Longe a perfecto

Поздняя месса начиналась в десять, и Филиппу де Лонэ, чья свадьба должна была состояться в конце мессы – как обычно в случае венчаний и крестин, прямо перед общим причастием – приличнее было бы не опаздывать к началу службы. Но то ли эта простая мысль не посещала его вовсе, то ли она не способна была повлиять на его поведение. Семья и несколько близких друзей, которые должны были сопровождать Филиппа в церковь, были уже в сборе, а будущий новобрачный все еще торчал у себя в комнате, как будто бы боялся выходить. - Что он там делает, в конце концов?! – сердито спросил Адриан, обращаясь к стоявшей рядом с ним Элен. Старшую из сестер Филиппа в этот день доверили ему – он должен был сопровождать семнадцатилетнюю Элен сначала в церковь, а затем в дом Бенуа Дессо. Адриан не имел ничего против – сдержанная и спокойная Элен не выглядела человеком, который может доставить спутнику лишние хлопоты. - Наверное, он бреется, – предположила десятилетняя Кларисса, которая была так взбудоражена праздничной атмосферой, что вертелась среди взрослых, встревая в чужие разговоры так, что в других обстоятельствах такое поведение сочли бы просто возмутительным. Но сейчас одергивать Клариссу не пыталась даже ее мать. Свадьба старшего брата привела ее в такой ажиотаж, что вести себя сдержанно и скромно она все равно бы не смогла – и уж подавно никому бы не хотелось, чтобы от упреков старших она начала реветь и пришла в церковь с опухшим заплаканным лицом. Так что девчонке предоставили полную свободу, и единственным, кто все-таки пытался шикать на неё, был Кристоф де Лонэ. Ему, в его шестнадцать лет, взрослая снисходительность была не свойственна, и сейчас он скривился: - Какое «бреется», балбеска? Цирюльник вышел двадцать минут назад… Нет, он там сейчас примеряет свои тряпки. Наверняка в последний момент ему что-нибудь не понравилось, и теперь он хочет, чтобы портной перешил костюм прямо на нем. Честное слово, я уже даже не знаю, кто из них двоих – невеста. Филипп с этой свадьбой превратился в настоящую девчонку… - Цыц, - мрачно сказал Кристофу Адриан. Чувства Кристофа он, в общем-то, понимал, и даже отчасти разделял, но положение лучшего друга жениха обязывало заступиться за старшего де Лонэ. – Тебя спросить забыли. Когда подрастешь настолько, чтобы захотеть жениться – тогда я на тебя посмотрю… Кристоф покраснел от досады и яростно сверкнул на де Верни глазами. Но, поскольку Адриан, служивший с Филиппом в Президиале, давно считался мужчиной, а Кристоф, не успевший еще окончить курса в Тринитэ, застрял где-то между разрядом взрослых и Клариссой – ребенком он вроде уже не был, но шпагу носить еще не мог, и кто-то вроде Адриана мог бесстыдно этим пользоваться, обращаясь к нему, как к мальчишке, Кристоф счел за лучшее не отвечать. Советник де Лонэ сохранял философское спокойствие. Не только потому, что человеку в его положении нервничать было не к лицу, но и – скорее всего – потому, что он за этот месяц уже истощил свою способность удивляться. То, что его старший сын сначала торопил его со свадьбой так, что дело было сделано с почти что неприличной для Лиона спешкой, а теперь копается и не решается спуститься, вероятно, представлялось главе дома просто двумя сторонами охватившего Филиппа помешательства. Нечто такое, с чем нужно просто смириться, как с разливом Соны – все равно ничего не поделаешь… Ну и, в конце концов, пусть Филипп и спешил, как на пожар, зато семья его избранницы, во всяком случае, была богата, а в торговых кругах Лиона Дессо пользовался безупречной репутацией. Так что Филиппу – к счастью для него – не пришлось долго уговаривать отца отправиться с визитом в дом Дессо, чтобы официально попросить руки Агнесс для своего старшего сына. Весь последний месяц Адриан внимательно следил за подготовкой к этой свадьбе, испытывая в глубине души чувство законного удовлетворения. Нечто подобное, должно быть, чувствует строитель, когда видит, как на пустовавшем прежде месте этаж за этажом растет задуманное им здание – «я своими руками вызвал из небытия нечто прекрасное, и по праву могу гордиться результатом». И, хотя заслуги де Верни, в отличие от имени какого-нибудь архитектора, были известны разве что Филиппу и Агнесс, это нисколько не мешало ему наслаждаться результатом. Даже, может быть, наоборот – то, что его авторство в этой свадебной драме оставалось тайной, добавляло его ощущениям пикантности и остроты. К тому же, роль Благородного Друга, который отступает в сторону и, обнаружив взаимные чувства любимой когда-то девушки и близкого товарища, отказывается от всех надежд и в порыве великодушия благословляет их союз, была по-настоящему приятной и забавной – и господин Дессо с женой, и родители де Лонэ делали все возможное, чтобы обласкать Адриана де Верни и возместить его «утрату». «Моему сыну повезло иметь такого друга, как вы, господин де Верни, - сказал советник де Лонэ, который в прошлом едва удостаивал младшего клерка своего коллеги взглядом. – Если я могу быть чем-то вам полезен – вы всегда можете на меня рассчитывать… Я помогу вам с тем же удовольствием, с каким бы помогал Филиппу». Элен смотрела на него, как если бы де Верни был романтическим героем из какой-то театральной пьесы. Кларисса кокетничала – неловко, без задней мысли, как кокетничают дети ее лет. А Бенуа Дессо, печально улыбнувшись де Верни, заметил, что он так же благороден, как его отец – и именно поэтому ничего не добьется в этой жизни. - Ну почему же «ничего»? – возразил Адриан. – У моего отца есть все, о чем можно мечтать: матушка его любит, я им восхищаюсь, а вы, его друг, отзываетесь о нем, как о самом достойном человеке… Добавьте к этому любовь отца к Верни. Не хочу оскорблять Его Величество, но, полагаю, большинство монархов в этом мире чувствуют себя гораздо менее счастливыми, чем мой отец! Эта беседа происходила в день подписания брачного контракта. Когда с бумагами было покончено, а вызванный Дессо нотариус откланялся, покинув родственников и друзей невесты с женихом в тесном кругу, месье Дессо, в чьем доме они собрались для подписания бумаг, предложил всем присутствующим ужин. Надо полагать, именно обсуждением приданного, подарков, вдовьей доли и тому подобных денежных вопросов объяснялось замечание, которое месье Дессо отпустил в беседе с Адрианом. Бенуа не мог не понимать, что вместе с надеждой жениться на Агнесс Адриан расстается и с надеждами купить себе должность в Президиале. Как будто бы это было самым главным в жизни, право слово!.. Да пропади она пропадом, эта карьера! На мелкого клерка всем плевать, а человек с заметной должностью все время остается на виду. Нужно участвовать в светских мероприятиях, нужно устраивать обеды и самому принимать гостей, нужно иметь слугу, в конце концов. И все эти желанные в глазах любого человека вещи могли разве что разрушить его жизнь, мешая ему видеться с Даре. Его несостоявшийся тесть смотрел на Адриана с интересом. - Должен признать – мне жаль, что вы не стали моим зятем, - сказал он. – Редко можно услышать такие исключительно мудрые мысли от человека вашего возраста… «Это не я, это Этьен» - подумал Адриан. Озвученная им концепция земного счастья, в самом деле, исходила от Даре – сам Адриан, как правило, не философствовал, предпочитая принимать действительность такой, как есть. Но, поскольку Даре с его концепциями был частью этой реальности, то Адриан воспринимал его идеи, как нечто естественное и само собой разумеющееся, хоть и отдавал себе отчет, что мир Этьена двигался по своей собственной орбите, не пересекавшейся с путями окружающих. Что было даже хорошо – поскольку ни к чему, кроме чудовищного, сокрушительного столкновения пересечение Даре и мира привести все равно не могло – недавний случай с Франсуазой показал это со всей определенностью… От размышлений Адриана отвлекло появление Филиппа де Лонэ, который наконец-то соизволил выйти из своей комнаты. В том, что касается костюма и прически, он выглядел безупречно – завитые волосы обрамляли лоб и шею прядями, напоминающими цветом тёплую сосновую кору. Этот странный оттенок, как успел выяснить Адриан, ужасно нравился Агнесс. Адриан был так часто вынужден слушать ее рассуждения о внешности Филиппа, что теперь волей-неволей был способен видеть де Лонэ ее глазами – то есть отмечал всякие мелочи вроде цвета его волос и глаз, на которые за два года службы с де Лонэ не удосуживался обратить внимания. Портной тоже отлично справился с задачей – туго перетянутая талия подчеркивала широкие и прямые плечи де Лонэ, а его светло-серый пурпуэн с богатым золотым шитьем смотрелся так роскошно, что в таком не стыдно было бы явиться на свое венчание даже какому-нибудь принцу крови. Но увы – всю эту красоту портило лицо де Лонэ, который был настолько бледен, что его лицо могло бы посоперничать с цветом его кружевного воротника. Глядя, как он спускается по лестнице, Адриан с трудом подавил порыв поддержать его под локоть – выглядел де Лонэ так, как будто он вполне способен был хлопнуться в обморок прямо на каменных ступенях, а пальцы Филиппа судорожно сжимали украшенную золотой насечкой рукоять парадной шпаги. Вид у него был таким, как будто бы он шел на эшафот, а не под венец. - Очнитесь, де Лонэ! Никто вас убивать не собирается, - прошептал Адриан ему на ухо, надеясь слегка взбодрить Филиппа этой колкостью. Но тот его как будто не услышал. - Как я выгляжу? – поинтересовался он. - Прекрасно, - фыркнул Адриан. – Как девственница перед первой брачной ночью… - Замолчите, де Верни, - прошептал де Лонэ, глядя сквозь собеседника прозрачными, потусторонними глазами. Адриан вздохнул и мысленно махнул рукой. Дразнить Филиппа де Лонэ не было никакого смысла – привести его в чувство сейчас мог бы разве что ушат воды на голову, и то – не факт. В Сен-Низье пахло ладаном и воском. Солнце успело встать, так что витражи на восточной стороне полыхали многоцветным пламенем. Адриан любопытства ради заглянул на службу в Сен-Низье во время одного из оглашений – о будущей свадьбе де Лонэ с Агнесс Дессо, как полагалось, объявляли на трех воскресных службах подряд, в обоих приходских церквях: и в Сен-Низье, куда Адриан временами провожал Агнесс с ее семьей, и в Бонавентуре, к приходу которой принадлежал Филипп де Лонэ. Адриан вообще подозревал, что, если бы не три положенных законом оглашения, Филипп помчался бы венчаться, едва получив согласие своей невесты. Но сегодняшняя месса сильно отличалась от той службы, на которую он заглянул из любопытства и из тайной гордости – послушать, как священник Сен-Низье публично огласит успехи Адриана де Верни. Сегодня в церкви было особенно людно – потому что и советники Президиала, и торговые партнеры Бенуа Дессо покинули свои обычные приходы, чтобы поприсутствовать на свадьбе – и вдобавок большинство присутствующих едва замечали мессу, потому что не могли дождаться, когда служба кончится и настанет момент, ради которого они здесь собрались. Надо заметить, что священник Сен-Низье справился с этим вызовом весьма достойно – то есть просто-напросто проигнорировал ажиотаж и шум среди собравшихся, и полностью сосредоточился на службе. В каждом его жесте и в размеренном, неторопливом чтении положенных молитв ясно читалось – свадьба может подождать, а Господь ждать не будет. Кюре из Сен-Низье даже и внешне был живым упреком тем прелатам, которые, вслед за кардиналом Ришелье, предпочитали выглядеть и даже одеваться, как дворяне. Священник, который должен был венчать Агнесс и де Лонэ, не носил ни длинных волос, ни бородки с усами – он был гладко выбрит, коротко подстрижен и даже имел тонзуру – доказательство того, что в Лионе требования Тридентского собора соблюдались куда строже, чем в Париже. Тем не менее, хоть Адриан и был готов одобрить добросовестное отношение кюре к своим обязанностям, сам он сосредоточиться на службе был не в силах, и поэтому таращился на все подряд – на обстановку церкви, на все еще бледного, как мраморная статуя, Филиппа, на одежду заполнявших весь центральный неф гостей… Когда он случайно увидел в этой толпе Шатийона, ему сделалось не по себе. Рене был одет безупречно – даже _слишком_ безупречно, как человек, который подбирал одежду для этого праздника с не меньшим тщанием, чем де Лонэ. Адриан предпочел бы, чтобы Шатийон вовсе не приходил на этот праздник – но не пригласить близкого друга в положении Филиппа, разумеется, было невежливо, а Шатийону не хватило такта отыскать себе какое-то важное дело или подхватить какую-нибудь хворь и не прийти. Рене наверняка считал, что пропустить свадьбу своего соперника – значит, открыто показать, что его собственная неудача в этом деле причиняет ему боль, а в понимании кого-то вроде Шатийона это было унизительно. Адриан полагал, что этот расчет Шатийона, как и большинство подобных продиктованных задетым самолюбием расчетов, был по сути своей глубоко ошибочным – если бы Рене просто не пришел, то в такой сутолоке о нем никто бы и не вспомнил, а сейчас каждый человек, который видел его потрясающий костюм и мрачную, застывшую улыбку, не мог не подумать про себя – бедняга Шатийон, он ведь тоже ухаживал за этой девушкой! Судя по его виду, он бы с удовольствием занял бы место де Лонэ… Словом, чтобы не дать кому-то повода сказать, что он страдает, Шатийон обрек себя страдать в десять раз больше и к тому же на глазах у всех, что при его характере было делом отнюдь не безобидным. Им всем очень повезет, если Шатийон не решит втянуть кого-нибудь из гостей в ссору, и дело не кончится дуэлью. «Надо будет за ним присмотреть» - подумал Адриан. Орган, который обычно играл в то время, когда прихожане причащались, на этот раз ознаменовал переход от обычной мессы к таинству Венчания. Казалось, звук заполнил весь неф целиком – от каменных плит пола с полустершимися именами давным-давно умерших людей, когда-то удостоившихся погребения внутри собора, до каменных перекрестий высокого потолка. Бенуа Дессо в своем черном пурпуэне взял дочь под руку, чтобы подвести Агнесс к алтарю, и Адриан впервые увидел мадемуазель Дессо, которую до этого скрывала от него толпа гостей. Агнесс была на диво хороша собой – она выбрала темно-голубое платье, от которого ее кожа казалась ещё светлее и нежнее, чем обычно. Туго зашнурованный корсаж делал ее миниатюрную фигуру абсолютно эфемерной, но тяжелая, длинная юбка, расходившаяся в широкий подол, придавала ее образу серьезности (а заодно, как подозревал Адриан, призвана была помешать Агнесс двигаться с обычной мальчишеской резкостью, не подобающей невесте в день венчания). Падавший из высоких окон свет золотил ее волосы, подколотые сверху и украшенные, как короной, венком из фиалок и веточек розмарина. Стоявший у алтаря Филипп, кажется, забыл, как дышать, и судорожно втянул в себя воздух лишь тогда, когда его невеста оказалась рядом. Кюре прочитал молитву. Спросил будущих супругов о согласии, подал Филиппу освященное на алтаре кольцо. Филипп надел кольцо Агнесс на палец, а Адриан неожиданно подумал – а будь на их месте мы с Даре, кто кому должен был бы надевать кольцо? Наверное, в подобном случае вместо дарения кольца невесте следовало бы обменяться кольцами… Он встряхнул головой и мысленно одернул сам себя – о чем я только думаю! Обмен кольцами у алтаря – вот уж, действительно, нелепость, которая не уступит образу венчания двоих мужчин. После мессы всех, кому полагалось подписать свидетельство о браке, пригласили в ризницу. Регистр лежал на пюпитре, открытый на нужной странице. Кюре аккуратно вписал в него имена новобрачных, а затем отдал перо Филиппу. После новобрачных начали расписываться родственники и друзья, которым полагалось засвидетельствовать этот брак. Закончив с подписанием бумаг, Адриан с облегчением вырвался из полумрака церкви на яркое мартовское солнце. На площади возле церкви уже дожидался арендованный Дессо каросс – громоздкий, выкрашенный темно-красной краской, кожаные занавески отодвинуты, чтобы все cмогли любоваться на едущих в экипаже новобрачных. Две гнедые лошади были начищены до блеска, а их гривы украшали алые и золотые ленты. Бенуа Дессо явно считал, что никакой экипаж не может быть достаточно хорош для его единственной и любимой дочери – так что не поскупился на самый лучший. Он же оплатил и музыкантов, которые должны были участвовать в торжественной процессии с флейтами, тамбурином и сакбутом, так что музыка встретила де Лонэ с Агнесс прямо у выхода из церкви. Пока знакомые из Президиала хлопали Филиппа по плечам, оторвав его от жены и обнимая новобрачного с таким энтузиазмом, словно он достался им, а не Агнесс, Адриан подсадил его жену в каросс, в последнюю минуту подхватив готовый зацепиться за ось колеса подол ее платья. - Осторожнее, _мадам де Лонэ_, - заметил Адриан, и глаза у усевшейся на кожаном сиденье Агнесс засияли. Филипп, наконец, сумел избавиться от своих почитателей, совсем забывших, на взгляд Адриана, что это не их свадьба, и забрался в каросс с противоположной стороны. Кучер щелкнул кнутом, и экипаж медленно покатился по брусчатке мостовой, покачиваясь на ремнях. Филипп – теперь уже не бледный, а румяный, с радостно блестящими глазами – втащил на подножку медленно ползущего по улице каросса пятилетнего Луи Дессо и вручил ему мешок с мелкими монетами, которые тот должен был бросать собравшимся. С другой стороны каросса ту же самую задачу взяла на себя Кларисса – благо, лошади шли шагом, и идти рядом с каретой могла даже девочка с довольно короткими и толстыми – по крайней мере, на взгляд де Верни – ногами. Рене де Шатийон вышел из церкви позже остальных. Остановился на широких, вытертых ступенях Сен-Низье, щурясь на мартовское солнце. Адриан покинул праздничную процессию и подошёл к Рене. - Пойдёмте вместе, Шатийон?.. – предложил он. Губы Рене скривились. - Славное будет зрелище – два неудачника тащатся рука об руку за триумфальной колесницей де Лонэ! Адриан ответил неуверенной усмешкой. Он никак не ожидал, что Шатийон решит так откровенно изливать свою желчь. Но Рене, вероятно, полагал, что перед _ним_ стесняться смысла нет – Адриан, в его понимании, не сможет посмеяться над его досадой, потому что сам чувствует то же самое. - Ну, надо же нам как-нибудь попасть на Гийотьер… - Вам надо – вы и топайте, - «любезно» отозвался Шатийон. – А у меня тут лошадь за углом. Думаю, разминувшись с этой праздничной процессией, я ничего не потеряю. Вот же буржуазная безвкусица… Не понимаю, как советник де Лонэ на это согласился. Адриана подмывало возразить, что возмущение Рене безвкусицей процессии очень напоминает рассуждения одной лисы об исключительной непривлекательности недоступного ей винограда – но он удержался и только сказал: - Ладно, тогда увидимся в доме Дессо. Устроенная Дессо свадьба, может быть, и была «буржуазной», но Адриан находил ее очаровательной – тем более, что в подготовке этой свадьбы он, в конце концов, принимал самое деятельное участие. Обсуждать практические вопросы вроде угощения и размещения гостей с Агнесс месье Дессо никак не мог – это испортило бы ей сюрприз. Его супруга с головой ушла в заботы о свадебном платье и вопросы о вещах, которые Агнесс хочет забрать в дом мужа сразу после свадьбы. О Луи, естественно, и речи не было. Так что Дессо сам не заметил, что в устройстве свадьбы его дочери ему по большей части помогает Адриан – хотя такая роль, конечно, выглядела странно для бывшего ухажера. Именно Адриан предложил использовать для застолья не гостиную, в которой он когда-то познакомился с Агнесс Дессо, а окруженный каштанами двор дома. В конце марта в Лионе можно спокойно ожидать теплой и солнечной погоды, так что гости с удовольствием устроятся снаружи, и выглядеть это будет куда жизнерадостнее, чем обычное застолье внутри дома. В результате столы стояли и внутри дома, и снаружи – соседи охотно пришли на помощь Дессо, позволив ему позаимствовать для праздника свои столы и стулья, и даже всякую мелочь вроде скатертей, подсвечников, которые понадобятся ближе к вечеру, а также сервировочных серебряных и медных блюд. Но обратить внимание на разномастную посуду было невозможно, потому что внимание отвлекали украшавшие столы букеты из фиалок, примул и нарциссов, и блюда с традиционным свадебным драже – не только белым, но и разноцветным – желтым, розовым, зеленым, голубым... Вплоть до недавних пор Адриан де Верни любил миндальное драже чисто по-детски – вкусно, выглядит жизнерадостно, а самое приятное – в отличие от множества других сластей, драже можно спрятать в кармане, если удастся стащить из кухонного шкафа, а потом спокойно съесть, поднявшись в свою комнату. Теперь он смотрел на разноцветные драже иначе, потому что именно ему пришлось обегать в поисках лучших драже несколько кондитерских лавок, и теперь он мог бы рассказать желающим, что розовые и красные драже красили кошенилью, синие и голубые – порошком индиго, а разные желтые оттенки получали с помощью шафрана. Это до известной степени оправдывало странный разброс цен между обычным белым и цветным драже… Шелковые мешочки с засахаренным миндалем лежали рядом с каждым стулом – каждый гость должен был получить памятный свадебный подарок, так что госпожа Дессо накануне провела весь вечер, перевязывая эти мешочки тонкими шелковыми ленточками разных цветов. - Ну?.. - спросил Адриан Филиппа де Лонэ, пока гости рассаживались за столом. – Как ощущения? Выглядите вы, во всяком случае, гораздо лучше, чем сегодня утром… Филипп рассмеялся, ласково приобнимая его за плечо – видимо, от переизбытка счастья ему сейчас хотелось изливать нежность на любого, кто окажется в пределах досягаемости. - Я женился на самой лучшей женщине в Лионе – как, по-вашему, я должен себя чувствовать?.. Я _счастлив_, Адриан. - Это понятно. А чего вы утром так тряслись – боялись, что Агнесс внезапно передумает и прямо возле алтаря откажется за вас выйти?.. И перестаньте меня обнимать – я еще не забыл, как вы мне врезали. Филипп поморщился. - Господи, я же извинился! Причем, кажется, уже раз сто… - Не больше двадцати, - с усмешкой возразил Адриан. – Но мне понравилось каждое ваше извинение, так что не останавливайтесь. Первую перемену подали быстро – повара и нанятые Бенуа Дессо для праздника лакеи очень точно подгадали с праздничным обедом к возвращению гостей. За время ожидания в доме у де Лонэ, мессу, венчание и вынужденно медленное возвращение на Гийотьер Адриан успел проголодаться так, что напустился на предложенное угощение, не особо заботясь о манерах. Может быть, кто-то сочтет, что набивать живот в гостях – невежливо, но Адриан считал, что лучший способ отдать должное праздничному обеду – это съесть его без лишних церемоний, и он полагал, что Бенуа Дессо, с его характером, полностью поддержал бы эту точку зрения. Так что он залпом проглотил миску золотистого бульона с плавающей в нем петрушкой, безо всякого стеснения налил себе еще и потянулся к блюдам, на которых лежали разные паштеты и нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтями розовая ветчина. К паштетам, ветчине и горячему бульону подали бургундское вино – густое, темное, пахнувшее дубовой бочкой и землей. Адриан сделал пару глотков и отставил стакан в сторону – потом, когда начнутся тосты, пить придется постоянно, так что лучше пока придержать коней, чтобы не захмелеть. Рене де Шатийона, сидевшего на другом конце стола, такие здравые соображения явно не останавливали – опустевшие фаянсовые чаши для бульона еще не успели унести, а Шатийон налил себе уже третий стакан. Адриан сдавленно вздохнул. В общем-то Шатийон способен был перепить за обеденным столом кого угодно в их компании, и сохранял и связность речи, и координацию даже тогда, когда кто-то другой уже не в состоянии был ни ворочать языком, ни твердо стоять на ногах. Но условная трезвость Шатийона, к сожалению, имела свои недостатки – вино обостряло и дурные, и добрые качества Рене, и пьяный Шатийон делался опасным как для окружающих, так и для самого себя. Он был способен прыгнуть с моста в реку – в январе! – чтобы спасти тонувшую собаку, а мог достать шпагу и из-за пустячной ссоры заколоть кого-то насмерть. Так что Адриан определенно предпочел бы, чтобы Шатийон не отличался крепкой головой и, выпив слишком много, падал бы под стол без чувств – это было бы и лучше, и в конце концов гораздо здоровее, чем пьяное помешательство Рене. Вторая перемена удалась не хуже первой – телятина в меду, смешанном с черным перцем, голуби в сливочном соусе, исходивший паром мясной пирог, горки золотистых перепелок, обжаренных в масле, турт с форелью и копченый угорь для тех из гостей, кто почему-либо не любит мясо… Адриан мясо любил, но попробовать и копченого угря, и турт ему это не помешало. За последние два года Адриану нередко приходилось быть жертвой изысканных праздничных обедов, в которых главная цель хозяев – и проинструктированных ими поваров – как будто состояла в том, чтобы создать какое-то причудливое блюдо, приготовленное так, чтобы гость затруднился бы определить не только то, чье мясо он, собственно, ест, но даже то, подали ему мясо или рыбу. Выросшему в Верни Адриану, вероятно, не хватало утонченности, поскольку сам он всей душой стоял на стороне Дессо – еда должна быть вкусной, и ее должно быть много, а все остальное – от лукавого! - …Бедняге де Лонэ, кажется, кусок в горло не лезет, - заметил Рене де Шатийон соседу из Президиала, дернув подбородком в сторону сидевших во главе стола молодоженов. – Сидит над пустой тарелкой и даже вина почти не пьёт. Что это с ним, как думаешь? Не может дождаться брачной ночи? Или, может быть, наоборот, слишком боится опозориться? Сосед Рене неловко хмыкнул, явно плохо понимая, что ответить. В целом шутки по поводу первой брачной ночи ничего особенного из себя не представляли – это было, некоторым образом, традицией, хотя обычно подобные речи все-таки принято было заводить под вечер, когда праздник достигал зенита, а не прямо за обедом. Но тон Шатийона мешал отнестись к его словам, как к обычной застольной шутке. - Отец говорил, что он на своей свадьбе тоже не проглотил ни куска, - вмешался Адриан. – И мой кузен в Маконе на свадебном ужине таращился на всех, словно сомнамбула, и ничего не ел. Я думаю, это дело обычное. Во всяком случае, при мне никто и никогда не говорил, что хорошо поел на своем свадебном застолье… Сосед де Шатийона с облегчением закивал и тоже пустился в какие-то семейные воспоминания. Рене взглянул на Адриана через стол, прищурился, как будто спрашивая, с какой стати де Верни лезет не в свое дело – но в итоге ограничился лишь тем, что иронически отсалютовал ему бокалом и вернулся к обсасыванию голубиной косточки. Если бы не мешавшая расслабиться необходимость приглядывать за Шатийоном, Адриан бы смело назвал этот праздничный обед самым великолепным в своей жизни. Этьен, вероятно, не зря считал Адриана настоящим сладкоежкой – кто-нибудь другой, с такой решимостью отдавший должное закускам и горячему, к десерту совершенно потерял бы всякий интерес к еде, но Адриан, хоть он и чувствовал себя ужасно сытым, от одного вида вафель, марципанов и чашек с заварным кремом тут же воспрял духом. Фруктовая пастила, огромные куски ореховой нуги и яблочное пюре с медом удостоились не менее живого интереса. Если он о чем-то и жалел – то разве что о том, что эти замечательные вещи невозможно взять с собой и отнести Этьену. Даре себе сладкое не покупал – вообще никогда. Но, покупая для него в кондитерской внизу песочное печенье, флан или пирог с заварным кремом, ел с заметным удовольствием. Видимо, Даре еще со времен Клермона мысленно внес сладкое в графу «лишние траты», и с тех пор так ни разу и не удосужился спросить себя – а почему, собственно, лишние? Но удовольствие от этих лакомств ему здорово подпортил Шатийон, которому вздумалось подойти к Элен – якобы для того, чтобы галантно предложить ей абрикосовую пастилу, блюдо с которой оказалось слишком далеко, но в результате вздумавшего в своей обычной манере начать восхищаться ее платьем и вплетенным в волосы примулам. К каштановым волосам Элен желтые примулы, действительно, подходили необычайно, а вот манеры Шатийона явно заставили ее почувствовать себя не в своей тарелке. Адриан молча поднялся с места, взял Рене за локоть и потянул прочь от стола – весьма, надо признать, бесцеремонный жест, который со стороны любого, кроме очень близкого и давнего приятеля, был бы воспринят пьяным Шатийоном, как повод к немедленной жестокой ссоре. - Не надо, Рене, - негромко сказал Адриан. - Чего «не надо»? – ухмыльнулся Шатийон. – Я просто похвалил цветы… прическа мадемуазель де Лонэ так же красива, как и ее новая сестра. Я восхищаюсь. - Восхищайтесь издали. Меня просили присмотреть за этой девушкой. А вообще – пойдемте лучше, выпьем ипокрасу… - Вы сегодня весь день путаетесь у меня под ногами, де Верни, - сказал Рене. Сказал он это легкомысленно, почти лениво, но в его черных глазах горел знакомый Адриану веселый и бешеный огонь. – Что вам от меня надо, а? Сдается мне, вы сегодня больше пытаетесь присматривать за _мной_, чем за сестрой Филиппа – хотя вас никто об этом не просил… - Не говорите ерунды, - сказал Адриан примирительно. – Я всего-навсего хочу, чтобы всем было хорошо. - Так не бывает, де Верни, - улыбка Шатийона была мрачной и зловещей, словно вспышка молнии зимой. – Ладно… Пойдемте пить ваш ипокрас. Когда двор затопил оранжевый закатный свет, настало время танцев. Поначалу, как обычно, танцевали бранль – просто чтобы размяться после плотного и сытного застолья и настроиться на танцы, а заодно дать команде приглашенных Дессо скрипачей немного потренироваться. Хоровод бранля кружило по двору, гости смеялись, оживляясь и все более весело и решительно впечатывая подметки и каблуки в сухую землю. Луи и еще несколько участвующих в свадьбе маленьких детей носились по двору туда-сюда и путались у старших под ногами, но никто не обращал на них внимания. Потом гости пожелали, чтобы новобрачные начали танцевать куранту раньше остальных и дали бы собравшимся полюбоваться на себя со стороны. С этой задачей они худо-бедно справились, хотя, по мнению Адриана, Филипп мог бы не делать такое лицо, как будто он не танцевал уже лет пять и теперь напряженно вспоминает, как это следует делать. Даже если это было правдой. Адриан куранту не любил, но, как и полагалось вежливому кавалеру, пригласил Элен потанцевать (недоставало только, чтобы к оставшейся без партнера девушке опять начал цепляться Шатийон!). Зато потом настало время для гальярды, и Адриан почувствовал себя куда более свободно. Вот это было как раз по нему – быстро, лихо и весело. Прыжок, еще прыжок – cinq pas, поворот, выброс ноги… Даре сейчас, наверное, сидит у себя в комнате на улице Сен-Жан и читает какую-нибудь книгу. Или, соблазнившись солнечной погодой, задумчиво шагает по берегу Соны к Конфлюансу. Было бы забавно научить его гальярде – хотя он, конечно же, не согласится. Сперва вытаращит на него глаза, как будто Адриан предлагает ему взять пример с летучей мыши и попробовать спать, вися вниз головой, а потом скажет – разом укоризненно и ласково – «Вы перебрали, де Верни…» И это, кстати, правда – он и в самом деле перебрал… но надо же было чем-то отвлечь внимание Рене, а чтобы разговаривать с Рене в подобные моменты – надо пить. Взгляд Адриана привычно обежал ряды танцующих в поисках Шатийона – и сердце гулко ударило о ребра, потому что он увидел его под каштаном, и не одного, а в обществе Агнесс. Филипп, с которым она танцевала всего минуту назад, должно быть, отлучился в дом, и Шатийон, который ждал этой минуты с самого начала вечера, сейчас же бросился к Агнесс, как ястреб. Мадам де Лонэ, конечно же, сказала, что она устала и хочет немного отдохнуть, но опытный в таких интригах Шатийон мгновенно обернул ее отказ себе на пользу, утащив растерянную новобрачную в сторону от танцующих под предлогом того, что под каштанами как нельзя лучше можно перевести дух. Адриан выскользнул из захмелевшей и окончательно перемешавшейся толпы танцующих и бросился на выручку Агнесс. - …вас поздравить, - донеслось до ушей Адриана. – Хотя я, по правде говоря, не вижу тут причин для поздравлений. Хотя ваш супруг относится к числу моих друзей, он все-таки скучнейший тип. - Филипп не скучный. Он – надежный. Мне с ним хорошо, - отрезала Агнесс. Шатийон нетрезво засмеялся. - Господи, как мило! Надежность – замечательное качество… если речь идет о поваре, дуэнье или о лакее. Мне всегда казалось, что в качестве любовников женщинам больше нравятся мужчины _ненадежные_. Хотя, конечно, муж по своей роли ближе к положению лакея, чем любовника, так что «надежность» в качестве критерия вполне уместна. Агнесс прищурилась. - Я очень рада, что вы такого низкого мнения о роли мужа, - теперь она, видимо, тоже успела разозлиться, и ее голос был полон яда. – Значит, вы не слишком расстроитесь, если я скажу вам, что у вас не было _никаких шансов_, господин де Шатийон. От такого явного желания причинить ему боль Рене едва заметно вздрогнул, и в его глазах мелькнуло выражение растерянности. Успевший подойти ближе Адриан вздохнул, мысленно обращаясь к Шатийону – нет, ну а чего ты ждал? Агнесс была вполне способна посочувствовать чужим страданиям, но всему же есть какие-то границы. Никакой мужчина не позволил бы другому безнаказанно хамить себе только из-за того, что грубияна что-то мучает – а вот от женщин, и особенно от юных девушек вроде Агнесс, все почему-то постоянно ждут, что они будут больше думать о чужих страданиях, чем о собственных чувствах. Но уж в случае с Агнесс Рене определенно промахнулся – ей такое извращенное представление о «любви к ближнему» было отнюдь не свойственно. - Рене, - окликнул Адриан. – Давайте-ка оставим мадам де Лонэ одну. Филипп вот-вот вернется. Чего ради вы хотите с ним поссориться? Он вам не враг… - Подите к черту, де Верни, - отрезал Шатийон. – Если вы наслаждаетесь происходящим – то я вам мешать не буду. Идите, танцуйте, ешьте вафли, пейте иппокрас и вообще делайте все, что вам угодно. Я весь вечер наблюдаю за вашим сияющим лицом, так что я начинаю думать, что вы вообще не притворяетесь – вам в самом деле совершенно все равно, что вам указали на дверь. Но я, в отличие от вас, не евнух – так что не надейтесь, что я стану следовать вашему примеру. Мы для этого слишком по-разному устроены – если вы понимаете, о чем я. И де Шатийон сделал весьма похабный жест, который в трезвом состоянии никогда не подумал бы изобразить в присутствии какой-то девушки – сложил ладонь в площадный знак и тут же согнул палец, явно намекая на опавший член. Агнесс побагровела от досады. - Вы – просто тупица, Шатийон! – выпалила она. – Нет, вы хуже, чем тупица – вы ведете себя, как животное… А Адриан просто любит другую женщину. Но даже если бы он не был ни в кого влюблен – он все равно не опустился бы до того, чтобы вести себя, как вы. Агнесс, должно быть, осознала смысл своих слов с секундным опозданием. Краска отхлынула от ее щек, рот слегка приоткрылся, а во взгляде, который она перевела с Рене на Адриана, отразился настоящий ужас. Адриан примерно представлял, что она сейчас думает – что-нибудь вроде : «Господи, что я наделала!». И дальше в том же духе – про чужую тайну, про предательство, про то, что Адриан никогда не простит ей этих вырвавшихся слов… Адриан закатил глаза – любимый жест Даре – и изобразил успокоительный жест рукой. Сердиться на Агнесс он положительно не мог. У нее свадьба, на нее и так слишком много всего свалилось, да и Шатийон ее довел… Да и что это за «предательство», на самом деле – пара слов, «любит другую»… Мало ли, кто кого любит, или говорит, что любит, или думает, что любит… Вот Филипп за первый год их дружбы дважды рассуждал в присутствии Адриана о своей якобы «любви» к двум совершенно разным женщинам – а между тем, в то время он навряд ли понимал реальный смысл этих слов… Но, судя по лицу Рене де Шатийона, что-то в его голове встало на место после этих слов. - Другую, значит… - медленно произнес он. – Что ж, не буду вам мешать. Еще раз поздравляю, мадам де Лонэ… Надеюсь, вы на меня не обидитесь за то, что я уйду с этого праздника немного раньше остальных. Участвовать в игре «сорви подвязку» и в проводах новобрачных мне что-то не хочется – да и вы разозлитесь, если я полезу к вам под юбку, традиция там или не традиция… В саду вокруг дома окончательно стемнело, на деревьях зажгли разноцветные бумажные фонарики, а гости почти перестали танцевать – они беседовали под деревьями и у столов, явно готовясь к завершающему акту свадьбы – торжественным проводам супругов на второй этаж. Филипп уселся на траве у ног Агнесс, взял ее за руку и что-то тихо говорил, с улыбкой глядя на свою супругу снизу вверх. От этой картины у сидевшего в стороне от друга Адриана почему-то защемило сердце. "Я хочу домой" – подумал он. Сознание того, что он мысленно называет домом улицу Сен-Жан, а не квартиру на Беллькуре, даже не вызвало у него удивления. Плевать, Беллькур или Сен-Жан: "домой" – значит, "к Этьену". Вот когда он сможет сесть у ног Даре и положить голову ему на колени, чтобы тот перебирал и гладил его волосы – тогда он будет дома. Адриан осушил бокал вина, прерывисто вздохнул. Это все свадьба виновата… Эти свадебные торжества оставили его с чувством саднящей тоски и неудовлетворённости. Филипп просто не понимал, как ему повезло. Завтра они с Агнесс проснутся в одной комнате, в одной кровати – и никому больше никогда не прийдёт в голову протестовать против того, что Филипп держит жену за руку или целует ее в щеку, не стесняясь постороннего присутствия, что вечером они спокойно удаляются в общую спальню, что в глазах любого человека его связь с Агнесс – так же естественна, как то, что солнце каждый день восходит на востоке и к полудню достигает своего зенита. Если кто-нибудь и станет потешаться и подтрунивать над тем, что де Лонэ влюблен в свою жену – то смех над таким "неприличным" увлечением своей женой все равно будет мирным, добродушным и скрывающим тайную зависть по поводу их общего счастья. В глазах Бога и людей они теперь навсегда связаны друг с другом, и никто не удивится, если де Лонэ объявит, что идёт домой к жене. Куда ему, действительно, ещё идти… Дома, в Верни, отец и мать будут читать письмо месье Дессо вдвоём. Бенуа, несомненно, постарается смягчить удар, чтобы не обижать старого друга и его супругу, и будет иронизировать над собственным бессилием. Мол, ну и молодежь пошла – вырастил дочь в монастыре, рассчитывал на скромность и покладистость, а она вот что учудила! Это модные романы виноваты - подбираешь дочери достойного супруга, а она в свои семнадцать лет считает, что ей лучше знать. Глазом не успеешь моргнуть, а она заявляет, что она, поди ж ты, влюблена в другого… Отец скажет – бедный Адриан, знал бы, чем все кончится, никогда не отправил бы его к Дессо! Мать будет его утешать – какие его годы, подберёт себе невесту ещё и получше. А Даре опять выставит его за порог, поскольку ночевать у него дома было, с точки зрения Этьена, чересчур неосторожно. Им общая комната и общая постель не полагается. Жизнь была отвратительно несправедлива – и, хуже того, никто об этом даже не подозревал. Когда Адриан вышел из дома Дессо, снаружи уже окончательно стемнело. Подходя к мосту, он неожиданно заметил в темноте человека, который отделился от перил и двинулся ему навстречу. Адриан положил руку на эфес и заодно отбросил край плаща назад, чтобы идущий к нему человек увидел, что он при шпаге. - Спокойно, де Верни. Никто на вас не нападает, - заметил предполагаемый грабитель исключительно знакомым голосом. Адриан почувствовал, как по губам помимо воли расплывается счастливая улыбка – и выпустил рукоять. - Даре?! – сказать по правде, можно было и не спрашивать – это _совершенно очевидно_ был Даре, – но радостное изумление требовало выхода. – Вы как здесь оказались? - Я ждал вас, - сказал Этьен. Он успел подойти так близко, что даже в темноте было видно, как он слегка пожал плечами, словно говоря: ну _разумеется_, я дожидался вас – как бы еще, по-вашему, я мог здесь оказаться? - Долго?.. - Не очень, - ответил Этьен уклончиво. Адриан спохватился, что его тревога относительно того, что Даре мог замерзнуть и устать, пока торчал тут в темноте – это, конечно, очень мило, но это ничуть не объясняет, с какой целью Даре вообще решил сюда прийти. - А зачем вы…? - Скоро увидите, - пообещал Этьен. – Если, конечно, вы не возражаете против того, чтобы пойти со мной. - Куда угодно, - тут же согласился Адриан. Нечто подобное он ответил Даре в момент их судьбоносной встречи у собора – и его позиция с тех пор ничуть не изменилась. Как и его чувства. Он был бы рад, если бы Даре вздумалось обнять его прямо посреди этого широкого моста – хотя, конечно, при свойственной ему осторожности Этьен такого никогда не сделает… Когда они добрались до другого берега реки, и Адриан намеревался, как обычно, двинуться к Беллькуру, Даре крепко взял его под локоть. - Не туда, - кратко заметил он, и с неожиданной решимостью потянул Адриана вниз, к воде. Еще с минуту они шли по берегу, рядом с плескавшейся возле самых их ног водой, прежде чем наконец остановиться перед крытой баржей, темный силуэт которой смутно выделялся у причала. У узкого трапа, огражденного канатами, чей жёсткий ворс колол ему ладони, Даре пропустил его вперёд. - Не вздумайте свалиться в воду, - с ноткой юмора заметил он. - Там есть жаровня, но на то, чтобы вас высушить, ее тепла точно не хватит. Жаровня внутри, действительно, была. Судя по наполняющему маленькую, как беседка, комнатку теплу и по той лёгкости, с которой Даре развел огонь, Этьен успел освоиться здесь ещё до того, как перехватил Адриана на пути со свадьбы. На маленьком, грубо сколоченном столе, зажатом между приколоченных к стенам скамеек, стоял застеклённый масляный фонарь. Даре зажёг его, и по стенам маленькой комнаты заплясали причудливые тени. - Даре, что… - Адриан на мгновение осекся. - Что это за место? - Это баржа - вы разве не видите? - все с той же ноткой юмора спросил Даре. - Да перестаньте вы острить! Что мы здесь делаем? - Мы здесь ужинаем. То есть – ужинаю я, поскольку вы, я думаю, и так наелись досыта на этом вашем празднике… А что до баржи – я ее арендовал. Ее хозяин путешествует на ней по Рону летом, но сейчас она стоит без дела. Хозяин этого судна – гугенот, а поскольку меня с ним свёл Барбье, цена была весьма умеренной… - Но почему? В смысле – для чего вам вздумалось ее арендовать? - голос у Адриана слегка дрогнул, потому что, в сущности, ответ был совершенно очевиден – Этьен сделал это для него. Как будто бы он точно знал, какие чувства вызовет у Адриана сегодняшний праздник… Даре улыбнулся. - Я думаю, разумный человек обязан признавать свои ошибки. Я столько раз выговаривал вам за ваши интриги в доме де Лонэ, что успешное завершение этого дела однозначно требует, чтобы я перед вами извинился. Деятельно извинился… Так что, пока вы вертелись перед зеркалом, раздумывая, как затмить своего друга де Лонэ на его свадьбе, я нашел это судно и договорился с его хозяином. В моей способности вести себя прилично и не спалить ненароком его лодку он не сомневался. Насчёт осторожности с огнем – ее я могу гарантировать с чистой совестью. Приличия – это дело другое. Вряд ли наш патрон отнёсся бы благожелательно к тому, что я подумываю уложить вас животом на этот стол. Но о чем хозяин не узнает – то ему не повредит, ведь правда же?.. - Вам завтра в Тринитэ… - пролепетал ошеломлённый Адриан. Но Даре только усмехнулся. - За меня не беспокойтесь. Вас Сюрсье, по счастью, отпустил, с расчетом, что вы будете праздновать допоздна… А я вполне способен провести занятия после бессонной ночи. В молодости у меня, во всяком случае, отлично получалось… - В какой ещё молодости? - возмутился Адриан. - Вы себя стариком считаете?! Даре негромко рассмеялся. - А Сюрсье был прав – вы в самом деле напились… Пожалуй, зря я покупал вино.