Longe a perfecto

Площадь перед Сен-Низье смотрелась совершенно заурядно – несколько пожилых женщин, которых можно увидеть рядом с церковью в любое время дня, нищие в своем неизменном рубище, мальчишка, катящий обруч по мостовой… Погода со вчерашнего дня успела измениться – ветер гнал по небу свинцовые облака, которые то закрывали солнце, погружая город в мрачный холод, то сменялись весенним теплом. Сейчас, когда все чувства Даре были напряжены до предела, эта картина казалась ему фантасмагорической. Как будто бы весь город, как и его собственная жизнь, застрял между жизнью и смертью, и нельзя было сказать, какая из двух сил одержит верх. Весна, - сказал он сам себе. Сейчас февраль – значит, в итоге победит весна. Хотя, конечно, до ее прихода вполне можно было не дожить... Услышав от Барбье, что Франсуазу прячет человек, семья которого жила недалеко от рю де ла Платьер – более точный адрес Барбье называть не захотел – Даре предложил встретиться у церкви Сен-Низье. Ее северная стена, в отличие от обращенного к западу фасада, выходила на глухую улочку, и риск привлечь чье-то нескромное внимание был минимален. Заявление Даре, что он намерен встретить Франсуазу сам, ошеломило даже хладнокровного Барбье. Идея Пьера изначально состояла в том, чтобы дождаться темноты и тайно перевести вдову Симон из ее прежнего убежища на улицу Сен-Жан. Это, конечно, было благородно, потому что основные риски в таком случае ложились на плечи людей, которые будут сопровождать вдову Симон, а не на самого Этьена. Но Даре сходу отверг подобный план. - Это безумие, - пожав плечами, сказал он. – Взгляните на последние события глазами городских властей или полиции. Вы думаете, они способны поверить в то, что уличные беспорядки возникли случайно, просто потому, что у какой-то измученной женщины лопнуло терпение, а ее знакомые и соседи не могли ее не защитить?.. Как бы не так! Чувства кого-то вроде вашей Франсуазы для таких людей не существуют – даже если они проливают реки крови, они постоянно ощущают себя жертвой. Готов спорить, что они сейчас скрипят зубами от страха и злости, убеждая себя в том, что все это было подстроено заранее, и что у этих беспорядков имелась какая-то тайная цель – скажем, убить епископа Лиона. После криков Франсуазы это убийство выглядело бы, как политическое заявление. А значит, они будут ожидать, что «провокацией» на площади Сен-Жан дело не ограничится. Все меры безопасности будут усилены. Ночная темнота вас не спасет – то, что годится для тайного ввоза ваших прокламаций, в ситуации всеобщей паранойи вас погубит. И потом – ну о каком скрытном перемещении вообще может идти речь, когда нужно подлаживаться под старую женщину с больными ногами?.. Пьер повел плечом. - У нас нет выбора, - сказал он с мрачным спокойствием человека, которому доводилось в жизни выбираться и из более опасных переделок. Даре никогда не спрашивал Барбье о его прошлом, но успел составить некое обрывочное представление о его биографии – он пережил страшную резню во время взятия католиками южных гугенотских крепостей, был в плену, видел казнь своих товарищей, бежал и превратился в видную фигуру гугенотского подполья и связного между Женевой, Парижем и Лионом. Он неоднократно избегал арестов, причем, судя по всему, не только в силу собственной удачливости, но и потому, что, не в пример большинству арестантов, был готов без колебаний убивать людей, которые пытались покушаться на его свободу или жизнь. Нынешний его план Пьером наверняка воспринимался точно так же – сделать все, чтобы благополучно перевести Франсуазу в дом Даре, и, при необходимости, убить любого, кто вздумает встать у него на пути. - Нет, выбор есть, - сказал Даре. – Вы выбрали мою квартиру, потому что думаете, что меня никто не заподозрит. И в этом вы совершенно правы. Когда власти ищут заговорщиков, то лучше делать ставку не на конспирацию, а на респектабельность. Вот что я предлагаю… Добудьте вдове Симон одежду, которая подойдет для католички из провинции. Чем благопристойнее и буржуазнее будут ее чепец и платье, тем лучше. Никаких отрепьев или гугенотских черных тряпок! Соберите для нее баул со всяким хламом – чтобы с точки зрения носильщика, который его понесет, этот узел сошел бы за пожитки женщины, которая приехала в Лион на несколько недель. Вы приведете Франсуазу к церкви Сен-Низье, оставите ее у северной стены и сразу же уйдете. Я возьму ее баул, найму носильщика на пристани и отведу ее к себе домой. Мужчина, который ведет женщину по темной улице, срезая путь через трабули, вызывает подозрения. Преподаватель Тринитэ, который среди бела дня идет по городу под руку с хорошо одетой женщиной в сопровождении носильщика с узлом, не вызывает никакого интереса. Своему домовладельцу я скажу, что это моя мать, Элен Даре. Она живет в Гренобле вместе с родственниками, но теперь приехала навестить меня в Лион. Этьен мысленно возблагодарил судьбу за то, что приезд тетки Адриана навел его на такую замечательную мысль. Барбье смотрел на него – очень пристально, нахмурив брови, как будто впервые его видел. - Вы это серьезно?.. – спросил он после короткой паузы. - Конечно, - поведя плечом, кивнул Этьен. – На наше счастье, я не заводил друзей среди соседей, так что о моей семье здесь никто ничего не знает… Вдове Симон следует запомнить всего несколько деталей. Первое – ее зовут Элен Даре. Второе – она вдова Модеста Даре, нотариуса из Санлиса. После его смерти она жила с родными в Гренобле, а теперь приехала в Лион. Если кто-нибудь заговорит с нами по дороге, пусть ограничится обычным «добрый день», а остальное предоставит мне. Она старая женщина, она устала, ей пришлось сначала путешествовать на барже от Гренобля по Изеру, а потом на лодке до Лиона. Она впервые в незнакомом городе, чувствует себя неуверенно после своего тихого Гренобля, у нее – больные ноги. Никого не удивит ее неразговорчивость… - Вы понимаете, что этот план – в отличие от моего – перекладывает основной риск на вас? – спросил Барбье. Этьен дернул плечом. - Не вижу смысла это обсуждать, если учесть, что ваша предыдущая идея – настоящее самоубийство, а моя, наоборот, может сработать. - Да… Может сработать, - признал Пьер. – Но я, по правде говоря, не представлял, что вы – такой авантюрист. Не то чтобы я сомневался в вашей храбрости… история с памфлетами для Ришелье довольно показательна. Но для того, чтобы вызваться протащить кого-то к себе домой под носом у агентов, нужен несколько иной тип храбрости. Вы в детстве не мечтали сделаться солдатом?.. - Нет. Я хотел стать строителем и строить крепости и замки. Таких слов, как «инженер» и «архитектор» я тогда не знал… А потом я научился читать и понял, что конструкции из слов волнуют меня больше, чем конструкции из камней, - задумчиво сказал Этьен – и Барбье озадаченно сморгнул. Даре уже привык к тому, что его привычка реагировать серьезно на самый поверхностный вопрос приводит людей в замешательство. Но ему было все равно, поскольку вопрос Пьера оказался очень кстати – как ни странно, это смутное воспоминание о раннем детстве утвердило его в ощущении закономерности и неизбежности его решения. В конце концов, никто не может просто «быть» самим собой – собой становишься каждую новую минуту, и каждый сделанный тобою шаг либо оправдывает, либо перечеркивает предыдущие. Все, что Этьен мог вспомнить о самом себе, вело к сегодняшнему дню. Время, которое Барбье потребовал на подготовку платья и узла с вещами, Даре использовал на то, чтобы уладить свои личные дела. Он дошел до Президиала и попросил одного из клерков передать помощнику Сюрсье записку, в которой он просил Адриана несколько ближайших дней не приходить к нему домой, поскольку в город приезжает ее мать. "Она приехала несколько раньше, чем я думал, но, по счастью, мой друг Пьер встретил ее вместо меня" – писал Этьен. Он полагал, что Адриан, который знал, что его мать давно мертва, и слышал от него о том, кто такой Пьер Барбье, поймет, что речь идёт об укрывательстве очередного беглеца, зато в глазах любого другого человека текст будет выглядеть совершенно заурядно. Если клерк, которого он попросил передать де Верни его послание, вздумает из пустого любопытства прочитать записку перед тем, как вручить ее адресату, то она не вызовет у него никакого интереса. Сложнее было представить, как отреагирует на эту новость Адриан. Но Даре был уверен в том, что де Верни поймет, что в данном случае слова "не приходите" подразумевают не простую просьбу, а категорический приказ, и не совершит никакого необдуманного шага, даже если в глубине души будет взбешён из-за того, что Этьен снова подвергает себя риску. Даре совершенно не хотелось впутывать в свои проблемы Адриана. Держать де Верни на расстоянии от таких дел – это самое меньшее, что он мог сделать для него и для его семьи. Этьен мрачно подумал, что госпожа де Верни, которая была так рада новости, что Адриан встретил своего бывшего наставника в Лионе, не могла даже представить, что общение с Даре куда опаснее, чем карты и попойки с его прежними друзьями. Мало Адриану было риска оказаться под судом за "содомию", так ещё и перспектива замешаться в дело о lése-majeste!.. Знай семья Адриана правду, они проклинали бы Даре до самой своей смерти. Барбье привел Франсуазу около полудня. Увидев в конце кривой и узкой улочки Даре, он коротко кивнул, поставил на землю увесистый баул, который он держал в руке, и исчез в переулке раньше, чем Даре успел приблизиться. Барбье, в отличие от него самого, краткость таких конспиративных встреч определено была не в новинку. Даре приказал себе не торопиться и не выглядеть взволнованным и суетливым, и подошёл к женщине, стоящей возле церкви, с тем же выражением лица, с которым он каждое утро поднимался по ступеням Тринитэ. С задачей одеть Франсуазу так, чтобы она выглядела вдовой нотариуса из Санлиса и благонадёжной католичкой, Барбье справился как нельзя лучше. Платье из приличной серой шерсти, теплая мантилья, кружевной чепец и нитяные черные перчатки – если бы Элен Даре действительно была жива, она вполне могла бы носить что-нибудь подобное. На поясе вдовы Симон висела нитка янтарных четок и потёртый вышитый чехол с молитвенником, а рядом с крестом виднелось сразу несколько овальных медальонов с Богородицей, святой Варварой и ещё какими-то святыми. Подобный избыток внешних проявлений благочестия можно было бы даже счесть избыточным, но Даре помнил, что Катрин де Монтагю, которая когда-то помогла ему благополучно скрыться из Парижа, тоже была с ног до головы увешана разными ладанками, чётками и образками. - Здравствуйте, мадам, - сказал Даре, подойдя к женщине вплотную. Это было достаточно нейтрально – с одной стороны, он чувствовал бы себя слишком глупо, если бы попробовал сказать что-нибудь вроде "дорогая матушка, как же я рад вас видеть!", а с другой – для нервов Франсуазы, потерявшей сына, это могло оказаться слишком сильным испытанием. Вдова Симон подняла голову. После всего, что он узнал об этой женщине, Этьену представлялось изможденное лицо и тусклый от усталости и от страданий взгляд, и сейчас он невольно вздрогнул, потому что реальность оказалась совершенно не такой, как он воображал. То есть – лицо вдовы Симон и в самом деле было изможденным и как будто посеревшим, с набрякшими веками, бледными тонкими губами и странным сочетанием отёчности и худобы, но на этом лице горели темные, сверкающие, страшные глаза, которые были больше похожи на глаза ветхозаветного пророка, чем на взгляд больной и старой женщины, и Этьен понял, почему люди, увидев эту женщину на площади, способны были отшатнуться и в полной растерянности слушать ее речь. В облике Франсуазы ощущалось исступление, перед которым мог попятиться даже пьяный рейтар. Можно было представить эффект ее криков и проклятий, если одного лишь взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы по позвоночнику Даре прошел озноб, как от библейского "Горе строящему город на крови и созидающему крепости неправдою!" Этьен сглотнул. - Барбье рассказал вам, что нужно будет делать?.. - Да, - сказала Франсуаза. Просто "да" – без всякого "месье", без "добрый день", без "спасибо за помощь". Голос звучал глухо и надтреснуто. Даре поднял тяжёлый узел и предложил Франсуазе опереться на него со странным ощущением, что он протягивает руку к пламени. И только через несколько шагов, когда он ощутил, как трудно ей переставлять свои больные ноги, и как тяжело опирается на его локоть эта немощная и почти бесплотная рука, это странное наваждение развеялось. Когда они вышли к реке, Даре нанял носильщика из числа тех парней, которые слоняются по набережной в ожидании клиентов, и с облегчением отдал ему тяжёлый узел. Тот привычным жестом закинул объемный узел на плечо, не выказав ни тени удивления по поводу того, что заказчик пришел со стороны Presque Île, а не со стороны речных причалов. Мало ли людей могут использовать субботний день для переезда – лишь бы заплатили за его услуги... Пока что все шло именно так, как и рассчитывал Этьен. - Куда нести, м'сье? - спросил носильщик без всякого интереса. - Улица Сен-Жан. Шесть су, - сказал Даре. - Восемь, - рискнул носильщик. - Занесешь этот баул по лестнице – заплачу восемь. Но учти – я живу на четвертом этаже. - Годится, - быстро сказал парень, явно привыкший к тому, что в глазах большинства его клиентов обязанность поднимать узлы по лестнице входила в стоимость его услуг. Даре, поддерживая Франсуазу под руку, направился к мосту, подстраиваясь под ее неровный, спотыкающийся шаг. Вдова Симон шла молча, глядя себе под ноги – может, молилась, а может, просто ушла в себя. Даре поймал себя на том, что он не чувствует ни взвинченности, ни тревоги – как будто то потрясение, которое он испытал, увидев Франсуазу, оказалось слишком сильным, и все его чувства словно омертвели. Попытка напомнить самому себе, что он идёт по городу под руку с государственной преступницей, и его жизнь сейчас висит на волоске, не вызвала в нем никакого отклика, как будто эта мысль была чужой и не имела к нему никакого отношения. Только поднявшись по знакомой темной лестнице и закрыв за собой и Франсуазой дверь своей квартиры, Этьен ощутил, что его чувства начинают отмирать. Ладони стали влажными, а ноги начали дрожать. Он сбросил шляпу и бессильно опустился на свой стул. Ему хотелось ни о чем не думать и сидеть так целый час, но нужно было позаботиться о своей гостье, так что он с трудом поднялся, отодвинул от стола свободный стул и помог Франсуазе сесть. - Вина?.. - предложил он, прокашлявшись. Сознание, что он провел в обществе этой женщины уже по меньшей мере полчаса, а единственным словом, которое он услышал от неё, было краткое "да" у церкви Сен-Низье, внушало странное смущение. - Лучше стакан воды, – скрипучим голосом ответила она. Даре подумал, что это, должно быть, не ее обычный голос – сперва она надсадила связки криками на площади, а потом ночь в холодном дровяном сарае довершила дело. Он налил вдвое Симон стакан воды, протянул его ей, и, подумав, сказал: - У меня есть шалфей и розмарин. Я заварю вам чай. У меня здесь две комнаты, так что кровать, которую вы видите, в вашем распоряжении. Я поменял постельное белье. Когда вы немного согреетесь, то сможете поспать. Не думаю, что вам удалось отдохнуть сегодня ночью. Я буду в соседней комнате, но беспокоиться вам не о чем. Во всяком случае, в ближайшие часы вас вряд ли кто-то потревожит… Ничего более утешительного он сказать не мог. Конечно, очень соблазнительно было бы верить в то, что, раз они благополучно добрались до его дома, то опасность миновала, но Даре прекрасно понимал, что чувство безопасности, которое давала запертая дверь, было довольно иллюзорным. Любой домовладелец обязан сообщать властям о любых постояльцах и гостях. Добропорядочный лионский буржуа вроде хозяина Даре выполнял это, не задумываясь – так же, как читал «Benedic, Domine…» перед едой. Помимо этого, за порядком в каждом районе наблюдал квартальный надзиратель, который тоже должен был информировать полицию, а любой из соседей, местных лавочников и торговцев в принципе мог оказаться человеком, состоящим у властей на жаловании и промышлявшим мелкими доносами. Этьен рассчитывал на то, что само по себе обилие таких доносов может послужить им на руку – властям не так-то просто будет выудить из мутного потока самых разных сведений что-нибудь ценное, а если дело дойдет до проверки, то Даре с его легендой вызовет гораздо меньше подозрений, чем многие другие. В этом и была идея его блефа – респектабельный квартал Старого города, зажиточные буржуа, скучный тридцатилетний латинист, чье благочестие способно удовлетворить иезуитов в Тринитэ… Но судьба его гостьи – как, впрочем, и его собственная жизнь – по-прежнему висела на очень тонком волоске, и Даре полагал, что Франсуаза понимает это так же хорошо, как и он сам. - Барбье сказал, что вы надёжный человек, - заметила вдова Симон, пока он раздувал огонь, чтобы сделать для них травяной чай. - Я рад, что он так думает. Надеюсь, что вас не смущает, что я... не из ваших. За спиной у Даре раздался горький смех. - Когда он упомянул о том, что вы католик, который несколько раз помогал нашим, я подумала, что Барбье совсем потерял чутье. Когда человек столько лет успешно избегает неприятностей, он начинает думать, что умнее, проницательнее и ловчее него уже и на свете нет... И в результате он становится наивным, как ребенок. Вот как с вами. - Что – со мной? - непонимающе спросил Этьен, поворачиваясь к ней и еще продолжая по инерции растирать между пальцами веточку розмарина. Женщина устремила на него свои пылающие, жуткие глаза. - "Что с вами"? - повторила она издевательским, скрипучим голосом. - Да то же, что обычно… Пару раз помочь в каком-то маловажном деле, не давить, не проявлять никакого интереса к делам Барбье, только слушать его рассказы о наших несчастьях, подливать вина и сочувственно кивать – и дело в шляпе. Рано или поздно он размякнет, как масло на солнце, и сам принесет вам в клюве все, что хотят получить ваши патроны из полиции. Была у меня одна очень милая соседка – без конца жалела, что мой сын с его поездками в Женеву столько времени проводит вне дома. Приносила домашние пироги и запеканку, провожала меня в церковь, когда у меня болели ноги. А потом однажды я упомянула, что мой сын должен вот-вот вернуться в город – и что-то в ней на секунду напряглось, как у охотничьей собаки. Это было так быстро, что другой бы ничего и не заметил – она почти сразу взяла себя в руки. Может быть, умнее было бы изобразить, что я ничего не заметила, и водить ее за нос так же, как она хотела провести меня. Но меня тогда слишком сильно поразило, что я столько месяцев не понимала, с кем имею дело... "Уходи" – сказала я. Она сделала вид, будто удивлена, и меня прорвало - "Вон из моего дома, дрянь, мерзавка, полицейская подстилка! Чтобы духу твоего здесь не было!". Она так испугалась, что готова была, кажется, в окошко выскочить. Протиснулась мимо меня бочком – и бросилась к дверям. Боялась, может быть, что я наброшусь на неё и выцарапаю ей ее бесстыжие глаза... Этьен растерянно моргнул. - Вы думали, что я – агент полиции, и все равно при этом согласились спрятаться у меня дома?.. Почему? Губы вдовы Симон язвительно скривились. - Э-ээ, не передёргивайте, господин Сострадательный Католик!.. Я не "думала", что вы агент полиции – я это думаю прямо сейчас. Арестовать меня прямо у церкви – это, безусловно, было бы гораздо проще, и вдобавок можно было бы зацапать ещё и Барбье. Но толку в этом мало – Барбье ничего не скажет. Он, может быть, и способен оказаться легковерным дураком с кем-нибудь вроде вас, но своих выдавать не станет. Пытать его бесполезно – если уж мой бедный мальчик выдержал все пытки, то Барбье выдержит и подавно, он двужильный. А со мной наоборот – ваши начальники должны бояться, что, если меня как следует прижать, то я отдам концы. Что сделаешь с таким мешком костей, как я? Тряхни его немного посильнее – он порвётся. Значит, надо действовать умнее, надо подселить меня в квартиру к сострадательному молодому человеку вроде вас, который уже обдурил Барбье – то есть актёрского таланта ему не занимать. Авось, я понемногу отойду, разговорюсь и выболтаю то, что вы хотите знать... А кстати – что вы, собственно, хотите знать? Кто меня прятал? Кто участвовал в драке на площади? Кто _подучил_ меня выступить с речью у собора? Так ведь должны рассуждать ваши хозяева – если кто-нибудь произносит речь на улице, то кто-нибудь другой ему за это заплатил... Даре снял закипевший ковш с огня и почти машинально разлил чай. Про себя он подумал, что выкладки Франсуазы звучат отвратительно правдоподобно. Куда более правдоподобно, чем идея, что какой-то человек вроде него решил, рискуя жизнью, спрятать у себя в квартире незнакомую ему старуху... Франсуаза, разумеется, проигнорировала травяной отвар, который он поставил перед ней – хотя она должна была продрогнуть куда больше, чем Этьен, и ей не помешало бы выпить чего-нибудь горячего. Будь он и правда мелким шпиком, выполняющим задание полиции, он бы сейчас чувствовал себя совершенно выбитым из колеи. - Если вы считаете меня предателем, то почему вы согласились? – грея ладони о стакан, спросил Этьен, поскольку это был единственный момент в выводах Франсуазы, который он не способен был понять. - Разве не лучше было бы сказать Барбье, что я шпион, который его обманул, и что вы ни за что на свете не станете прятаться у меня дома?.. Старуха прищурилась. - Люди верят в то, во что им удобно верить. Им хотелось от меня избавиться – им всем. Если бы вы сказали им, что вы Архангел Михаил, который заберёт меня прямо на небо, они бы и то поверили – так им хотелось поскорей сбыть меня с рук. Начни я спорить и доказывать, что они ошибаются, хозяин дома, где я пряталась, стал бы кричать, что я выжила из ума и пугаюсь собственной тени – лишь бы Пьер не передумал меня забирать. А если бы я отказалась к вам идти, он бы сказал – я рисковал собой, чтобы впустить тебя к себе, поскольку тебе некуда было пойти, но раз уж ты воротишь нос от чужой помощи, то меня это больше не касается; я умываю руки. Уходи и сдохни под любым забором, под каким захочешь – я тут ни при чем, моя совесть чиста... Мой сын не назвал его имя, даже когда ему раздробили кости. Если бы не это – он бы сейчас был в Тулоне, на галерах. Так что ему очень нужно было убедить себя, что он меня не гонит – это я, по своей личной дури, отказалась от надежного укрытия и хочу вместо этого поставить под удар его семью… Да Бог с ним!.. Мне и не хотелось, чтобы меня кто-то прятал. Это как с Сен-Жаном – я не думала, что кто-нибудь из наших придет поглазеть на эту глупую процессию. С чего их туда понесло? Хотелось посмотреть, как ваш епископ станет трясти своими жирами на трибуне? Будто мы без этого не знаем, как ваши прелаты пухнут на чужой крови!.. Знай я заранее, что будет, я бы дождалась, пока все войдут в церковь – уж туда никто из наших, надо думать, не пошел бы... Можете сказать своим начальникам, что я спланировала это ещё накануне. Я читала Библию – как раз кусок про Сретенье. И когда старец Симеон, увидевший Спасителя на руках Его матери, воскликнул – "Ныне отпущаеши!.." – я поняла, что Сам Господь, в великой своей милости, готов призвать меня к Себе – если мне хватит сил на то, чтобы самой пойти Ему навстречу. "Ибо видели очи мои спасение Твоё"... Но только вы, конечно, в это не поверите. Вам нужно знать, кто меня «подкупил». Ну, поищите, поищите!.. Чего не найдете, то придумаете сами – как обычно. Свинья везде грязь найдет... Остаток дня прошел в той обстановке тихой напряжённости, в которую мир погружается перед большой грозой. Франсуаза продолжала обливать его презрением, но больше не вступала с ним в беседы, и на все его мелкие бытовые вопросы отвечала односложно. Очевидно, она полагала, что Этьен не сдался и пытается завоевать ее доверие, убедив ее в том, что он – совсем не тот, кто есть на самом деле, то есть не Иуда и не полицейский провокатор. Осуждать ее Даре не мог – в конце концов, ее упоминание своей доброжелательной соседки объясняло, почему она больше не верит в бескорыстный интерес других людей к своим несчастьям. Если после той истории у нее ещё оставалась вера в человеческое бескорыстие, то его должно было полностью уничтожить поведение ее единоверцев. Ночь тоже не принесла Этьену облегчения – вместо того, чтобы забыться и отвлечься от своих дневных забот, он продолжал даже во сне помнить о том, что прячет у себя вдову Симон. Во сне он шел домой тем же путем, каким обычно возвращался из колледжа после окончания занятий, но при этом мысленно ругал себя за то, что вообще вышел из дома, и спешил назад, все время ускоряя шаг. Свернув в трабуль, он неожиданно наткнулся в нем на Адриана де Верни, который, судя по всему, нарочно стоял здесь и караулил его возвращение домой. - Скажите мне, что это неправда, – де Верни говорил тихо, но голос вибрировал от ярости – а может, и от страха за него. - Скажите, что я ошибся, и вы не настолько сумасшедший, чтобы влезть в такое дело… Даре молчал, поскольку он не представлял, что можно ответить в подобных обстоятельствах. Адриан истолковал его молчание единственно возможным образом, и лицо у него перекосилось. Он схватил Даре за плечи и толкнул к стене, впечатывая его в кирпичную кладку. Зубы у Этьена клацнули, лопатки заныли от слишком резкого соприкосновения с оштукатуренной стеной. Все мышцы в теле напряглись, и ему пришлось сделать над собой серьезное усилие, чтобы не оттолкнуть рассерженного де Верни. - Мне очень жаль, - сказал он вслух. - Вам _жаль_?! – выпалил Адриан. – Вы ненормальный!.. Я вас ненавижу… Этьен заскрипел зубами – и открыл глаза. Слегка прийдя в себя, Даре сообразил, что во сне он скатился с тюфяка на жесткий пол, и спина у него действительно болит. О том, чтобы идти на воскресную мессу, оставив вдову Симон одну в квартире, не могло идти и речи. Он прочел те же молитвы, что обычно, но остался с ощущением саднящей неудовлетворенности, как человек, которому хотелось совершить долгую пешую прогулку – и который вынужден был удовлетвориться тем, чтобы обойти вокруг собственного дома. «Ничего, - сказал себе Этьен. – Я почитаю Библию…» Однако, когда он вернулся в комнату, где оставались его вещи, оказалось, что это у него тоже не получится – Библия у него была только одна, и ее, разумеется, уже читала Франсуаза. Оставалось только удивляться, как она сумела отыскать Священное Писание среди загромождающих его квартиру книг. Даре вздохнул и, сев к столу, придвинул к себе чистый лист. Вдова Симон бросила на него колючий, быстрый взгляд поверх страницы. Может быть, считала, что он пишет донесение в полицию – мол, план сорвался, старуха обо всем догадалась и не хочет со мной откровенничать… Он обмакнул перо в чернильницу – и написал : «Дорогой Адриан…» «Дорогой Адриан! Я сам не знаю, зачем я пишу это письмо – ведь, если все обойдется благополучно, у нас будет сколько угодно времени, чтобы поговорить словами, а если со мной произойдет какое-то несчастье, вряд ли кто-нибудь возьмётся передать это письмо по назначению, так что в обоих случаях вы его не увидите. Но в такую минуту, как сейчас, всегда хочется обратиться к самому близкому человеку и хотя бы на бумаге сказать то, чего я никогда не говорил вам раньше. Я всегда откладывал эту беседу на потом и говорил себе – сейчас не время. Вы ещё так молоды. Зачем смущать и огорчать вас мыслями, которые не принесут вам счастья, а только расстроят вас. Мне было куда приятнее забывать о каких-то печальных мыслях рядом с вами, заражаясь вашей жизнерадостностью, чем делиться с вами этим грузом. Вы часто удивлялись, что, за исключением известного вам сочинения об Августине и тех полу богословских, полу политических памфлетов, которые я опубликовал на службе кардиналу Ришелье, я никогда ничего не писал. Ваше преувеличенное мнение о моих дарованиях склоняло вас к идее, что мне следовало бы записывать те наблюдения и мысли, которыми я делился только с вами. Я, как вы помните, всегда отшучивался, говоря, что невозможно объять необъятное – преподавать в колледже днём, проводить вечера в вашей компании и ещё успевать при этом заниматься на досуге сочинением трактатов и памфлетов. Ваше трогательное желание сделать меня писателем и полемистом всегда вызывало у меня улыбку. Вы, должно быть, думаете, что весь мир должен отнестись к моим мыслям с тем же интересом, что вы сами. Вы просто не представляете себе, насколько нервную реакцию у большинства людей обычно вызывают даже самые банальные и безобидные обрывки моих мыслей. Я почувствовал этот зазор между собой и окружающими очень рано. Если я не рвусь беседовать с людьми, то это потому, что я отлично знаю, что серьезный разговор с кем бы то ни было – будь он католик, гугенот, политик или же далекий от всех мирских дел анахорет – за пять минут доведет моего собеседника до белого каления. За мою жизнь мне встретились только два исключения – вы и Барбье. Это можно считать простой погрешностью – особенно если учесть, что Барбье познакомился со мной тогда, когда я был почти мальчишкой, и разница возраста и опыта смягчала его возмущение – он говорил себе, что он должен не злиться, а пытаться направить мой ум в нужную сторону. Тогда как с вами ситуация обратная: учитывая, что я был вашим наставником в том возрасте, когда ребенок превращается в мужчину, вы, думаю, просто успели незаметно для себя впитать и отчасти заимствовать мой образ мыслей. Что касается всех остальных людей – то я по мере сил старался не сближаться с ними больше, чем необходимо. Я знал – не лично, но по книгам – множество людей, которые решили бросить в лицо окружавшему их обществу идеи, которые это общество было не в состоянии переварить. Подобный шаг, дорогой Адриан, требует чувства, которого у меня никогда не было: "пускай погибнет мир, лишь бы торжествовала истина!". Нечто подобное, должно быть, ощущали Лютер с Кальвином и Томас Мор с Мигелем де Серветом. Это чувство не было самообманом или лицемерием, они действительно были готовы умереть за свои убеждения. И, если бы все дело было только в этом, если бы "пускай погибнет мир!.." на самом деле означало только – "пусть погибну я", все было бы не так уж страшно. Страшно то, что человек, ввязавшийся в сражение за истину, хочет он этого или же нет, бросает миру самый страшный клич – все, кто любит меня, за мной! Мученичество, дорогой мой Адриан, заразнее чумы. Тот, кто готов пожертвовать собственной жизнью ради истины, должен заранее смириться с тем, что кто-нибудь другой тоже признает это истиной – и, вдохновленный его стойкостью, либо пойдет на муки вслед за ним, либо (что еще хуже) будет убивать во имя этой истины. Господь благословил своих апостолов на муки – но едва ли жертвы Диоклетиана и Нерона думали о том, что истина, ради которой стоило идти на смерть, способна принести такие же кровавые плоды, как заблуждения их палачей. Помните крестоносцев у Тассо?.. Надо быть Самим Богом, чтобы, не колеблясь, говорить с людьми об истине. Вот что я думал – а с таким настроем не становятся писателями или полемистами. Я знал, что все, что я способен написать или сказать, до смерти разозлит огромное количество людей – но если, кроме этого, нашлись бы те, кто подхватил бы мои мысли и признал бы их своими, то я просто столкнул бы этих немногих людей с чужим непониманием и чужой ненавистью. Словом – что, кроме новых страданий, я мог дать этому исстрадавшемуся миру? Несколько раз в жизни я был в таком состоянии, когда потребность высказать какие-нибудь мысли перевешивала чувство самосохранения – но побуждения бросаться идеями, как камнями, рискуя при этом ненароком расшибить пару голов, у меня так и не возникло. Как бы сильно я не любил собственные мысли, ни одна самая умная мысль, увы, не кажется мне лучше самой глупой головы. Я искренне влюблен в слова, но люди, дорогой мой Адриан, внушают мне гораздо больше нежности – хотя это, конечно, странно, потому что моя одержимость книгами вам хорошо известна, а от людей я всю свою жизнь держусь на расстоянии. Главное убеждение, которое я вынес из всего, что успел прочитать, увидеть или пережить за эти тридцать лет – чтобы возможно было говорить об истине, сначала нужно, чтобы прекратились зверства. И поэтому я сделал то, что сделал. Мир, залитый кровью – это мир, в котором мысль (любая мысль!) даётся людям слишком дорогой ценой. Так что, если однажды вы станете проклинать меня за то, что я пожертвовал собой ради чужой и совершенно посторонней женщины, постарайтесь понять, что все совсем наоборот. Я не «пожертвовал собой», дорогой Адриан – в мире, где убивают за слова, кто-то вроде меня жертвует собой каждую секунду. Не писать, не говорить, избегать близости с людьми, поскольку моя откровенность может либо сделать нас врагами, либо обречь другого человека на страдания – это и значит «жертвовать собой». И vice versa: выступать против насилия – это императивная потребность, вытекающая из инстинкта самосохранения. Я не способен не дышать – и не могу не верить в то, что насилие и произвол не должны править миром. Мир без воздуха, как и мир без свободы от насилия, в равной мере означают смерть. Так что, если со мной случится что-нибудь плохое, не терзайте себя тем, что я погиб из-за чужих и не касающихся меня дел. Совсем наоборот – едва ли можно отыскать какое-нибудь дело, которое бы касалось меня ближе. И если со мной случится несчастье, постарайтесь – хотя бы со временем – простить меня за боль, которую оно вам причинит. До встречи с вами я смотрел на мир – и ощущал тяжелое, печальное бессилие перед этим обилием трагедий и несправедливостей. Но теперь, зная вас, я стал не только думать, но и чувствовать иначе. Пусть наш мир – предельно отвратительное место, но все-таки счастье, человечность и свобода существуют так же несомненно, как жестокость и страдания. А если так – то счастье и свобода, безусловно, стоят, чтобы за них бороться. И чем бы не кончилась эта история, прошу вас – вспоминайте обо мне с улыбкой, как о человеке, который получил от вас самый большой подарок в своей жизни – веру в лучшее и умение быть счастливым. Ваш (какие тут могут быть сомнения!..) Этьен Даре» Когда за окнами стало совсем светло, и улица Сен-Жан заполнилась людьми, возвращавшимися с воскресной мессы, Даре замотал горло шарфом, спустился вниз и отправил мальчишку, помогавшего хозяину кондитерской, с запиской в Тринитэ – он сообщал коллегам, что простыл и просит Ле Грандье взять его классы в понедельник. Оставлять вдову Симон он не хотел – весь план спасения, который они разработали с Пьером Барбье, строился на его свидетельстве, так что ему необходимо было оставаться дома на тот случай, если полиция заинтересуется визитом его «матери». Остаток воскресенья и большая часть понедельника прошла спокойно, и Даре уже начал надеяться, что появление на улицы Сен-Жан «Элен Даре» не привлекло внимание властей – но около пяти часов в двери его квартиры постучали. Стук был удивительно настойчивым – серия резких, требовательных ударов. Так стучат люди, которые уверены в своем праве являться в чужой дом без приглашения, и ожидают, что им откроют быстро. В животе у Даре похолодело. Он бросил короткий взгляд на Франсуазу, и, подойдя к двери, спросил недовольным голосом – как человек, который никого не ждёт: - Кто там?.. - Жером Анри, комиссар Сенешальства. Открывайте!.. – приглушенный дверью голос звучал повелительно. Даре отпер дверь и сделал шаг назад, поскольку опасался, что после подобного начала находившиеся за дверью люди ворвутся в его квартиру, просто отшвырнув владельца в сторону. Однако полицейские агенты оказались вежливее, чем он ожидал. Стоявший впереди своих товарищей мужчина – невысокий человек лет сорока пяти, который отвечал ему из-за двери, – даже снял шляпу и слегка наклонил голову. - Добрый день, месье. Я действую по поручению лейтенанта уголовного суда, господина Ле Биньон. Нам сообщили, что у вас остановилась пожилая дама. Мы хотели бы удостовериться в ее личности. Он произнес эти слова без пауз, тоном человека, который вынужден повторять этот текст уже не в первый раз. Это немного утешало – значит, Франсуаза была лишь одной из многих женщин, которые привлекли внимание полиции, и у этого Жерома Анри не было никаких причин уделять ей особое внимание. Этьен заставил себя сдвинуть брови – недовольство в его положении должно было выглядеть естественнее, чем растерянность. - Моя мать нездорова, - сообщил он мрачно. – Она простудилась, добираясь из Гренобля до Лиона. Вы очень меня обяжете, если не потревожите ее больше необходимого… - голос Даре звучал сварливо. - Формальность, месье, - с привычным равнодушием заверил комиссар Анри, заходя в комнату. – Много времени это не займет. Вслед за своим начальником к Даре ввалились двое мужчин покрепче и повыше, чем Жером Анри. Если сам комиссар носил гражданскую одежду, то эти двое были одеты так, как полагается сержантам королевского суда при исполнении – оба имели жезлы с металлическим навершием, свидетельствующие об их статусе, а на груди у обоих красовалась нашивка с лилией. Если Жером Анри был без оружия (в одной руке он держал свою шляпу, а в другой – объемистую кожаную папку), то на перевязи у обоих его спутников висели шпаги. Но, хотя каждая деталь в облике двоих сержантов должна была внушать почтение к представителям порядка, куда больше этих двух громил Даре испугал сутулый мужчина, одетый как мелкий лавочник или ремесленник. В квартиру он вошел последним, стараясь не встречаться с хозяином жилья глазами, и Даре сообразил, что этот человек – один из тех, кто видел вдову Симон на площади Сен-Жан, и теперь комиссар водил его с собой в надежде, что он сможет опознать преступницу. Вдоль позвоночника Этьена прошла дрожь. Если этот осведомитель опознает в его «матери» женщину с площади – и Франсуазе, и ему конец… Черт бы побрал всех шпиков, сикофантов и продажных полицейских соглядатаев на свете! – с бешенством подумал он. Иуда – тот хотя бы повесился, а эти люди помогают убивать и мучить своих ближних, а потом несут свои тридцать серебреников жене – на мясо к ужину и на обновки детям. Франсуаза, хвала Создателю, молчала. Напуганной или выбитой из колеи она не выглядела – скорее, усталой и немного раздраженной, как и полагается больной старухе, которой приходится терпеть вторжение чужих людей. Этьен не знал, было ли ей в эту минуту страшно так же, как ему. Скорее всего – нет. Самое страшное случилось с ней гораздо раньше, и она давно уже глядела на живых людей, как человек, стоящий по другую сторону могилы. Но Этьен очень надеялся, что она всё же постарается как можно лучше сыграть свою роль. Хотя бы ради него. Комиссар подошел к столу. - Мадам… - слегка наклонив голову, произнес он. – Вы – мать хозяина этой квартиры? Как вас зовут? - Элен Даре. - У вас есть родственники или же знакомые в Лионе? Кто-то, кто может подтвердить вашу личность? - Нет, - сказала Франсуаза лаконически. - Нет? – удивился комиссар. – Я полагал, раз здесь живет ваш сын… - Мой сын приехал в Лион из Парижа. Я никогда раньше не бывала в этом городе, - сухо ответила вдова Симон. Комиссар покосился на Этьена. - Из Парижа, вот как… И что же вас побудило променять столицу на провинцию? Этьен пожал плечами. - Климат. Коллеги в Клермоне полагали, что я подорву свое здоровье, если останусь в столице. Один из моих бывших наставников замолвил за меня словечко ректору из Тринитэ. - В самом деле?.. Хозяин этого дома говорит, что вы живете у него почти два года. И ваша матушка ни разу вас не навещала? Гренобль, в конце концов, не так уж далеко… - Это для вас недалеко. А у меня больные ноги, - сварливо ввернула Франсуаза. В ее голосе звучало отвращение к тому, что людям вроде Жерома Анри приходится объяснять очевидное. Даре поздравил себя с тем, что, даже если Франсуаза и считала его полицейским провокатором, она, во всяком случае, старалась честно выдержать свою легенду. - Одним словом, кроме вас, никто не знает вашу мать. Это очень досадно, господин Даре, - заметил полицейский комиссар. И жестом подозвал к столу осведомителя, который продолжал держаться за спиной сержантов, словно опасался, что Этьен или вдова Симон способны его укусить. – Подите-ка сюда, - без всякого почтения велел ему Жером Анри. Даре подумал, что доносчиков не уважают даже те, кто пользуется их услугами. – Что скажете?.. У Этьена похолодело в животе. Он видел, как глаза осведомителя бегают по лицу вдовы Симон, и понимал, что он мысленно сравнивает сидевшую у стола старуху с той, которую он видел на соборной площади. Тогда вдова Симон была одета по-другому, ее волосы, скорее всего, выбились из-под чепца, а гневный крик изменял выражение ее лица, в то время как сейчас вдова Симон, хвала Создателю, сидела тихо, и её набрякшие, полуопущенные веки придавали ее облику вид усталого равнодушия. Осведомитель колебался – зыбкая картинка, сохранившаяся в его памяти, явно успела потускнеть, а после всех старух, которых ему показали с того времени, он, надо полагать, уже и сам наверняка не знал, действительно ли он помнит лицо преступницы на площади – или же к ее облику успели примешаться черты совершенно посторонних женщин. Но будет ли этого достаточно, чтобы спасти им жизнь – Этьен, положа руку на сердце, не представлял. - Ну?.. – в тоне комиссара явственно сквозило нетерпение. И в этот момент с лестницы донеслись шаги. Быстрые, лёгкие, уверенные, как у человека, который взбегает на четвертый этаж, не задыхаясь. За ними последовал стук – совсем другой, чем несколько минут назад: два быстрых удара костяшками, и сразу же, без пауз, молодой весёлый голос: - Даре!.. Открывайте, это я. Сердце у Этьена пропустило удар. Дверь, которую сержанты притворили, входя в комнату, но которую никто не озаботился закрыть на ключ, открылась, и Адриан остановился на пороге, улыбаясь и одновременно удивленно подняв брови. Выглядел он так, как будто собирался на торжественный прием – темно-вишневый пурпуэн с серебряным шитьем на обшлагах, кружевной воротник, щегольский шелковый кушак на поясе, из-за которого талия де Верни казалась тоньше, а плечи – шире, чем обычно. Вдобавок комната тут же наполнилась запахом каки-то модных духов, как будто де Верни явился в дом Даре прямо из парфюмерной лавки. Даре готов был поклясться, что ни этой шляпы, ни этого пурпуэна в гардеробе де Верни никогда раньше не было. Несмотря на тот ужас, который охватил Этьена в тот момент, когда он узнал голос Адриана, он сейчас, наверное, таращился на де Верни с не меньшим изумлением, чем комиссар и королевские сержанты. - Ба-а, господин Анри!.. Что это вы тут делаете? – с легкомысленной улыбкой спросил Адриан. Комиссар растерянно и криво улыбнулся. - Я – кхм! – здесь, некоторым образом, по долгу службы… Здравствуйте, господин де Верни. - Здесь? «По долгу службы»? Даре, вы что, кого-нибудь убили?.. – рассмеялся Адриан с беспечностью человека, который настолько непоколебимо убежден в собственной респектабельности, что считает визит полицейских в дом кого-то из своих знакомых только поводом для шуток. Секунду спустя де Верни перевел взгляд на Франсуазу – и поспешно сдернул шляпу с головы. – Здравствуйте, мадам Даре!.. – произнес он таким почтительным тоном, как будто его представляли герцогине. – Этьен предупреждал меня, что вы приедете. Я, собственно, как раз и шел сюда в надежде с вами познакомиться и засвидетельствовать вам свое почтение – но, если честно, совершенно растерялся, обнаружив здесь полицию. Простите мою неучтивость, Бога ради! Моя матушка будет в восторге, что я имел удовольствие встретиться с вами лично. Господин Даре столько о вас рассказывал… - Вы знакомы с хозяином квартиры? – спросил комиссар. Адриан рассмеялся. - «Знакомы» – это слабо сказано... Вот мы с вами знакомы и, смею надеяться, относимся друг к другу с одинаковой симпатией – но я определенно не позволил бы себе вот так вот запросто явиться к вам домой. Но господин Даре – совсем другое дело. Он два года жил у нас в Верни и был моим учителем. Все похвалы Сюрсье по поводу моей латыни можно смело приписать трудам Даре… Если честно, он даже сейчас иногда помогает мне писать бумаги для Президиала. Кстати говоря – а в чем вы, собственно, его подозреваете?.. Вот у кого я _никогда_ не ожидал застать полицию, так это у Даре. Советник де Лонэ умрет от смеха… - Почему? – Жером Анри смотрел на Адриана и выглядел совершенно замороченным. - Ну как же! Даре ведь учитель его сына. То есть – младшего: Кристофа де Лонэ. Я уж не знаю, с какой целью месье Ле Биньон отправил вас к Даре, но я поставил бы _Верни_ на то, что ваш преступник – кто-нибудь другой. - Мы ни в чем не подозреваем вашего наставника, господин де Верни, - заверил комиссар. – Это рутинная проверка. Городские власти проверяют всех приезжих, так что у месье Даре нет никаких причин считать наш приход признаком недоверия лично к нему… Комиссар повернулся к отступившему к стене осведомителю и с раздражением спросил: - Долго мне еще ждать?! Шпик, несомненно, кожей чувствовал, что наиболее приятным для его начальства в этой ситуации будет услышать «нет» и побыстрей откланяться. В виновность «матери» Даре сам комиссар после услышанного за последние пару минут явно не верил, а доставлять лишние хлопоты человеку, который учит сына де Лонэ и имеет заступников в Президиале – дело неприятное. Этьен прекрасно представлял себе ход мыслей комиссара – он сейчас наверняка думал о том, что, если кто-то вроде де Лонэ решит вмешаться в это дело, поручивший ему это дело Ле Биньон наверняка предпочтет обвинить во всем слишком ретивых подчиненных. Зачем лейтенанту ссориться с полезными людьми, если можно просто сказать, что он и знать не знал, что кто-то из его людей, ссылаясь на его приказ, терроризировал ни в чем не повинного латиниста и его больную мать из-за каких-то вздорных подозрений… Если до прихода Адриана приведенный комиссаром шпик явно не знал, что говорить, то теперь память у него мгновенно прояснилась. - Нет, - уверенно заявил он. – Определенно, не она, господин комиссар. И нос другой, и лицо не особенно похоже… Нет, это точно другая женщина. - Я же вам говорил – рутинная проверка, - обращаясь к де Верни, заметил комиссар. И, повернувшись в сторону хозяина квартиры, вежливо наклонил голову. – Прошу прощения за беспокойство, господин Даре, и вы, мадам… Он поклонился и направился к дверям. Сержанты равнодушно двинулись следом за ним. - Де Верни. На пару слов… - сказал Даре, заперев дверь за полицейскими. И прежде, чем тот успел что-нибудь ответить, Этьен уже крепко ухватил разряженного де Верни за локоть и потянул его в сторону соседней комнаты. Хотя он вроде бы звал де Верни с собой, чтобы поговорить, в первые несколько секунд после того, как он закрыл за ними дверь и привалился к ней спиной, Этьен не мог заставить себя вымолвить ни слова. - Скажите – как так вышло, что вы появились здесь вместе с полицией, да еще и в таком странном костюме? – спросил он в конце концов. – Я не помню ни этот кушак, ни этот пурпуэн… - А вы и не должны. Я купил их только вчера… Когда я получил вашу записку, то я уже знал про женщину на площади. Не забывайте, что мои коллеги, в отличие от меня, участвовали в той процессии. Так что в Президиале утром ни о чем другом и речи не было. И тут вы пишете о вашей «матушке» и о Барбье. Будь это кто-нибудь другой, я бы еще засомневался, но _вы-то_, конечно, в состоянии сказать этому вашему Барбье – «что-что, lèse-majesté? Это по мне – я все никак не найду способ свернуть шею с должным шиком. С Ришелье дело как-то не задалось, но зато я давно уже купил себе домой второй тюфяк для ваших беглецов. Где эта ваша женщина? Тащите ее скорее ко мне!..» - голос у де Верни сочился ядом. Этьен кашлянул. - Ну, это слишком красочно… - Да неужели?.. Сколько раз вы выговаривали мне за неосторожность – и чем в это время занимались сами? Даре сдавленно вздохнул. - Ну нет… Можете злиться на мои поступки – это вполне справедливо, – но не сравнивайте их с вашей готовностью ввязаться в глупую дуэль или бегать ночью по городу с набитым кошельком. Когда кого-то ранят на войне – это не то же самое, что взять мушкет и просто так выстрелить себе в ногу. - Да? А если мне плевать, убьют вас на дуэли или по приказу короля? – яростно спросил Адриан. - А вам плевать?.. – немного помолчав, спросил Даре. Не ожидавший, судя по всему, подобного вопроса де Верни болезненно поморщился. - Да чтоб вас!.. Нет. Я вами восхищаюсь. Но вас это не оправдывает… В общем, когда я прочел вашу записку, то я первым делом постарался выяснить, кто занят поисками этой женщины. Узнал, что дело поручили Ле Биньону. Вечер субботы и все воскресенье его люди занимались постоялыми дворами, так что я потратил день на то, чтобы приобрести этот костюм. Сегодня они принялись за частные квартиры, так что я с утра послал сказать Сюрсье, что нездоров, и устроил себе наблюдательный пункт на углу улицы, чтобы не пропустить момент, когда они явятся к вам. Моя идея состояла в том, чтобы подняться почти сразу же следом за ними, так что я дождался, пока они все окажутся на лестнице, и двинулся к вашим дверям – и тут меня внезапно окликают, и я обнаруживаю за спиной господина Сюрсье, который закончил дела в Президиале, решил размять ноги и, конечно, очень удивился, обнаружив, что я вовсе не лежу в постели, а торчу на улице, да еще разодетый, как на бал. Он стал мне выговаривать за то, что я пренебрегаю службой, вру и трачу время на какие-то амурные дела – а я тем временем чуть не умер от ужаса, что, пока он тут разглагольствует, вас наверху запросто арестуют. В конце концов я просто повернулся к нему спиной, крикнул на бегу что-то про дело жизни и смерти – и удрал. Может быть, я уже уволен. Ну да черт с ним… Главное, что я не опоздал. - Спасибо, - искренне сказал Даре. – Ваше вмешательство было на редкость своевременным. Но все же, Адриан, было бы куда лучше, если бы вы этого не делали. Вы себе представляете, в какое опасное дело вы ввязались?.. Де Верни прищурился. - Конечно, представляю! – яростным, хотя и приглушенным голосом ответил он. – Поэтому я и пришел... Вы что, действительно решили, что я просто отойду в сторонку и буду наблюдать за тем, как вас бросят в тюрьму и замучают до смерти? А потом – я даже не знаю – закажу по вам пару заупокойных служб и буду жить, как ни в чем ни бывало?.. Или, может быть, я себе льщу, и вы обо мне вообще не думали? Оставили мне ту записку – и забыли о моем существовании?.. Даре вздохнул. - Конечно же, я о вас думал... Вы мне снились, - сообщил он. Несмотря на возмущение де Верни, в его глазах вспыхнула искра интереса. - Правда? И что именно я делал в этом вашем сне?.. Этьен невольно усмехнулся. - Боюсь, я вас разочарую – ничего особенного вы не делали... Вы говорили, что я ненормальный, и вы меня ненавидите. И ещё вы трясли меня за шиворот. Адриан ткнулся лбом в его плечо. - Все правильно, - пробормотал он неразборчиво. - Вы сумасшедший. Я бы с удовольствием вас придушил. Я _не переживу_, если с вами что-то случится! Выпроводив де Верни, Этьен зажег свечу, поскольку за окном уже совсем стемнело. Голода Даре не чувствовал – недавние потрясения отбили у него всякий аппетит – но свеча на столе напомнила ему об ужине, и он сказал сидевшей у стола возле камина Франсуазе. - Если хотите, я спущусь, чтобы купить нам ужин. Думаю, после визита господина комиссара сюда никто больше не придет. А у меня тут не осталось ничего съестного – только хлеб и пара луковиц… - Хлеба вполне достаточно, – ответила вдова Симон. – Не надо никуда ходить. - Тогда я сделаю луковый суп, - решил Даре. Вполне возможно, что после ареста сына Франсуаза привыкла питаться одним только хлебом, но он полагал, что больной женщине не помешает съесть на ужин что-нибудь горячее. Кухонной утвари у него не было, поскольку у себя Этьен обычно не готовил, а для того, чтобы почистить яблоко или порезать хлеб и колбасу, ему хватало складного ножа, который он всегда носил в кармане и которым чинил перья. Достав нож, Этьен стал резать лук. Нож соскользнул, оставив на подушечке большого пальца глубокий порез, который тут же защипало от жгучего лукового сока. Этьен отдернул руку, чертыхнулся – а потом внезапно для себя принялся хохотать, словно помешанный. Да что ж такое, в самом деле – когда ему в самом деле стоило паниковать, он был спокоен, а теперь пожалуйста – запачкал лук, заляпал кровью чистый стол... Что дальше – он случайно перережет себе горло, когда станет бриться?! Этьен рухнул на стул и попытался обернуть порезанный палец носовым платком, но руки у него тряслись, и получалось плохо. Он зажал платок в кулаке и продолжал глупо смеяться, думая о том, как бы отреагировал на эту сцену Адриан. Де Верни, надо полагать, страшно перепугался бы, узнав, что нервы в состоянии шутить с Даре такие шутки. - ...Вы не работаете на полицию, - задумчиво произнесла вдова Симон. Наверное, его истерика ей показалась убедительнее всей предшествующей сцены с комиссаром. В конце концов, визит полиции ведь можно и подстроить... Если бы его задача заключалась в том, чтобы завоевать ее доверие, то этот метод был ничем не хуже прочих. При мысли об этом с Этьеном случился новый приступ хохота. - Нет, я работаю на иезуитов в Тринитэ, - всхлипнув от смеха, сказал он. Старуха продолжала смотреть на него – так же сурово, как и раньше. Но в глубине ее темных, сумрачно блестящих глаз плескалось что-то новое – какое-то тайное чувство общности, как будто Этьен больше не казался ей чужим. - "Немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное" – сказала она, наконец. И, деловито вытерев о юбку испачканный его кровью нож, принялась резать лук вместо него.