Longe a perfecto

Когда занятия закончились, Даре не пошёл прямиком домой, как делал в обычные дни, а свернул на Presque Île и через полчаса заходил в лавку фармацевта, над дверью которой висела деревянная резная вывеска "А la Licorne". Вывеску украшал такой внушительный единорог из темного дерева, что открывать дверь лавки, находясь под этой вывеской, делалось страшновато. Если эта деревянная махина сорвётся с державшего ее штыря и рухнет посетителю на голову, то все лекарства из аптеки ему уже не помогут, – мысленно сыронизировал Даре, заходя в длинный полутемный зал. Мутные стекла пропускали слишком мало света, а обилие шкафов и полок и сшибающий с ног запах амбры, мускуса и смеси самых разных трав усиливал странное ощущение, что он попал в какой-то совершенно непривычный ему мир. Он уже и не помнил, когда он в последний раз бывал в аптеке – но это определенно было еще до того, как он устроился в Лионе. От обычных мелочей вроде больного горла при простуде ему вполне хватало травяного чая с медом, а ничем более серьезным Даре за последние два года не хворал. Де Верни предупредил его, что они не увидятся до Сретенья. Сперва он должен был сопровождать Сюрсье на деловой обед, а дальше еще хуже – в город приезжала тетка Адриана, жившая в Маконе, которая собиралась хлопотать о разрешении земельной тяжбы, и племянник, который служил в Президиале, естественным образом должен был поступить в ее распоряжение на все время пребывания чопорной дамы в городе. Ему предстояло заниматься ее делом, а кроме того, сопровождать и развлекать ее на протяжении четырех дней. Адриан говорил об этом с таким кислым видом, что Даре, не смотря на сочувствие, не мог не дразнить юношу и не подтрунивать над ним. Перспектива провести без Адриана почти целую неделю, разумеется, не радовала, но Этьен сказал себе, что это к лучшему. После вчерашнего ему определенно требовался перерыв – иначе он скоро будет не в состоянии ни заниматься, ни преподавать… Сегодняшнее утро было тому лучшим подтверждением. Открыв глаза, Этьен не сразу понял, утро сейчас или ещё ночь, но колокол кафедрального собора вывел его из затруднения, отзвонив четыре утра. В какой-то другой день Этьен бы просто повернулся на бок, закрыл бы глаза и соскользнул обратно в теплое сонное забытье, так как вставать ему необходимо было только через час, но в это утро сон не шел. Кровать без Адриана казалась неожиданно просторной и чужой. В ней как будто бы чего-то не хватало. Вчера он сам часок вздремнул рядом со спящим Адрианом – и, парадоксальным образом, нисколько не устал от неудобной позы и от навалившейся на него тяжести. Сообразив, что он уже десять минут лежит, бесцельно пялясь в потолок, и сна у него ни в одном глазу, Этьен вздохнул и встал. Каждое утро перед занятиями в Тринитэ было похоже на другое, так что его действия были отточены до автоматизма. Раздуть припорошенные белым пеплом угли и поставить на каминную решетку воду в ковшике, чтобы согреться кружкой чая перед выходом на улицу. Пока вода закипает, прочитать молитвы, обтереться мокрой губкой и переменить рубашку. Сунуть руку в старую засаленную рукавицу, служившую кухонной прихваткой, достать ковшик, положить в него несколько веточек сушеных трав... Но сегодня мысли Этьена блуждали где-то очень далеко от этих заурядных, повседневных дел. Обтирая мокрой губкой свои плечи и живот, он вспоминал о том, какой тонкой казалась кожа над ребрами де Верни, и в очередной раз поражался этому контрасту – если посмотреть со стороны, то де Верни казался крепким, по-мужски напористым и шумным, но при близком изучении оказывался теплым, приятным на ощупь и податливым. Полностью погрузившись в мысли о вчерашнем вечере, он глупо замер среди полутемной комнаты, прижав влажную губку к сердцу и даже не морщась от контраста холодного воздуха и влажной кожи. Ковшик у него за спиной вскипел, пена с шипением хлынула через край, и дрова возмущённо затрещали. Этьен бросился к камину, схватился за длинную медную ручку ковшика, отдернул руку, выругался. Яростно тряся правой рукой, подхватил левой стеганную рукавицу и поставил выкипевший ковшик на пол у камина. А потом со всей доступной ему быстротой вернулся к умывальнику и сунул обожженную ладонь в холодную воду. Да что ж такое, в самом деле!.. - сердито подумал он. Ладонь пульсировала болью. Пока рука оставалась в ледяной воде, было вполне терпимо, но, стоило коже высохнуть, как жжение и боль усиливались в десять раз, так что бритьё и одевание превратились в мучительное испытание. Пить чай Этьену совершенно расхотелось. Замотав ладонь мокрым платком, он отправился в Тринитэ, а на занятиях, плюнув на респектабельность, не стал ходить по классу, как обычно, а уселся за кафедрой, засунув руку в одолженную на кухне кастрюльку с холодной водой. Смотрелось это, наверное, комично, но Этьену было уже все равно. Ученики, как ни странно, не смеялись, а сочувствовали, хотя их сочувствие было чисто мальчишеским – то есть одновременно неподдельным и эгоистичным. Кристоф де Лонэ, к примеру, подошёл к нему перед занятием, спросил, не нужно ли принести ему что-то из учительской ("ничего не нужно, де Лонэ, спасибо"), и даже с комической серьёзностью советовал помазать руку маслом или мазью от ожогов, а потом пытался тайком читать под столом какую-то прихваченную в колледж книгу ("де Лонэ! Вы думаете, я не вижу, чем вы занимаетесь? Сейчас же уберите это"). Впрочем, к обеду боль стала слабее, а к концу занятий рука почти перестала отвлекать его внимание, так что «К единорогу» Этьен отправился не за лекарством от ожогов, а с другой, куда более важной и насущной целью. Ему нужно было масло – вчера Адриан явно продемонстрировал свою готовность пойти до конца, так что стоило купить все необходимое. Теперь – было уже пора… Идею купить масло и держать его у себя в комнате "просто на всякий случай" Этьен отмел давно. Наличие всего необходимого в таких делах могло существенно ускорить этот самый "всякий случай", и Даре решил, что честнее будет со всей определенностью сказать себе, что он не вправе допускать подобных «случаев». Этьен до сих пор помнил тот испуг, который отразился в глазах Адриана в тот ноябрьский дождливый день, когда тот разделся в его комнате и делал все возможное, чтобы привлечь его внимание к себе – а Этьен, потеряв терпение, приказал ему подойти. Замешательство де Верни в тот момент можно было почувствовать физически. Нахальный молодой мужчина, обладавший куда большим опытом, чем сам Даре, исчез – Адриан словно за одну секунду снова превратился в семнадцатилетнего мальчишку из Верни, который был его учеником. И реагировал он точно так же, как этот мальчишка, который способен был сначала раздразнить Даре, а потом испугаться, что он зашёл слишком далеко. Не то чтобы Этьен его не понимал. Лишиться девственности с женщиной – совсем не то же самое, что стать любовником мужчины. Опыт Адриана ему в этом случае никак помочь не мог, и юноша боялся, причем, вероятно, всего сразу – дискомфорта, боли, разочарования и реакции самого Этьена. Он рвался к близости с Даре с решимостью отчаянно влюбленного мальчишки, но в душе при этом чувствовал испуг, что это радикальное и окончательное доказательство любви приведет лишь к тому, что ему будет стыдно, больно и противно, а Этьен будет разочарован его неуклюжестью. При этом осторожность и способность вовремя остановиться совершенно точно не была сильной стороной де Верни. Юношу будоражила возможность покоряться чужой власти, и Этьен подозревал, что он бы подчинился даже откровенному насилию. А значит – нужно было самому держать себя в руках. Теперь – другое дело. Теперь Адриан начал открыто требовать той близости, которая пугала его раньше, и, зная его настойчивость, разумнее всего было без всяких отлагательств позаботиться о всем необходимом. Оказаться в роли крепости, которую де Верни хочет взять любой ценой, Даре не пожелал бы даже своему врагу. Эти соображения и привели его в аптеку – потому что против заурядного оливкового масла восставало его эстетическое чувство. Этьен полагал, что де Верни заслуживал чего-то получше этого кухонного запаха – но сейчас, оказавшись среди полок с темными бутылками, горой цукатов из лимонных корок, бочонком с ячменным сахаром и свисающих с потолка пучков сушеных трав, он почувствовал полную растерянность. Подошел к ближней полке, стал читать латинские названия, написанные на бумажных бирках аккуратным почерком аптекаря – фиалковый сироп, пластыри от нарывов, перуанский бальзам, пастилки от дурного запаха во рту, квасцы, сурьма… Господи, а сурьма-то здесь зачем?.. Хотя вот – коробочка с толченым жемчугом. Этим что, тоже лечатся?! Впору благодарить судьбу и Провидение за то, что он ничем не болен. Поглощать толченый жемчуг и сурьму он совершенно точно не хотел. Аптекарь, вероятно, мог бы подсказать, где стоит то, что ему нужно, но за прилавком со ступкой и весами никого не было. Хозяин возился в подсобке и не слышал, что в лавку кто-то вошел. Ему бы стоило повесить над дверью медный колокольчик, как делают в других лавках… Этьен осознал, что нервничает больше, чем ему хотелось бы – причем даже не потому, что задыхается от незнакомых запахов и чувствует себя растерянным от обилия окружающих его коробок и фаянсовых горшков. Если бы он пришел сюда за свертком пластырей или пастилками от кашля, он давно уже стоял бы у прилавка и покашливал, чтобы привлечь к себе внимание хозяина. А вместо этого он уже пять минут стоял среди забитых полок и читал все надписи подряд – электуарии от болей в животе, корень солодки, мазь из тополиных почек… – не решаясь напрямую сообщить аптекарю, что он пришел купить ароматическое масло. Казалось, фармацевт мгновенно догадается о назначении этой покупки – хотя эта мысль была абсурдной. Ну, то есть, это _было бы_ абсурдной мыслью – но что, если, задавая аптекарю свой вопрос, он покраснеет так, что это будет видно даже в полутемной лавке?! Нет уж. Лучше отыскать то, что ему нужно, самому, а разговоры с аптекарем свести к минимуму – подойти к прилавку, расплатиться и уйти. Пять минут спустя Даре, наконец, нашел нужную полку. Камфарное масло… нет, пожалуй, это слишком. Миндальное масло с лепестками розы. Уже лучше, но… как-то уж чересчур вульгарно. Розовые лепестки, Господи боже мой!.. Сандаловое масло. Да, вот это хорошо… Очень приятный запах, даже если нюхать горлышко бутылки. А цена – где тут записана цена?.. О-кхм!.. Кхм-кхм! Ну да какая разница, в ближайшие пять дней у него никаких расходов. Благодаря тетке Адриана он изрядно сэкономит на трактирах и продуктах к ужину. - Месье Даре?.. – голос у него за спиной звучал не вполне уверенно, как будто человек боялся обознаться. Этьен обернулся – и узнал Клода Латрю, хозяина кошки Марго и фармацевта в Отель-Дье, живущего прямо под ним. Он растерянно поклонился. - Здравствуйте, месье Латрю… - Надеюсь, вы не заболели? – спросил Клод. – Может быть, я могу вам что-то посоветовать? Даре растерянно смотрел на лучившегося готовностью помочь соседа. Обсуждать свои покупки с посторонними он точно не рассчитывал. - Да я, собственно... - начал он и в полном замешательстве умолк. Опёрся о край полки, словно его не держали ноги. К счастью, боль в ладони и повязка на руке помогли ему выйти из оцепенения. - Я, знаете, обжёгся по неосторожности, и мой коллега в Тринитэ сказал, что от ожогов должно хорошо помочь сандаловое масло, - сказал он, благословляя про себя момент, когда неосторожно прихватил горячий ковшик без обычной тряпки. - Сандаловое масло? К свежему ожогу? - вознегодовал аптекарь. - Ваш коллега просто неуч! Извините... Я не сомневаюсь, что он разбирается в своей грамматике с латынью, или что он там преподает, но нечего ему давать другим такие глупые советы. Масло, месье Даре, субстанция тяжёлая и вязкая, оно будет только удерживать тепло внутри ожога. Если бы вы обожглись несколько дней назад, и это был бы действительно серьезный ожог, после которого кожа на ране начинает зарубцовываться и может стянуть вам руку – тогда да. Но не сейчас! Ну и потом, куда вам столько масла? Вы намерены, как ваши греки, мыться им вместо воды?.. Поставьте эту склянку, умоляю вас. Подождите пару минут – мне нужно купить ячменного сахара для наших младших пациентов. Они ни в какую не хотят глотать лекарства, если им не дать потом что-нибудь сладкое, прямо беда… А когда мы дойдем до дома, я дам вам замечательное средство от ожогов – миндальное молоко со смесью обезболивающих трав. Бесплатно, разумеется. - Ну что вы... это неудобно... - попытался возразить Этьен. Но Клод только махнул рукой. - Да что тут неудобного? Вы мой сосед, и мне только приятно вам помочь... Не спорьте, господин Даре! И, развернувшись к Этьену спиной, он подошел к прилавку, окликнул хозяина, и тот начал большим совком пересыпать ячменный сахар в бумажный кулек. Даре вздохнул – и поставил бутыль сандалового масла обратно на полку. Ничего, у него впереди пять дней, никто не помешает ему заглянуть в эту аптеку завтра… Выйдя вместе с Клодом на холодную улицу, Этьен спохватился. - Слушайте, месье Латрю, а ведь вашему госпиталю в Отель-Дье, наверное, не отпускают деньги на ячменный сахар? Клод махнул рукой и промычал что-то условно утвердительное. - И вы покупаете его на собственные средства?.. – продолжал Даре. Латрю поморщился. - Да какие там средства, я вас умоляю… Такой кулек стоит пару-тройку су. У меня никаких особенных расходов, сами знаете. Ни родственников, ни детей – только Марго. Так чего ради крохоборствовать? Мне свои нервы жальче. Не выношу детский рев! И сестры нервничают, когда кто-нибудь не хочет принимать лекарства. А я не люблю, когда люди вокруг меня выходят из себя и суетятся. Я, месье Даре, люблю покой… - Для человека, который заботится о собственном покое, вы выбрали слишком человеколюбивую профессию, - сказал Даре, невольно улыбаясь этим оправданиям. Можно подумать, он уличил Клода в том, что тот тратит чужие средства на себя – а не наоборот… – Я думаю, что вашим пациентам очень повезло. Но я все-таки заплачу за вашу мазь против ожогов. Когда вы тратитесь на бедняков из Шаритэ – это еще куда ни шло, но с моей стороны пользоваться вашей добротой было бы свинством… - А вот тут вы ошибаетесь, - возразил его спутник, энергично дернув подбородком. – Это мне как раз ничего не стоит… Мази я готовлю на дому, но все ингредиенты мне предоставляет Отель-Дье. Так что не беспокойтесь, господин Даре. У меня этой мази столько, что хватит на целый мушкетерский полк. - Разве в Отель-Дье столько больных с ожогами? - удивился Этьен. - С ожогами – не очень, но вы знаете, мы применяем это средство в разных целях. - Например, каких? – спросил Этьен с невольным любопытством. Латрю испытующе взглянул на собеседника. - Вам не будет противно?.. Оно облегчает боль и зуд при люэсе. И ещё его забирают у меня монахи, которые занимаются приютом для больных проказой. Это совершенно замечательный состав – его изобрел мой предшественник. Масло, пчелиный воск и миндальное молоко при правильной пропорции создают легкий, охлаждающий крем. Лекарственный алтей дает густую слизь, которая предохраняет кожу от инфекции. А камфара – щепотка на горшок – дает приятный холодок на коже и снимает боль. - Люэс, значит... - повторил Даре задумчиво. Клод рассмеялся. - Только не говорите, что вам это может быть интересно, - голос у него звучал непринужденно – как у человека, который уверен, что его слова не могут оказаться правдой, и поэтому не опасается обидеть собеседника. - Или... Неужели кто-нибудь из ваших мальчиков? Они же ещё совсем дети, Боже правый!.. - Нет, конечно, нет, – поспешно возразил Даре – и растянул губы в улыбке. – Так, просто забавно получилось – вы сначала помянули мушкетерский полк, а потом – люэс. С точки зрения риторики, это может считаться скрытой инвективой. Его собеседник хохотнул. - О, эти – да!.. Но эти люэс не скрывают – они им гордятся. Да Бог с ними; пойдёмте лучше, обработаем вам руку... За беседой они добрались до дома, и Этьен любезно придержал перед соседом дверь, пропуская Латрю вперед. Поднимаясь по лестнице вслед за аптекарем, он размышлял о том, что, если упомянутая мазь годится для лечения тех нежных частей тела, которые приходится обрабатывать при люэсе, то, может быть, для его целей она тоже подойдёт. Если есть люди, привыкшие совмещать приятное с полезным, то женщины вроде тети Гиацинты любят делать несколько полезных дел одновременно, так что Адриан за эти дни буквально сбился с ног. Мало того, что нужно было успеть свести тётку со всеми полезными людьми, которые способны были чем-то помочь в ее деле о каких-то восходивших едва ли не к Меровингам привилегиях не тему выпаса скота и ловли рыбы, так вдобавок тетя Гиацинта ещё вознамерилась использовать визит в Лион, чтобы наделать множество разных покупок и приобрести те вещи, за которые ей не хотелось переплачивать в Маконе – от лионских тканей и привозных специй до каких-то сортов местного варенья, что, по мнению самого Адриана, было уже сущим вздором. Но, поскольку его мнения никто не спрашивал, приходилось таскаться вместе с тётушкой по разным лавкам и молча терпеть ее несносную манеру возмущаться ценами и, не добившись от пришедшего в смятения приказчика желаемых уступок, всячески бранить Лион и поносить бесстыдство всех торговцев скопом. Завершил эту вакханалию визит в книжную лавку, в которой де Верни несколько расслабился. Поскольку тетка, несмотря на свою скаредность, желала прослыть просвещенной дамой, можно было не бояться, что она примется торговаться из-за книг, как из-за пирога с копчёной щукой, который составил их обед, и не заставит его лишний раз краснеть за свое поведение. Адриан представлял, что будет, если Даре вздумает зайти в книжную лавку после Тринитэ и выберет именно этот магазин. При его сдержанности можно было, разумеется, не опасаться, что он обратится к Адриану или выдаст свое удивление при виде его спутницы – зато легко было представить, как он будет потешаться, когда Адриан опять придет на улицу Сен-Жан. "Ни разу не встречал вас в книжной лавке – а тут нате вам! Вашей тётушке повезло – _мне_ вы не предлагаете свое сопровождение!" Адриан мысленно ответил – "Потому что моя тётушка, во всяком случае, не станет рыться в книгах до заката!.." – и широко ухмыльнулся, осознав, что пикируется с воображаемым Даре точь-в-точь, как с настоящим. - Чем торчать здесь и показывать отсутствие всякого воспитания, высмеивая чужой выбор, вы бы лучше отошли в сторонку и присмотрели что-то для себя. Если, конечно, после двух лет жизни в большом городе вы все ещё что-то читаете, - язвительно сказала тетушка, державшая в руках "Пантагрюэля". - Нынешние молодые люди совершенно не читают книги. У них на уме одни только попойки, карты и дамские юбки! Адриан спешно ретировался к дальним стеллажам, решив, что без очередной нотации на тему дурных нравов современной молодежи он уж точно обойдется. Хотя обвинять кого-то в приземленных интересах, когда собираешься приобрести такую редкую похабщину, как сочинение месье Рабле – это, конечно, возмутительное ханжество. Пока тетушка донимала хозяина лавки разными вопросами, неспешно выбирая подарки своим знакомым из Макона, Адриан перебирал латинские тома в дальнем углу. Когда ему попалось имя Абеляра, на душе у Адриана потеплело. Это имя – как и многие другие – он услышал от Даре. Этьен тогда рассказывал про "Да и Нет" – довольно смелый опыт компиляции различных богословских положений, явным образом противоречащих друг другу, но при этом одинаково принадлежащих отцам церкви, чей авторитет считался у церковников непогрешимым. В процессе беседы выяснилось, что Этьен был хорошо знаком и с остальными сочинениями Абеляра – "Диалог христианина, иудея и философа", какие-то мудреные трактаты о природе Троицы и рассуждения о христианской этике. Однако ту книгу, которую Адриан держал в руках, и которая называлась "Повестью о бедствиях" – Historia calamitatum – Даре не упоминал. Адриан ощутил азарт – купить Даре какую-нибудь книгу, с которой Этьен был незнаком – это, определенно, была редкая удача! Он поспешно пробежал глазами первую страницу. - ...Чего вы там копаетесь? - спросила тетушка, хотя до этого битый час провела за разговорами с книготорговцем. - Минуту, я только расплачусь за эту книгу... Тетушка мельком взглянула на буквы на корешке. - Абеляр... Это что, какой-нибудь юрист? - Нет, один богослов двенадцатого века, - отозвался Адриан, решив не уточнять, что труды Абеляра, по словам Этьена, дважды объявляли ересью, а книга, которую он держал в руках – и вовсе не теологическое сочинение, а жизнеописание, которое Абеляр написал для кого-то из своих друзей, с похвальной целью доказать ему, что его трудности и беды ничего не стоят перед злоключениями автора. На тётку эти недомолвки подействовали наилучшим образом – она притихла и на время даже перестала донимать его нотациями, впечатлившись тем, что в свободное время он читает богословские труды. Адриан мысленно поздравил себя с этой небольшой победой – и порадовался, что на следующий день тетушка возвращается в Макон. Он опасался, что она вздумает задержаться в городе, чтобы иметь возможность посмотреть на торжественные религиозные процессии в честь Сретенья, которое в Лионе всегда отмечали пышно и с размахом – но, по счастью для него, в Маконе тетю ожидал какой-то значимый праздничный ужин, и она не выказала ни малейшего желания остаться и промучить его еще один день. Начало февраля в этом году выдалось необыкновенно теплым, и Этьен оставил для него в Президиале краткую записку, сообщавшую, что он должен присутствовать в колледже на праздничной мессе, а потом торжественном обеде, но освободится около полудня. «Если завтра будет так же солнечно, как два последних дня, можем встретиться в римском амфитеатре на холме Фурвьер – побродим по окрестностям. А если погода испортится – приходите ко мне», - гласило приглашение, написанное аккуратным почерком Этьена. Клерки из Президиала должны были принимать участие в торжественной процессии – с тяжелыми свечами и в праздничной выходной одежде – но, прочитав записку Этьена, Адриан почувствовал, что у него нет ни малейшего желания проводить утро на религиозном празднике. Ноги у него до сих пор гудели от того, что он последние пять дней таскался за неутомимой теткой, как ее личный лакей, и, если он действительно рассчитывал получить удовольствие от прогулки с Даре, необходимо было срочно принять меры, чтобы встретиться с Этьеном отдохнувшим. Так что он благоразумно «поскользнулся» на широкой лестнице Президиала, возвращаясь с друзьями после обеда, и де Лонэ с Шатийоном буквально под руки привели его в кабинет его патрона. Сюрсье дал ему массу ценных советов относительно примочек для его «растянутой» лодыжки, и категорически запретил Адриану принимать участие в торжественной процессии. «Успеете еще покрасоваться в будущем году. Ну а завтрашний день вам лучше провести в постели» – заявил он де Верни, и тот, повозражав для вида («Да нога почти совсем и не болит!..»), в конце концов смиренно обещал исполнить все распоряжения начальства и не рисковать здоровьем ради благочестия. В итоге де Верни отлично выспался, позавтракал и в наилучшем настроении отправился к холму Фурвьер, прихватив томик Абеляра, который он собирался подарить Этьену, и заботясь исключительно о том, чтобы обходить стороной людные улицы и не попасться на глаза кому-то из знакомых. Когда он добрался до римского амфитеатра, было уже около полудня, но Даре запаздывал. Он-то, в отличие от Адриана, вынужден был принимать участие в праздничных торжествах… Впрочем, эта задержка Адриана не расстроила. День был безветренным и теплым, солнце припекало так, как будто сейчас было не начало февраля, а самый конец марта, и сидеть на каменной скамье, нагретой этим жарким солнцем, было неожиданно уютно – прямо как в детстве, когда Адриан катался без седла, усевшись прямо на теплой спине все еще молодого тогда Нуаро. Со стороны Старого города до Адриана доносился разномастный колокольный звон, и де Верни, прикрыв глаза, пытался различить знакомые колокола. Самый далекий, еле слышный гул – это наверняка Бонавентура, ближе – серебристые колокола Эне и Сен-Низье, громче всего – торжественный, тяжелый гул Сен-Жана… На мгновение мелькнула мысль о том, что изображать вывих, чтобы выспаться и дать ногам немного отдохнуть перед встречей с Этьеном, было не особенно благочестиво – но, в конце концов, разве он так устал не потому, что совершал доброе дело, помогая ближнему и проявляя чудеса долготерпения и христианской кротости?.. Не возражая и не огрызаясь, слушать тетку Гиацинту – это было таким упражнением в смирении, что его можно было с чистой совестью зачесть за год в чистилище! Фурнье, который служил в церкви Вознесения в Верни, такие мысли возмутили бы до глубины души, но самого Даре его замечания о Боге только забавляли. - Ваш Бог, по-моему, похож на вашего кюре, о котором вы мне рассказывали, - с юмором говорил Этьен. - Если какой-нибудь крестьянин вешает на дверь подкову против сглаза и носит одновременно и кроличью лапку на удачу, и образок с Пречистой Девой – что ж, пускай, ведь все равно ему не объяснишь, чем именно плоха его кроличья лапка. Он будет таращить на тебя глаза и чувствовать себя виноватым, но при этом в жизни не поймет, в чем именно он виноват. Так что, я полагаю, когда ваш кюре махнул на них рукой, он действовал, в конечном счёте, более по-христиански, чем те богословы, которые требуют от людей благочестия с упорством сборщиков налогов, и знать не хотят о том, способен ли какой-то человек их заплатить… Суждения Даре о богословии напомнили ему про Абеляра, и Адриан раскрыл книгу, рассудив, что за чтением время промелькнет быстрее. Как и полагается письму, которое писалось для знакомого, текст Абеляра был написан на простой, свободной от ненужных изысков латыни, так что читать его сочинение было легко. Адриан прочитал, как Абеляр влюбился в молодую девушку – племянницу каноника Фульбера – и задумал добиться ее взаимности, устроившись в доме каноника в качестве платного жильца. Каноник, если верить Абеляру, был так скуп, что пожелал извлечь из присутствия ученого жильца как можно больше пользы, поручив известному всему Парижу молодому человеку наставлять свою племянницу в разных науках. «Он поручил племянницу всецело моему руководству, дабы я всякий раз, когда у меня после возвращения из школы будет время, – безразлично днем или ночью – занимался ее обучением и, если бы я нашел, что она пренебрегает уроками, строго ее наказывал» - писал своему другу Абеляр. Адриан кашлянул, чувствуя, что краснеет. Как и автор книги, он не мог не поразиться такой редкой глупости. Сердце у него колотилось, строчки прыгали перед глазами, но он все-таки прочел: «Итак, под предлогом учения мы всецело предавались любви, и усердие в занятиях доставляло нам тайное уединение. И над раскрытыми книгами больше звучали слова о любви, чем об учении; больше было поцелуев, чем мудрых изречений; руки чаще тянулись к груди, чем к книгам, а глаза чаще отражали любовь, чем следили за написанным. Чтобы возбуждать меньше подозрений, я наносил Элоизе удары, но не в гневе, а с любовью, не в раздражении, а с нежностью, и эти удары были приятней любого бальзама. Что дальше? Охваченные страстью, мы не упустили ни одной из любовных ласк с добавлением и всего того необычного, что могла придумать любовь. И чем меньше этих наслаждений мы испытали в прошлом, тем пламенней предавались им и тем менее пресыщения они у нас вызывали». Заложив книгу пальцем, Адриан бессильно уронил руку с томиком Абеляра на колени. Нич-чего себе монах двенадцатого века! Боже мой!.. Даре наверняка нашел бы, что сказать о варварской эпохе, когда наказания считались непременной частью обучения, и даже явно заинтересованную и умную ученицу, которая славилась своей необычной для девушки учёностью на весь Париж, считали нужным бить «за нерадивость», чтобы побудить ее стараться больше. Абеляр оправдывал удары, которые он наносил своей ученице, тем, что нужно было «отвести от себя подозрения» – поскольку педагог, который не пользуется розгой, выглядел в глазах Фульбера слишком подозрительно… Адриан попробовал представить, что его родители, вручая его попечению Даре, потребовали бы, чтобы Этьен почаще бил его за лень и невнимательность – и из горла у него вырвался короткий, почти истерический смешок. Да уж, ему, в отличие от Элоизы, в таком случае пришлось бы заниматься стоя… Вот только едва ли это поспособствовало бы сближению с Даре. Все-таки быть девицей не в пример удобнее!.. Адриан стиснул книгу и закрыл глаза. Солнце палило ему прямо на затылок, под веками плавали красные круги. - …Вы что, заснули, де Верни? – спросил Даре. – Я махал вам рукой, но понял, что вы меня не видите. Этьен перешагнул через скамью, положил руку ему на плечо, как будто бы и в самом деле собирался его разбудить. - Что тут у вас? – спросил он с любопытством, заметив в руке у Адриана книгу. - «Historia calamitatum» Абеляра, - пробормотал Адриан, чувствуя себя нелепо, как школяр, которого поймали с какой-то неподобающей литературой. – Я наткнулся на нее, когда был с тетей Гиацинтой в книжной лавке, и решил купить ее – для вас. Мне показалось, что вам будет интересно. А потом я сидел здесь, ждал вас – и решил тоже почитать… Адриан умолк, сообразив, что все это звучит, как оправдания. Черт бы побрал этого Абеляра!.. Даре улыбался. - И что? Это настолько увлекательно – или настолько скучно? Вид у вас какой-то одуревший… Адриан мысленно махнул рукой и, открыв книгу на заложенной пальцем странице, протянул ее Этьену. - Посмотрите сами, - буркнул он. – Только, ради всего святого, не читайте вслух. Даре пробежал латинский текст глазами – очень быстро, так что в случае кого-нибудь другого Адриан бы просто не поверил в то, что он и в самом деле успел прочитать весь книжный разворот. Брови Этьена выразительно приподнялись. Он развернул обложку – и со всем вниманием исследовал титульный лист, потратив на него гораздо больше времени, чем на чтение текста. - …Надо же, - заметил он, захлопнув том и возвращая его де Верни. – Я припоминаю, что видел этот отрывок – вместе с письмами от Элоизы к Абеляру… Я в то время слушал философский курс в Клермоне вместе со студентами Сорбонны, которые приходили к нам послушать наших лекторов - благо, иезуиты приглашали к себе всех. Среди студентов из Сорбонны эти тексты пользовались популярностью, и широко ходили в рукописных списках. Даже те, кто в жизни не читал работы Абеляра, почему-то страшно интересовались его личной жизнью… Я тогда не обратил внимания на вызвавшие у вас такой интерес детали – точнее, я просто не принял их всерьез. Я был уверен в том, что переписчик решил приукрасить текст своими домыслами. Но, судя по всему, это действительно оригинальный текст. Даре вздохнул. - …Абеляр поступил недостойно, - сказал он после недолгой паузы. Адриан стиснул свою шляпу, лежавшую рядом с ним на каменной скамье. - О, только не это!.. – возмутился он. – Вы, Даре – тошнотворно, нестерпимо, отвратительно серьезны… Не хочу слушать о нравственности Абеляра! Даре хмыкнул. - Я догадываюсь, чего вы хотите... Но позвольте вам напомнить, что мы все еще на улице. Вставайте, де Верни! Вам явно следует проветриться. Они обошли амфитеатр с юга и свернули к перелеску, покрывающему склон холма. Деревья здесь стояли редко, так что все было залито ярким полуденным солнцем. По земле прыгали черно-белые сороки. Адриан шел молча. Присутствие Даре ощущалось, как прикосновение, хотя их разделяло расстояние в пару шагов. Адриан подобрал с земли тонкую ветку, повертел ее в руках. Этьен, прекрасно понимавший смысл этой пантомимы, мягко усмехнулся. - Все никак не отойдете от чтения Абеляра?.. Успокойтесь, де Верни. Вы уже не в том возрасте, чтобы вас можно было высечь за предосудительное чтение. Это не говоря уже о том, что, если сюда кто-нибудь придет – мы с вами окажемся в крайне глупом положении… Но Адриан только упрямо мотнул головой. - Да кто нас тут увидит? Здесь никакого нет! И вообще, кто в такой день потащится на этот холм? Он подошел к Этьену, просительно заглянул ему в глаза. Даре вздохнул – и быстро оглянулся. - Ладно, - сказал он. – Только не этим. Бросьте эту ветку. Адриан послушно разжал пальцы, расплываясь в радостной улыбке. - Хотите, я поищу другую?.. - Обойдусь без вашей помощи. Снимите пурпуэн и шляпу, - приказал Даре. Адриан с готовностью побросал указанные вещи на сухую прошлогоднюю листву. Этьен тем временем направился к березе, белый ствол которой жизнерадостно сиял на солнце, отломил с одной из нижних веток тонкий прутик. Адриан смотрел, не отрываясь, чувствуя, как к лицу жарко приливает кровь. - Что вы застыли, де Верни? - Вы очень красивый, сударь, - тихо сказал он. Этьен до такой степени не ожидал подобных слов, что даже на мгновение прикрыл глаза. - Идите сюда, - распорядился он. Зажав розгу под мышкой, Даре собрал подол рубашки Адриана и стянул его узлом на его животе. Ненадёжно, но на пару минут должно хватить… Он распутал завязки на его штанах, потянул пояс вниз – а потом подтолкнул де Верни к дереву. Тот подчинялся мягко и безвольно, словно полусонный. Адриан обнял березу и упёрся в нее лбом, слегка расставив ноги – чтобы приспущенные Даре штаны не сползли до колен. Сломанный Этьеном прутик тонко свистнул, оставив на коже Адриана бледно-розовый, едва заметный след – и Адриан тихонько замычал, прогнувшись в пояснице. Этьен должен был признать – по крайней мере, про себя, – что нескромная откровенность Абеляра задела не только де Верни. Дрожь и стоны сладко выгибавшегося от ударов Адриана действовали на него сильнее, чем обычно – в глазах у него темнело, кровь стучала в голове, хотелось притиснуть мальчишку к берёзе и вбиваться в его тело, пока душившая его страсть не вырвется на волю, возвратив ему возможность связно мыслить и дышать легко. А де Верни, будто назло, как будто бы нарочно толкал их обоих к катастрофе – приподнимал бедра, издавал тихие жалобные звуки, от которых тело Даре как будто прошивали молнии, и, судя по всему, знать не желал, что Этьен тоже не железный, и что любому самообладанию и дисциплине в мире есть предел… - Хватит, - просипел он, отшвыривая прут, как будто бы тот жег ему ладонь. Но Адриан сегодня как с цепи сорвался – вместо того, чтобы принять его слова, как факт, и подтянуть штаны, или хотя бы начать торговаться, как обычно, он отлепился от дерева – красный, встрепанный, с ошалевшими глазами – и повис на шее у Этьена, требовательно и жадно прижимаясь ртом к его губам. И прежде, чем Даре успел одуматься, он уже целовал мальчишку, притиснув его лопатками к стволу той же березы. Штаны у де Верни окончательно сползли, он терся о бедро Даре и, судя по всему, плевать хотел на то, что их могут застать в подобном виде. «Вы с ума сошли!..» - охрипшим голосом сказал Даре. «Вы тоже!..» - отозвался Адриан, явно намекающий на отвердевший член Даре. Мол, нечего тут делать вид, что я один хочу довести дело до конца… - Оденьтесь, - приказал Даре. – Идем домой. Двадцать минут спуска с холма Этьен запомнил плохо – шум крови в ушах, мягкая земля под ногами, потом – стук башмаков по мощеной улице. Они шли рядом, но не разговаривали, и со стороны, наверное, смотрелись странно – два сосредоточенных мужчины, один из которых был красным и встрёпанным, с отпечатком от коры на лбу. Едва Даре захлопнул у них за спиной дверь собственной квартиры и повернул ключ в замке, как Адриан вцепился в его пурпуэн, беспорядочно целуя его губы, скулы, подбородок… Этьен стал рывками стягивать с мальчишки пурпуэн, и Адриан радостно подчинился – сам стащил с себя рубашку, пошвырял о стену башмаки и потянул его к кровати. Упал на матрас, как есть, полуодетым. Этьену пришлось нагнуться, избавляя его от штанов, кальсонов и чулок. У них не было времени растапливать камин, так что кожа Адриана тут же покрылась мурашками от холода, и выглядело это разом соблазнительно и беззащитно. Прежде, чем улечься рядом, Даре натянул на Адриана покрывало – и потом, уже внутри мягкого шерстяного кокона, прижал де Верни к себе, скользнул губами с шеи на ключицу, а затем на грудь. Адриан выразительно перекатился на живот. Даре поцеловал гладкую кожу на спине – сперва у самой шеи, а потом между лопаток. Адриан потерся о простыню, простительно приподнял бедра, и Даре хлопнул по теплой, круглой ягодице, свободной рукой распутывая завязки штанов. А когда Адриан довольно замычал – шлепнул еще раз. Размахнуться под покрывалом, которое он сам натянул на Адриана, было невозможно, но де Верни вздрагивал и выгибался так, как будто бы удары были настоящими. - Даре… А у вас есть какое-нибудь масло или… что-то в этом роде? – ткнувшись головой в подушку, спросил Адриан. - «Что-то в этом роде»!.. – передразнил юношу Этьен. - Вы меня сегодня просто поражаете своей осведомленностью! Адриан вывернул шею. - Нечего делать из меня какого-то болвана! - возмутился он. - Я что, по-вашему, только вчера это узнал? Даре нагнулся и тихонько, осторожно прикусил верхнюю часть его уха. - Ну, в прошлый раз в подобной ситуации вы, помнится, вели себя, как человек, которому такая мысль даже не приходила в голову! - напомнил он. - Да и сегодня, на холме, тоже что-то не проявили такой похвальной предусмотрительности… - Да мне просто все равно, - заявил де Верни. - Если у вас ничего нет – ничего страшного. Меня и так устроит. Я спросил просто на всякий случай… Даре возвел очи горе. - И потом вы удивляетесь моей реакции? - спросил он ласково и едко. - Я считаю вас болваном, потому что вы – болван! С трудом заставив себя встать, он взял с каминной полки коробочку с мазью господина Латрю («Боюсь, у меня не найдется подходящей емкости, так что берите все – летом сможете пользоваться против солнечных ожогов»), и вернулся назад к кровати. Дрожащей рукой зачерпнул мази из коробочки и начал смазывать промежность де Верни. - Холодно!.. – заметил удивленный Адриан. - Там камфора, - с трудом выговорил Даре. - Это что, какая-то аптекарская мазь?.. Откуда вы ее взяли?.. – тут же пожелал узнать неугомонный де Верни. Он вывернул голову так, как будто бы действительно надеялся что-нибудь рассмотреть. - Молчите, Адриан! - велел Даре, прижав свободную ладонь к его губам. Де Верни подчинился, но, как всегда, по-своему – обхватил его пальцы теплыми губами, так что Даре на секунду перестал воспринимать что-то еще – все поглотило ощущение жаркого, влажного чужого рта и языка, нежно касавшегося его кожи. - Да чтоб вас!.. - пробормотал он сдавленно. И, зачерпнув еще немного мази, коснулся ложбинки между ягодицами де Верни. Внутренность чужого тела он исследовал со всей возможной осторожностью – но Адриан скулил и подавался бедрами ему навстречу, так что Даре испугался, что его неловкие движение внутри чужого тела причинят тому какой-то вред – изнутри тело Адриана было обволакивающе-мягким, и казалось, что это горячее и странно эластичное нутро можно неосторожно повредить слишком резким движением. Даре оторвал руку от губ Адриана и с размаха хлестнул его по бедру ладонью. «Перестаньте крутиться, Бога ради!..» – выдал он, уже не думая о том, уместно ли упоминать Всевышнего в такой момент. Мышцы вокруг его пальцев судорожно сжались. «Ещё!..» - вскрикнул юноша негромко. Даре продолжал толкаться пальцами внутрь чужого тела – и сопровождать эти движения шлепками, вынужденно попадая по одному и тому же месту. Несколько минут спустя он отобрал у де Верни подушку и сунул ее мальчишке под живот, отбросив покрывало в сторону. Он почти лег на Адриана, и, направляя движение рукой, начал медленно двигаться вперед, зажмурившись и стиснув зубы, чтобы обуздать порыв толкнуться вглубь чужого тела со всей силы. Адриан нетерпеливо шевельнулся, и Даре сжал пальцы на его бедре так сильно, что почти воочию увидел, как на светлой коже остаются синяки. - Сильнее!.. - пробормотал Адриан. - Не… смейте… - Да сильнее же! - в голосе Адриана слышалось почти отчаяние. Даре потерял последнюю способность возражать и размашисто двинул бедрами. Юноша глухо, удовлетворённо застонал. - …Вас убить мало, де Верни, - выдохнул он пару минут спустя, всей тяжестью лежа на Адриане. Он по-прежнему находился внутри чужого тела – но двигаться и подниматься ему было лень, а Адриан как будто бы не возражал – лежал под ним, как если бы Этьен был одеялом, и казался полностью расслабленным, каким-то даже умиротворенным. Подумав про одеяло, Этьен нашарил отброшенное шерстяное покрывало и кое-как натянул его на них обоих. Не хватало только, чтобы голый и изрядно взмокший Адриан простыл. - У вас, по-моему, совсем нет чувства самосохранения, - попенял юноше Этьен. Адриан хрюкнул. Настроение у него явно было превосходным. - Вы только сейчас это заметили?.. – спросил он жизнерадостно и легкомысленно. Но Даре не поддался на этот веселый тон. - Вы полагаете, это смешно? – с досадой спросил он. - Простите, сударь… Можете меня выпороть, когда немного отдохнете, - в тоне де Верни причудливо перемешались искреннее сожаление, насмешка и энтузиазм. - Господи, - ткнувшись носом в ямку между его шеей и плечом, пробормотал Даре. …Спал Этьен дольше, чем обычно, и проснулся в теплом, размягченном состоянии человека, который наслаждается обычной, повседневной жизнью в десять раз сильнее, чем в другие дни. Несмотря на субботний день, занятий в это утро не было – учтя вчерашний праздник, руководство Тринитэ расщедрилось на два свободных дня. Даре не знал, чем сейчас занимаются его ученики – но он надеялся, что каждый из них в это утро проснулся в таком же хорошем настроении, как и он сам. Де Верни в этом отношении повезло меньше – его ожидал самый обычный день, так что вчера Даре растолкал спящего с ним рядом Адриана и отправил его восвояси, несмотря на его вялые протесты. К этому моменту де Верни соображал так плохо, что забыл у него на столе «Historia calamitatum», хотя и заявил, что он раздумал отдавать его Даре, и собирается хранить, как талисман. «Хватит с вас «Цезаря», - мысленно пошутил Даре. А Абеляр, по справедливости, должен достаться мне…» Вчерашний день, вне всякого сомнения, был одним из самых прекрасных в его жизни, и он полагал, что заслужил памятный сувенир в память об этом дне. И зачем, в сущности, де Верни собирается держать «Historia calamitatum» на Беллькуре, если большую часть времени он все равно торчит на улице Сен-Жан?.. Этьен поднялся, и, все ещё продолжая улыбаться, распахнул окно на залитую солнцем улицу, чтобы впустить холодный свежий воздух. Раздул едва мерцающие угли, поставил на огонь ковшик с водой и, набросив на плечи пурпуэн, присел к столу. Он чувствовал себя таким расслабленно-довольным, что даже не торопился заправлять постель, хотя в какой-то другой день вид сбившегося одеяла за его спиной серьезно беспокоил бы Даре. Приводить комнату в порядок сразу после пробуждения Этьен привык ещё в то время, когда был стипендиатом в колледже Клермон. Там аккуратность позволяла сэкономить время, избавляя от нотаций и придирок. Кому хочется отвлекаться от собственных мыслей или подготовки к утренним занятиям из-за брюзжания префекта – проще сразу сделать все как можно лучше и быстрее и забыть о скучных бытовых делах до вечера… Этьен намазывал кусок подсохшего хлеба маслом, когда в дверь внезапно постучали. Даре полагал, что заявиться к нему в девять часов утра способен только один человек – должно быть, де Верни по какой-то причине освободился от своих обязанностей, и, зная, что Этьен дома, поспешил к нему. Сюрсье, должно быть, чем-то захворал… Даре открыл входную дверь, держа надкушенный кусок хлеба с маслом и готовясь сказать – «Входите, Адриан!..», и почувствовал себя очень глупо, обнаружив за порогом Пьера Барбье. - Месье Барбье?.. Я вас не ждал, – сказал он сухо, остро ощутив нелепость представшей перед Барбье картины. Затрапезная рубашка, разобранная постель, не прожеванный до конца хлеб… Черт бы побрал бесцеремонность Пьера и особенно – его непредсказуемость! Надо же было заявиться к нему в единственный день в году, когда он спал до девяти и совершенно не готов был к чьим-нибудь визитам! - Вижу, - окинув его быстрым взглядом, согласился Пьер. – И при этом вы открыли дверь, даже не спрашивая, кто пришел. Загадочный вы человек, Даре… Этьен пожал плечами. Он думал, что Адриан не хочет отпирать входную дверь своим ключом, поскольку час был неурочным для его визитов и он опасался, что хозяин дома переодевается, бреется или спит… - Входите, раз пришли, - сварливо сказал он. Барбье вошёл, уселся на свободный стул, бережно положил на край стола свою дурацкую круглую шляпу и с минуту молча наблюдал за тем, как Этьен откупоривал бутыль вина и безнадежно рылся в кухонном шкафу в надежде, что случится чудо, и он обнаружит что-то, что может сгодиться в качестве закуски. Но чуда, конечно, не произошло. - Вас давно не было видно, - заметил Даре, налив Барбье стакан вина. Тот коротко кивнул. - У меня были неприятности, а я бы не хотел, чтобы из-за меня вами заинтересовалась полиция. Вы мне нужны чистым и ни в чем не заподозренным. Этьен подумал, что так выразиться мог только Барбье. Другой сказал бы, что он не желает подвести другого человека и подвергнуть его риску. Барбье, совершенно не стесняясь, говорил о пользе, которую для него имел ни в чем не заподозренный Даре... Этьен даже не мог его за это осуждать. Барбье, в отличие от него самого, все время находился на войне – ему подобных вынуждали либо проводить всю свою жизнь в молчании, тоске и страхе, либо каждый день бороться за себя и за других. Сдаваться было совершено не в характере Барбье, так что неудивительно, что он решил превратить свою жизнь в войну… - Последним, кто считал меня своим орудием, был Ришелье, - все же заметил он своему собеседнику. Барбье рассмеялся. - Я не считаю вас своим орудием, Даре! Мы все – и вы, и я – только орудия Всевышнего... - Но говорите вы при этом "мне", а не "Всевышнему", - заметил Даре с иронической полуулыбкой. Барбье хмыкнул. - Ну, к чему такое буквоедство? Вы просто придира... - Я преподаватель. А вы явно чем-то озабочены, Барбье, так что бросайте ваши шутки и перейдем к делу. Пьер кивнул. - «Озабочен» – это не то слово. Принимая во внимание размах вчерашних беспорядков, я чувствую себя человеком, который жонглирует факелами на пороховом складе. Помните, я говорил вам о вдове Симон? Так вот: на площади Сен-Жан была как раз она... - А что произошло на площади Сен-Жан? - спросил Этьен. Историю вдовы Симон он, в самом деле, помнил – ее единственный сын, принадлежавший к гильдии книгопечатников Лиона, провел несколько недель в тюрьме и был приговорен к отправке на галеры из-за неудачи с грузом прокламаций из Женевы, но это случилось ещё до прибытия Даре в Лион. Оставшись в полном одиночестве после ареста сына, его мать лишилась средств к существованию, так что Барбье с его единоверцами пришлось взять ее содержание на себя – что было только справедливо, если вспомнить, что ее несчастный сын не выдал имена своих товарищей даже под пытками, к которым неизменно прибегали в таких случаях. Если бы не его стойкость, многие из них, вполне возможно, разделили бы его плачевную судьбу, так что Даре считал вполне естественным, что уцелевшим следовало позаботиться о его матери. То, что имя вдовы Симон всплыло в связи с упоминанием каких-то беспорядков, не сулило ничего хорошего – может быть, бедную старуху задавили в собравшейся на площади Сен-Жан толпе... Барбье пристально посмотрел на него через стол. - Вы удивительно не любопытны. В городе только об этом и болтают, - сказал он. "У меня было полно своих забот!" - мысленно возразил Даре. А вслух сказал: - Ну, вам наверняка известно больше, чем болтают в городе... - Да, - согласился Пьер Барбье. – Что ж, если вкратце, то дела обстоят так: все шло своим путем, пока шествие не достигло кафедрального собора. У собора ваш епископ должен был произнести проповедь с нарочно приготовленной трибуны. Но, когда он поднялся на нее и собирался начать свою речь, вдова Симон воспользовалась тем, что все притихли, и произнесла… другую проповедь. Она прокляла короля и Ришелье. Кричала, что их ждут мучения, равные тем, в которых они виновны. Она выглядела и вела себя, как человек, который совершенно обезумел – так что поначалу никто даже не решался ее тронуть – все, наоборот, попятились назад. А она стояла перед вашим епископом, выкрикивая страшные проклятия. Самое мягкое, что она говорила – это что он и все ему подобные – убийцы в рясах, которые будут вечно корчиться в Аду. Потом муниципальная полиция и охрана епископа опомнились, и ее пытались арестовать – но несколько наших ребят-книгопечатников начали бросать камни и раздавать тумаки налево и направо, так что на площади началась большая свалка. Стражники, как полагается стражам порядка, начали колотить и хватать всех, до кого могли дотянуться, а наши ребята под шумок уволокли Франсуазу с площади. Естественно, в Лионе им остаться после этого было нельзя. Люди у нас бывалые, так что сопли жевать никто не стал – ребята похватали все, что можно, и рванули в сторону Женевы, пока их не начали искать. Но взять с собой вдову Симон они, конечно, не могли – ей такой путь не выдержать. Я сейчас в жутком положении, Даре. Нет, _мы все_ в жутком положении. Женщину с площади Сен-Жан обвиняют в lèse-majesté. Если ее найдут в доме кого-нибудь из наших, то это наверняка попробуют использовать, как повод, чтобы уничтожить всю нашу общину. Объявить всех гугенотов в этом городе врагами королевской власти и поступить с ними, как с бунтовщиками и изменниками. Один мой знакомый спрятал Франсуазу на ночь в своем дровяном сарае, но он заставил меня поклясться, что я заберу ее сегодня же. А никто больше вообще не соглашается впустить ее к себе. Все боятся за свои семьи. Никто не готов жертвовать жизнями своих детей, чтобы спасать чужую женщину. Ну и потом… По правде говоря, все наши сейчас злятся на нее. Они считают, что она подвергла всех опасности. Винят ее за то, что нескольким хорошим людям пришлось бросить свои семьи и бежать. Все думают – если бы не ее бессмысленная выходка, то никому бы не пришлось подставлять шею под топор и разрушать ради нее свою налаженную жизнь. Так что никто не хочет рисковать собой ради того, чтобы ей помогать. Им не приходит в голову, что, если ее схватят, это обессмыслит жертву тех, кто заступился за нее на площади. Барбье умолк. Он не сказал, что он пришел к Даре за помощью – это было излишне. Даре понимал, о чем он думает – благополучный человек, преподаватель Тринитэ, никак не связанный с общиной местных гугенотов, никогда не попадавший на глаза полиции или агентам, наблюдавшим за порядком… Ни детей, ни толпы родственников, ни жены… Может сработать. Если очень повезет, может сработать. Ну а если нет… Lèse-majesté – это самое жуткое, что только можно отыскать в корпусе уголовного законодательства. Бессмысленная, совершенно идиотская статья – поскольку она объявляла «оскорбление величия» (то есть крики какой-нибудь вдовы Симон!), более тяжким преступлением, чем убийства, разбой на большой дороге и поджоги. Люди, которые тысячами истребляли своих ближних, превращая жизнь какой-то Франсуазы в нестерпимое и бесконечное страдание, смертельно оскорблялись, если жертвы проклинали их в ответ… «Господи, почему сегодня?.. – мысленно спросил Даре. – Почему сейчас?.. Ведь все было так хорошо…» Нет, - тут же мысленно одернул себя он. Ничего, никогда не было хорошо. Вчера он чувствовал себя счастливым – но для той же Франсуазы этот день не отличался от всех предыдущих дней. Весь этот год, пока он читал книги, улыбался Адриану, занимался хорошо знакомым и любимым делом, гордясь тем, как хорошо он объясняет древних авторов мальчишкам в Тринитэ, вдова Симон жила в земном Аду, где ее сына бросили в тюрьму, пытали и сослали на галеры, где он, вероятно, умер – и где никому на свете не было до его смерти никакого дела. - …Хорошо, - сказал он вслух. – Я помогу. Барбье приподнял бровь. - Вы даже не спросили, что она сказала – там, на площади... - Если бы я спросил – это бы как-то помогло вашему делу?.. - с раздражением спросил Даре. - Нет, - хмыкнул Барбье. – Но до сих пор все спрашивали. Знаете, когда дело касается таких вещей, люди обычно инстинктивно ищут пути к отступлению. «Что она там наговорила? – спрашивали у меня. – Почему именно lèse-majesté?..». Я не мог им лгать. Так что я говорил им, что она назвала Людовика «сыном содомита и вероотступника», «шутовским королем» и «бледной молью». А ещё – отродьем Велиала и «пиявкой, которая насосалась крови праведников». Это из того, что зафиксировано и попало в полицейский протокол. У меня в магистрате свои люди… И, услышав это, люди говорили – «Нет, ну это уже слишком! Вы же понимаете, Барбье. Я сочувствую ее горю – но _такого_ я одобрить не могу…» Даре поморщился. - Я вообще не вижу смысла говорить об одобрении в подобной ситуации. Нельзя пытать людей – а потом ожидать от них сдержанности в выражениях... Лучше скажите мне, Барбье – где именно находится этот ваш дровяной сарай и как вы думаете незаметно привести вдову сюда, если ее все ищут?