – пара поцелуев, если мне очень повезет. А в итоге мы бросились друг к другу так, как будто мучились от голода. И не из-за того, что были так уж сильно влюблены. Это была даже не похоть. Просто – она была несчастна, и я тоже был несчастен. И мы не сумели удержаться перед этим чувством. - Она – я себе представляю. Ее фактически продали нелюбимому мужчине, с которым теперь придется жить до самой смерти. Ну а вы-то почему?.. Адриан посмотрел с упрёком. - И вы ещё спрашиваете?.. Я был уверен в том, что потерял вас. Навсегда. Этьен отвел глаза. Кашлянул – и налил себе вина, как будто бы пытался сделать вид, что у него и правда запершило в горле. - Продолжайте… Вы упоминали четырех любовниц. Значит, осталась еще одна. - Мадлен, - ответил Адриан, слегка расслабившись. – Еще была Мадлен. С ней я был дольше, чем со всеми остальными, вместе взятыми – почти шесть месяцев... Она была вдовой. Старше меня – ей было двадцать семь. У нее был ребенок, но он умер уже после смерти ее мужа. С ней мы познакомились случайно – она чинила мне вещи. Однажды мне некогда было ждать, когда Мишель, который обычно относил наши вещи для починки и для стирки, соберется зайти за моей корзиной – я тогда порвал рукав своего пурпуэна, пока другой был у прачки, и мне нужно было что-нибудь придумать в тот же вечер, чтобы не идти на службу в таком виде. Я узнал у квартирной хозяйки, кому Мишель носит наши вещи – и пошел. Так мы и познакомились. А после Леоноры я вспомнил о ней и пошел к ней – уже нарочно. Что-то мне понравилось в ее лице и голосе. И мне хотелось попытать удачи у Мадлен вместо того, чтобы искать какую-то очередную Жанну. И потом, когда я стал ходить к ней регулярно, то я понял, почему. Мадлен была красивая – но не настолько, чтобы только из-за внешности желать ее в любовницы. Темные волосы, вполне обычное лицо, разве что глаза очень хороши – большие, голубые и всегда как будто бы немного грустные. Но в остальном – ничего примечательного. Руки, например, у нее были красные и жесткие от крахмала, воды и перекладывания горячих кирпичей, чтобы расправить ткань. Ступни тоже большие – даже очень. Я смеялся, когда обнаружил, что они почти такого же размера, как мои. Словом, совсем не Диана де Пуатье. Читать она едва умела, а писать вообще не могла. Но она была доброй – очень доброй – и с ней было интересно разговаривать. Странно звучит, наверное – у нас ведь, по идее, было не так много общих тем для разговора… но мне было интересно. Потому что люди постоянно пересказывают разные события – что было в церкви, что на рынке, что случилось у соседей – но я никогда не слышал, чтобы кто-то делал это так же, как Мадлен. Она рассказывала о чужих делах и пересказывала мне какие-то местные новости, но как-то получалось, что она всегда говорит о других только хорошее. Я поначалу, когда еще плохо ее знал, часто ловил себя на том, что я сижу и жду, когда она уже скажет что-то обычное – ну, знаете, над кем-то посмеется, повторит какую-нибудь сплетню или что-то в этом роде. Но так и не дождался. И не то чтобы она была ханжой или такой, знаете, приторной девицей, которая без конца сюсюкает и умиляется на все подряд. И близко нет. Она ни на кого не умилялась, просто ей, по-моему, было как будто жаль других людей – с какой-то тихой убежденностью, что другим людям так же трудно, как и ей. Она вот потеряла мужа и любимого ребенка – это больно. И остальным тоже больно – каждому по-своему. И поэтому надо щадить друг друга и пытаться как-то облегчить чужую ношу. Что-то в этом духе. И ко мне она, казалось, относилась так же. Она была замечательной любовницей – нежной, отзывчивой и какой-то уютной – но ей, по-моему, было неважно, подшивать мне воротник, укладывать меня в свою постель или сидеть и смотреть, как я ем то, что она приготовила. Я знал, что она меня не любила – то есть нет, она меня любила, но не так, как своего мужа, а как-то… по-матерински, что ли. И от этого мне делалось как-то не по себе, как будто что-то внутри постоянно ныло. Глупо, правда? Я ведь тоже ее не любил. Точнее, нет, любил – как-то по-человечески. Именно той любовью, на которую я обижался с ее стороны. Наверное, я просто эгоист… Однажды я сказал ей – «Мадлен, я так больше не могу». В каком-то смысле, мне почти хотелось, чтобы она начала плакать или говорить, что она без меня жить не сможет. Но она не стала плакать. Она меня обняла, поцеловала в щеку и сказала – «Ты только не забывай нормально есть в этом своем Президиале… Не грызи разные корки». Но, на самом деле, мне с ней было хорошо. Гораздо лучше, чем со всеми остальными. Хотя иногда я чувствовал себя скорее у себя в Верни, чем у своей любовницы – ну, знаете, «оденься потеплее», «не питайся сухомяткой»… Жаль, что ее сын не выжил. Ей бы не на меня свое время тратить, а иметь нормальную семью с кучей детей. Ей бы такое подошло… Даре молчал. Адриан попробовал представить, что все было бы наоборот, и это не Этьену, а ему пришлось бы слушать, как Даре рассказывает о своих прежних любовных связях – и по спине прошел холодок. По правде говоря, ему делалось дурно от одной только _фантазии_, что у Даре могли быть какие-то любовные связи. А уж в положении Даре ему бы сейчас, без сомнения, хотелось плакать и от злости стучать кулаком по столу. Этьен не плакал и по столу не стучал, но взгляд у него был каким-то посмурневшим. Одно дело – какой-то абстрактный факт, вроде существования в чьем-нибудь прошлом близких связей, и совсем другое дело – когда это слово наполняется живым, конкретным содержанием, и обретает плоть и кровь. Адриан был практически уверен в том, что в глубине души Даре жалеет, что заставил его говорить на эту тему. - Вы сердитесь?.. – неловко спросил он. - Конечно, нет, - сказал Этьен сдержанным тоном. - Ну Даре!.. - Адриан наклонился ближе, чтобы заглянуть Даре в глаза. Поцеловал краешек губ, потерся о щеку Этьена носом. Даре усмехнулся. - Нечего ко мне подлизываться... Я на вас не злюсь. - Конечно, злитесь. Я и сам на себя злюсь... - Адриан поцеловал прядку на виске Этьена, а потом – его туго обтянутую кожей скулу. - Интересным способом вы решили мириться со своей совестью, - сыронизировал Даре. Но при этом положил ладонь на его шею, погладил подушечкой большого пальца косточку на нижней челюсти, а потом неожиданно сказал. - Знаете, что?.. Давайте-ка переберемся на кровать. Все эти разговоры меня страшно утомили. Я не прочь прилечь. Вам, судя по всему, тоже не помешает... Он сообщил об этом так естественно и просто, что Адриан сначала обнаружил, что лежит в чужой кровати, причем больше на Даре, чем на матрасе – на двоих эта постель была определенно не рассчитана, – и только потом запоздало изумился, как легко и быстро совершилась эта перемена. После всех маленьких достижений нескольких последних месяцев, после физического ощущения непреодолимой пропасти между двух стульев, Этьен всего-навсего сказал – "знаете, что?..", и теперь он лежал в объятиях Даре, и тот держал и обнимал его таким привычным жестом, как будто бы делал это сотни раз до этого. - Я вас не раздавлю?.. - неловко спросил Адриан, почувствовав, что дыхание Даре сделалось медленнее и как будто тяжелее от чужого веса, прижимающего его ребра и живот. - Не беспокойтесь, не раздавите. Я все же не одна из ваших дам... - усмехнулся Этьен. - Даре!.. - Не обижайтесь, де Верни. Я вас дразню. Не каждый день из меня пытаются сделать эталонного ревнивца... - Потому что вы ревнуете, - обиженно пробормотал Адриан. - В каком-то смысле – да... - согласился Даре, глядя на Адриана снизу вверх – задумчивым и мягким взглядом. - Мне жаль, что я уехал из Лиона до того, как вы приехали сюда и бросились меня искать. И всё-таки я рад, что все в итоге получилось так, как получилось. Не проведи вы отдельно от меня тот год - с вашими женщинами, картами, вином, Президиалом... – было бы гораздо хуже. - То есть это _вам_ было бы хуже, - сказал Адриан свирепо. - Вам гораздо лучше так, как есть. Упаковали свои вещи, пожелали мне удачи – и поехали писать памфлеты Ришелье. Жили себе в Париже припеваючи, а меня вспоминали только между делом – «Интересно, как там де Верни, устроился уже в своем Президиале?.. Ну, не важно, пойду, загляну в книжную лавку...» Хорошо вам радоваться, что эта годичная разлука избавила вас от угрызений совести – вам-то она ничего не стоила! Даре тихонько рассмеялся. - Что?! - сердито спросил Адриан. - Ничего... Просто вы сейчас устраиваете мне сцену. - Подите вы к черту, - пробормотал Адриан, ощутив, что краснеет – потому что это, в самом деле, было глупо – не успели они с Даре очутиться на одной кровати, как он начал вести себя так, как Жанна в ее худшие моменты... Но Даре вздохнул – и примирительно запустил пальцы ему в волосы, мягко массируя кожу на голове. В подобные моменты Адриану всякий раз было приятно до мурашек, и Этьен, конечно, это знал. - Ну, успокойтесь, де Верни... Я, кстати, не пойму, к кому вы, всё-таки, меня ревнуете – к моим книгам или к своим женщинам? "К обоим!.." - подумал Адриан. Но, не желая вызвать смех Этьена подобным ответом, просто наклонился, уткнувшись лицом в шею Даре и позволяя ему и дальше массировать и гладить свой затылок. А потом, поддавшись неожиданному даже для себя порыву, прикусил мочку чужого уха. Этьен удивлённо охнул – не от боли, а от изумления, – и, разумеется, тут же ответил на этот нахальный жест увесистым хлопком ниже спины. Адриан рассмеялся и шевельнул бедрами - ещё!.. Даре ударил снова. Сейчас, когда он не просто лежал у Даре на коленях, а соприкасался с ним всем телом, шлепки ощущались по-другому. Кроме того, на этот раз он ощутил мгновенную реакцию Даре – то, как тело под ним внезапно напряглось, а глаза потемнели. Даре обхватил его за плечи и перекатил набок. Адриан обнаружил себя на спине, с Этьеном сверху – а потом рука Даре скользнула ему под рубашку, огладила ребра, поднялась к груди, и Адриан со всхлипом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Губы Этьена прижались к его шее, и Адриан запрокинул голову. Сами по себе ласки были по-своему знакомыми – недаром он так много говорил сегодня про своих любовниц – но при этом ощущение тяжелого, сильного тела сверху превращало все эти воспоминания в бледную тень, как будто до сих пор он всегда слышал только эхо, а теперь услышал живой голос. Ладонь Этьена сместилась ниже, на живот, коснулась пояса штанов, и Адриан почувствовал, как чужая ладонь сквозь ткань поглаживает, а потом сжимает его член. Он яростно стиснул плечо Даре. - Тише, - сказал Этьен, и его голос звучал ровно – слишком ровно для человека, чья рука только что обхватила чужой стоящий член через слой шерсти и полотна. Адриан хотел ответить, но из горла вырвался только хриплый выдох. Пальцы Этьена гладили его через штаны – вверх, вниз, сжимая у основания, – и в голове билась одна-единственная мысль: ещё! Чувство было таким, как будто бы его впервые трогал другой человек. И даже более того – как будто бы его вообще никто и никогда не трогал, как будто он никогда до этого не ласкал себя сам. Даре задрал его рубашку вместе с пурпуэном, поцеловал его ребра, там, где кости так легко прощупываются под тонким слоем мышц. Поцеловал сперва один сосок, а после этого другой. Адриан прикусил кулак, чтобы не застонать. Почувствовал, как колено Даре протиснулось между его сдвинутых бедер, упершись в промежность. Адриан сжал его ногу, качнул бедрами – вдоль позвоночника прошла волна такого удовольствия, что он зажмурился. Это было не похоже ни на что из того, что он привык делать в постели, но ритм нашелся сразу – так, как будто бы он делал это уже сотни раз до этого. Рука Даре легла ему на затылок, сжала волосы, приятно потянула… Тело Адриана свело долгой и тягучей судорогой. Штаны позорно намокли, перед глазами плавали мутные красные круги. Когда он несколько пришел в себя, то осознал, что Этьен лежит рядом – на боку, притиснувшись к стене – и смотрит на него с выражением мягкого удовлетворения. И, судя по его спокойному лицу, считает произошедшее вполне достаточным итогом вечера. Но ведь должно было быть продолжение. Любой мужчина, в понимании де Верни, в такой момент потребовал бы своего. Пока Этьен целовал его грудь и оглаживал его член, Адриан с замиранием сердца ожидал, что после этого Даре перевернет его на живот и начнет стягивать с него штаны. Мысли об этом все еще слегка пугали, но Адриан полагал, что он готов. Этьен оперся локтем о подушку, положив голову на ладонь и глядя на лежащего на спине Адриана сверху вниз. - Даре?.. - Язык с трудом ворочался во рту. Казалось, будто он распух. – Я хочу, ч-чтобы вы… Этьен чуть заметно улыбнулся – с выражением тёплой иронии, от которого Адриану всегда хотелось одновременно обнять его и стукнуть. - Куда вы так спешите, де Верни? По вам же видно, что с вас уже хватит. - Ничего подобного!.. - Адриан попытался приподняться на локте, но обнаружил, что рука не слушается. Тело было тяжёлым и тёплым, как будто набитым паклей. – Не хватит. Я хочу сейчас… - Судя по вашему мутному взгляду и заплетающемуся языку, вы сейчас хотите только спать. Вот и поспите. - Я просто хочу, чтобы вам было хорошо, - пробормотал Адриан. - Мне было очень хорошо. Вы даже не представляете, насколько, - голос Даре звучал мягко, почти убаюкивающе. Впрочем, сейчас ему все представлялось убаюкивающим – и тепло чужого тела, и запах разгоряченной кожи в вороте чужой рубашки... Адриан поморщился, сопротивляясь накрывающей его сонливости. - Да ну вас... Успокаиваете меня, как ребенка... Как будто бы я не знаю, как чувствует себя человек на вашем месте... Язык у него и в самом деле заплетался – тут Даре был прав... Ему было слишком расслабленно, слишком уютно и тепло. - Вы и не знаете, - парировал Даре. - Чего я там... не знаю! - Вы не знаете, какой вы теплый. И как мне приятно было чувствовать, что вам на самом деле нравится то, что мы делаем. И что ваша шея пахнет, как рогалики с изюмом - когда их только достали из печи и они все ещё горячие... Хороший мой, - пробормотал Даре, касаясь губами его лба. От удовольствия из горла Адриана вырвался глухой и мягкий звук – совсем не страстный, а почти смешной, напоминающий не о постели, а скорее о детёнышах какого-то животного. Он сжал ребра Этьена так, что тому, наверное, стало трудно дышать. - Даре... Как же я счастлив – если бы вы только знали!.. - Я знаю, - заверил Даре, поглаживая его по спине. - Конечно, знаю... Спите, де Верни.