Longe a perfecto

Обстановка в гостиной ректора была тяжёлой – и не только потому, что день был теплым и безветренным, и от майской жары не спасали даже открытые окна. - Парню два месяца до выпуска. Чему вы хотите его научить подобным способом?.. – Даре непримиримо скрестил руки на груди, показывая, что общее несогласие и хмурые, неодобрительные взгляды не заставят его замолчать или же, как улитка в раковине, скрыться в безопасном «я с вами не согласен, но вы делайте, как знаете». Обычно Этьен старался без нужды не ссориться с коллегами, но в этот раз он с самого начала выбрал максимально жесткий тон. Он говорил с нажимом и смотрел на своих оппонентов с замкнутым и мрачным выражением лица, как человек, который говорит – «я с вами не согласен, и я собираюсь стоять на своем, пока вы не уступите». Разбирали вопрос о Ла Мартене. То есть – все собравшиеся за столом усиленно делали вид, что речь шла о прогуле Ла Мартена и о полагающемся за этот проступок наказании, но Этьен полагал, что дело в данном случае прежде всего в характере и поведении его ученика. Даре помнил его четырнадцатилетним – долговязый, тихий темноглазый мальчик, который готовился к занятиям прилежнее всех в классе и выглядел слишком серьезным для своего возраста. Несколько оживал он разве что в компании своего друга де Лонэ. К шестнадцати годам Ла Мартен вытянулся, раздался в плечах и обзавелся заметным темным пушком над верхней губой, но на его манерах эти изменения никак не отразились. Он так же серьезно конспектировал каждое слово, сказанное Даре на уроке, никогда не разговаривал и не перебрасывался записками с соседями, а его письменные работы неизменно оставались в числе лучших в классе. Одним словом, идеальный ученик. Но в последние полгода Ла Мартена словно подменили – он учился спустя рукава, дерзил преподавателям и выводил отцов-иезуитов из себя, споря с наставниками с явной целью выставить своего оппонента в глупом свете. Об этой новой манере Ла Мартена провоцировать и изводить его коллег Даре знал только по чужим рассказам – на его уроках юноша вел себя сносно. То есть – сносно с точки зрения Этьена. Если Ла Мартен в очередной раз заявлял, что он не выучил урок, Даре никак это не комментировал, а просто спрашивал кого-нибудь другого. Если Арно на потеху классу отпускал какие-нибудь саркастические замечания на тему обсуждаемого ими текста или его автора, Этьен не начинал стучать по кафедре и возмущаться его вызывающей манерой поведения, а ограничивался укоризненным – «Ла Мартен, вы мне мешаете». Обычно это помогало – ну а если нет, то оставалось пользоваться юмором и возвращающим Даре контроль над классом ad absurdum. Скажем, когда они разбирали текст Октавиана Августа, и Сеньоре по поручению Даре читал: «...Консулом я был тринадцать раз. Когда я это писал, я был тридцать седьмой год обладателем трибунской власти. Диктатуру, дававшуюся мне и в мое отсутствие, и в моем присутствии и народом, и сенатом, я не принял…», Ла Мартен съязвил – «Классика жанра. Каждый раз, как какой-нибудь тип тридцать седьмой год подряд занимает общественные выборные должности – он непременно хвалится, что не диктатор!», Этьен – который в душе не мог не посочувствовать этому замечанию – только вздохнул: «Уймитесь, Ла Мартен… покойному Октавиану от вашего остроумия не жарко и не холодно. А Сеньоре все еще жив – и вы мешаете ему читать». Этьен подозревал, что жалобы его коллег на вызывающее поведение Арно были связаны с тем, что они видели в поступках Ла Мартена вызов своему авторитету, злились и вступали с ним в бессмысленную перепалку – и если они в итоге чувствовали себя глупо, то вина за это ощущение лежала в большей степени на них, чем на Арно. Если взрослый мужчина готов лезть в бутылку и прилюдно препираться с шестнадцатилетним юношей, то в своем чувстве уязвленности такому человеку следует винить только себя… Но, к сожалению, озвучить эту мысль отцу Невару, отцу Бруно или даже Ле Грандье было немыслимо. Арно это бы ничем не помогло, скорее – довело бы общее негодование до стадии испепеляющего бешенства. К тому же, хотя в целом Этьен был на стороне Арно – манеры Ла Мартена, безусловно, раздражают, но в шестнадцать лет подобная реакция на мир гораздо лучше безразличия, и, в сущности, им следовало бы ее ценить – он должен был признать, что в своих стычках с неприятными ему преподавателями Ла Мартен легко пересекал черту и начинал грубить. Тот факт, что Ла Мартен почти закончил колледж и происходил из уважаемой семьи, работал на Арно, и до сегодняшнего дня вопрос о физическом наказании не поднимался – в Тринитэ, к большому облегчению Даре, порка вообще применялась редко, а уж для того, чтобы послать к корректору ученика из выпускного класса, одних только несделанных заданий и развязных манер было явно недостаточно. Но в данном случае Арно по-глупому подставился – сначала пропустил занятия, потом сказал префекту, что у него якобы болел живот и он отлеживался дома, притом что его видели в городе в компании каких-то приятелей. Выходка, с точки зрения Даре, была обычной для шестнадцатилетнего мальчишки, и заслуживала она оставления после уроков и пары лишних письменных работ – но, к сожалению, устав иезуитских колледжей (в целом довольно либеральный) ложь преподавателям считал поступком непростительным. Если бы не Даре, решение бы приняли мгновенно и без всяких споров. Но Этьен считал, что он обязан заступиться за Арно. Во-первых, потому, что большинство его коллег видели в этой порке шансы свести счеты с раздражавшим их учеником – а этого, по мнению Даре, было вполне достаточно, чтобы нормальный человек в их положении предпочел этого не делать. Использовать учебные наказания для мести – это уже слишком. Во-вторых, то, что для мальчика младшего возраста – обыденность, для юноши, которому скоро исполнится семнадцать – неоправданное унижение. И в-третьих – Даре видел во всей этой ситуации свою личную, персональную вину. Решающая перемена в поведении Арно, в конце концов, произошла в последние полгода, и у Даре волосы шевелились на голове, когда он сопоставлял про себя даты – и приходил к выводу, что характер его ученика начал меняться в конце прошлой осени. Как раз после его речей о Магдебурге и того презрения, которое он выказал к празднованию в Тринитэ взятия Ла Рошели… Даре дал понять, что этот праздник и позиция его коллег внушает ему только отвращение. Он сказал это в лицо Ла Мартену с де Лонэ, которые в тот день участвовали в праздничных мероприятиях. И Ла Мартен, который только что читал со сцены латинскую оду о сражении с Лернейской гидрой ереси, воспринял его речь с такой серьезностью, которая доступна большинству людей только в шестнадцать лет… Конечно, он не призывал Арно дерзить преподавателям или прогуливать занятия. И все же в глубине души Этьен не мог не чувствовать, что это он – и только он – виновен в том, что вчерашний отличник его класса оказался в таком положении. И поэтому Даре собирался сделать все возможное, чтобы защитить Ла Мартена от последствий его необдуманных поступков. - Ла Мартен – декурион своего класса. - Бывший, - подсказал отец Бруно. - Пусть бывший. Но он оставался в этой должности два года – и прекрасно с ней справлялся. Он блестящий ученик... - Который совершенно перестал учиться. - При всем уважении – если вы собирались меня выслушать, то не стоит перебивать меня на каждом слове, - с прорвавшейся резкостью сказал Даре. - Я тоже заметил перемену в поведении и учебных успехах Ла Мартена. Но я полагаю, что для его возраста это нормально. Давайте не будем забывать, что мы видим наших учеников только в то время, когда они находятся в колледже. Мы не знаем, чем заполнена их жизнь вне этих стен – а эта жизнь, в конце концов, не может не влиять на их успехи и их настроение. Юноши в возрасте Арно влюбляются, переживают разрыв с близкими друзьями, ссорятся с родными – и им свойственно воспринимать эти события очень серьезно, потому что все эти переживания в их жизни случаются в первый раз. То, что для взрослого мужчины – незначительный сиюминутный эпизод, для шестнадцатилетнего – трагедия вселенского масштаба... Кто-то из вас может думать, что мы окажем ему услугу, если проявим суровость – но я думаю, что в его возрасте такое наказание не наведёт его на размышления о своем поведении, а только оскорбит его и напрочь отобьёт у него всякое желание обдумывать свои поступки. Полагаю, что словесного внушения будет вполне достаточно. Ректор прищурился. - Вы так считаете, Даре?.. А я вот полагаю, что ваши «дисциплинарные беседы» с Ла Мартеном были не особенно успешными… Противники Даре от этих слов явно воспряли духом. - До тех пор, пока среди преподавателей есть те, кто готов закрывать глаза на нарушения устава, ученики всегда будут этим пользоваться, - заявил отец Невар, хлопнув ладонью по столу. – В основе дисциплины в колледже должно лежать единство наших взглядов и решений. Надеюсь, господин Даре на меня не обидится, но лично я устал расхлебывать последствия чужого попустительства. - Разумеется, Даре приятно выглядеть свободомыслящим и понимающим за чужой счет – ведь все плоды его потворства валятся не на него, а на более требовательных преподавателей, - язвительно ввернул Бруно. - Ну, ну, давайте-ка мы все немного успокоимся, - заметил ректор, хотя благодушный тон его укора, с точки зрения Даре, мог только дать его противникам чувство нейтрально-одобрительного отношения начальства к их словам. – Не будем забывать, что мы тут обсуждаем Ла Мартена и его неподобающее поведение, а вовсе не месье Даре… - Почему нет? – дёрнув плечом, спросил Даре. – Если коллеги полагают, что поступки Ла Мартена – результат моего «попустительства», я предлагаю рассматривать это возражение, как аргумент в пользу Арно. Если поступки шестнадцатилетнего мальчишки объясняют действиями взрослого, то и ответственность за результаты должен нести взрослый… В замечаниях отца Бруно с отцом Неваром, на мой взгляд, есть доля истины. Если я позволяю принести несданную работу в следующий раз, а кто-то из моих коллег относится к невыполнению своих заданий со всей строгостью, ученики едва ли станут объяснять это различие разностью наших темпераментов. С их детским восприятием разные требования приводят к выводу, что я – «хороший», а отец Бруно – «плохой». Или что мне их жалко, а отцу Невару – нет. Я вовсе не хотел бы осложнять существование своим коллегам, и я готов принести им свои извинения за возникшую ситуацию. Я буду только рад, если мы сможем обсудить сложившееся положение во всех подробностях и отыскать какое-то решение, которое устроит всех… Единственное, чего я хочу – это чтобы наши конфликты не влияли на решение, которое касается конкретного ученика. Сперва этот маневр привел его оппонентов в замешательство. Отец Невар, которого вопрос о порке Ла Мартена, судя по всему, заботил куда меньше, чем возможность одержать победу над Даре, прищурился, но промолчал. А вот более темпераментный отец Бруно в порыве раздражения наставил на Этьена палец – грубый жест, за который Даре как-то закатил Адриану подзатыльник, но который пожилой иезуит вроде отца Бруно, к несчастью, мог позволить себе безнаказанно. - Вы, Даре, считаете себя умнее всех – но, как и сказал ректор, сейчас речь о Ла Мартене, а не о вас или ваших преподавательских ошибках! – сказал он, повысив голос. - Разве?.. Минуту назад мне показалось, что именно вы из всех собравшихся больше всего хотели бы их обсудить, - не выдержал Этьен. – И, в любом случае, я буду вам очень признателен, если вы не будете на меня кричать и тыкать в меня пальцем. - Справедливо, - вынужденно согласился ректор. – Думаю, что наш коллега несколько увлекся… «Если он так «увлекается» с учениками – то пускай потом не жалуется, что ему хамят в ответ» - мрачно подумал про себя Даре, но вслух ничего не сказал, чтобы не потерять те несколько очков, которые он успешно набрал за счет несдержанности своего противника. - Я думаю, нам следует закончить обсуждение месье Даре и вернуться к вопросу, для решения которого мы все здесь собрались, - заметил ректор и взглянул на Ле Грандье, сидевшего ближе всех к выходу. – Будьте любезны, пригласите сюда Ла Мартена. Учитывая обстоятельства, я снял его с уроков и сказал ему, чтобы он ждал в приемной. Но, как оказалось, Ла Мартен не ждал в приемной. Когда Ле Грандье распахнул дверь гостиной ректора, он чуть не налетел на Ла Мартена, стоявшего возле самого порога. Ле Грандье удивленно замер – а Арно наградил его такой ослепительной улыбкой, что библиотекарь, не найдясь, как реагировать на это вызывающе поведение, только отступил от двери и жестом пригласил Арно войти. Ректор сдвинул брови. - Вы ведёте себя неприлично, Ла Мартен, - зловеще тихим и спокойным тоном сказал он. - Вам следовало ожидать нашего приглашения на скамье для посетителей. Я могу понять вашу озабоченность нашей беседой, но это не оправдание тому, чтобы подслушивать под дверью. Ла Мартен пожал плечами. - Подслушивать – это сильно сказано. Вас было слышно в другом конце коридора. Если я и подошёл к двери, то только для того, чтобы расслышать за всем этим галдежом месье Даре. Отец Бруно побагровел от возмущения. - Это неслыханно!.. - негодование иезуита было совершено неподдельным, но Даре не мог отделаться от ощущения, что он растерян. Люди вроде отца Бруно всегда чувствуют растерянность, когда внезапно обнаруживают, что их власть и их авторитет имеют границы, и эти границы, в сущности, довольно эфемерны. Власть человека над себе подобными похожа на флажки, которыми охотник останавливает волка – но обладающие властью люди очень быстро начинают думать, что это искусственное ограждение так же реально, как каменная стена... - Мы вызвали вас сюда для объяснений, но в свете вашего поведения я не вижу в них необходимости, - сухо заметил ректор. Ла Мартен осклабился. - Я тоже. Вы уже все для себя решили, но надеялись, в придачу ко всему, полюбоваться, как я стану вас упрашивать. - Ради Бога, Ла Мартен!.. - процедил Этьен. До появления Арно он всё ещё надеялся, что у него получится переупрямить остальных. Но Ла Мартен одним движением закопал в землю плоды его получасовых усилий. А хуже всего было то, что он подозревал, что Ла Мартен делал это ради него. Ла Мартен жаждал его одобрения – с того самого дня, как Этьен высмеял его участие в празднике победы над Ла Рошелью. Все, что он делал с того дня – от его дерзких замечаний на уроках, равнодушия к оценкам, рук, вечно засунутых в карманы, и до той наглой улыбки, которой Арно приветствовал опешившего Ле Грандье и собравшихся в комнате преподавателей, – имело одну цель: продемонстрировать Даре, что он уже не тот мальчишка, который послушно выучил стихи о многоглавой гидре ереси и добросовестно зачитал их на празднике. Кроме того, подслушивая их беседу, Ла Мартен, конечно, понял, что Даре пошел на принцип и намерен защищать его любой ценой – даже если ему придется уступить своим противникам во всем и, так сказать, вылизать им ботинки. Ректора с отцом Неваром это бы устроило. Бруно мог сколько угодно бушевать в споре с Даре, но ректору достаточно было бы двинуть бровью, чтобы он умолк. Так что собравшиеся, вероятно, в конце концов уступили бы ему в вопросе с Ла Мартеном – при условии, что Даре согласился бы на требования, которые он в любой другой ситуации отверг бы безо всяких колебаний. Даре сознавал, что для успеха его замысла ему придется выказать смирение, которое бы стало в глазах его оппонентов соразмерной компенсацией за раздражающее поведение Даре во время их прежних стычек (вроде достопамятного спора о женских способностях), и успел про себя решить, что он готов принести эту жертву. А вот Ла Мартен принять такую жертву был, похоже, совершенно не готов… Когда ректор объявил свое решение – двенадцать розог, стандартное наказание за ложь и за прогул, – сердце у Этьена упало, как будто это решение касалось его самого. Не утешало даже то, что ректор все-таки пошел ему навстречу и решил не увеличивать назначенного Ла Мартену наказания в виду его последних дерзостей. Если бы ректор не стремился соблюсти баланс между позициями конфликтующих преподавателей, то Ла Мартен при его вызывающих манерах вполне мог бы отхватить и всю двадцатку – но ректор, должно быть, посчитал, что Даре тоже нужно в чем-то уступить. Арно выслушал сообщение о назначенном ему наказании с выражением презрительного равнодушия – притворного, конечно, но все-таки впечатляющего – и с независимым видом отправился в канцелярию, куда одновременно вызвали корректора. Ни Бруно, ни Невар не заикнулись о своем желании присутствовать при наказании – должно быть, понимая, что Даре не преминет прокомментировать подобное желание. Но то, что Ла Мартену все-таки удастся сохранить хотя бы часть достоинства, не слишком утешало Даре в ощущении своего поражения. Должно быть, выглядел он так, что ректор ощутил необходимость как-то извиниться перед ним. - Месье Даре… я ценю вашу преданность своим ученикам, но вы должны понять, что правила устава одинаковы для всех, и мы не можем делать для кого-то исключения только из-за того, что дело происходит накануне выпуска, - сказал он куда мягче, чем обычно. От Этьена, вероятно, ожидали обычного в таких случаях «да, да, конечно, я всё понимаю». Но Даре сейчас был совершенно не способен на подобные уступки. - Доброго дня, - с холодной вежливостью сказал он собравшимся, пропустив слова ректора мимо ушей. Он первым отодвинул стул, коротко поклонился и покинул гостиную ректора, не обернувшись. Но под этой внешней холодностью он кипел от гнева. Последняя фраза ректора, парадоксальным образом, взбесила его больше, чем объявленный им Ла Мартену «приговор». Господи, парень хоть не притворяется – а эти!.. Как не стыдно, в самом деле… И сам ректор, и отец Невар, и даже шестнадцатилетний Ла Мартен отлично знали, что дело с самого начала было не в уставе и не в этом чертовом прогуле – но при этом они все же не способны были удержаться, чтобы не попытаться подвести итог случившемуся этим лицемерным, достойным комедиантов «утешением» – и ожидали от него готовности изобразить, как будто бы он принимает это замечание всерьез. И _эти люди_ потом не стесняются называть непростительным проступком ложь ученика преподавателям!.. Обед Этьен тоже пропустил – хотя это, конечно, было уже чистое мальчишество. Именно в это время – пока остальные были на обеде – он наткнулся в коридоре на устало привалившегося к стенке Ла Мартена, который обедать тоже не пошел. То ли ему после случившегося кусок не лез в горло, то ли не особенно хотелось показаться на глаза своим товарищам сразу же после наказания и отвечать на неизбежные «а что?», «а как?», «ты вообще в порядке?» и так далее. Этьен остановился, размышляя про себя, не лучше ли в подобной ситуации уйти и оставить Арно в покое – но тот уже поднял голову и смотрел на Даре, так что отступать было уже поздно. Арно его видел, и он знал, что Даре тоже его видит. Оставалось только подойти, и Этьен подошел – медленно, осторожно, как к раненому животному. Он плохо представлял себе, что говорить – любые слова в сложившемся положении казались либо неуместными, либо такими же приторно-лживыми, как последняя фраза ректора. Но Ла Мартен избавил его от необходимости начинать этот разговор. - Господи, сударь, вы-то почему не на обеде?.. – через силу усмехнувшись, спросил он. - Только не говорите, что эта пародия на суд испортила вам аппетит… - Не беспокойтесь, Ла Мартен. Я пообедаю после занятий, - сдержанно сказал Даре, сочтя, что пускаться в рассуждения о своем настроении и отношении к коллегам будет слишком недипломатично. - Да бросьте, - усмехнулся Ла Мартен. – Незачем опять напускать на себя свой невозмутимый вид. На меня ваше олимпийское спокойствие давно не действует… На де Лонэ и остальных, думаю, тоже. Мы видели вас – настоящего. Как там сказал этот поэт, которого вы нам читали? «Отрадно спать, отрадней камнем быть»?.. Даре вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. - Значит, все-таки Ла Рошель… Я так и думал, - мрачно сказал он. Ла Мартен хмыкнул. - Знаю… Понял по вашей беседе с Бруно и Неваром. Только зря вы так. Нельзя же вообще _все_ взваливать на себя. В чем-чем, а уж в моем решении наврать префекту вы не виноваты. - Да, - не жеманясь, подтвердил Даре. – Не стану говорить, что это было глупо – вы и сами это понимаете. Но все-таки – до того эпизода с Ла Рошелью, вы никогда не прогуливали и не ссорились с Бруно… с отцом Бруно… И все задания вы тоже выполняли в срок. Так что нельзя сказать, что я тут совершенно ни при чем. Словом, что бы вы там ни думали, защищать вас – это моя обязанность, а вам не следовало перечеркивать мои усилия своей дурацкой дерзостью. Несмотря на все ваши выходки, вы умный человек. Более умный, на свою беду, чем многие из ваших сверстников... Мне больно думать, что вы поплатились за свое великодушие. Губы Арно скривились. - Ну что вы, господин Даре! Не надо делать из меня героя... Я просто подумал, что этот мелкий триумф нескольких старых жаб будет стоить мне меньше, чем скандалы дома, если я пошлю их к чёрту. Было бы неплохо, правда? Хлопнуть дверью и уйти из Тринитэ. У них бы челюсти отвисли... Но отец рехнулся бы от злости, если бы узнал, что я бросаю колледж за два месяца до выпуска. Боюсь, что для такого у меня кишка тонка. Даре печально смотрел на вальяжно привалившегося к стене Ла Мартена. - Но зачем, Арно? – устало спросил он. – Если вы понимаете, что вам нужно закончить колледж, то зачем все это? Споры на уроках – это я могу понять, но для чего осложнять себе жизнь дурацкими прогулами, и вести себя так, как будто вам двенадцать лет? В конце концов, ваши поступки обесценивают в их глазах любые ваши замечания. Если бы вы вели себя серьезнее, им бы пришлось задуматься над тем, что вы им говорите – а так они всегда могут сделать вид, что вы просто мальчишка, на которого не стоит обращать внимания. Что вы рассчитывали доказать своей бравадой? - Ничего. Я ничего не собирался никому доказывать. Просто я сыт ими и их лицемерием по горло – вот и всё. Ну а насчёт серьезности... Вы вот достаточно серьезны – да что там, вы абсолютно безупречны... Да ещё знаете больше, чем все они, вместе взятые... и что, разве вы в состоянии их в чем-то убедить? Даре молчал, не зная, что сказать. Я бросил зажженную головню в солому, - подумал он. Он смотрел на Ла Мартена – а думал про Франсуазу. Сегодня Даре ощущал себя как никогда раньше близким к мироощущению вдовы Симон. Они оба выпали из всех обычных категорий и остались – в полном одиночестве, зная, что из тысячи людей ни один не видит мир такими же глазами и не мыслит так же, как они. Оба смотрели на такие вещи, на которые не обращал внимания никто другой, и сходили с ума от нестерпимости этих вещей. Этьен завидовал Барбье – хорошо ему думать, что нужно бороться с королем и Папой, а вот с чем и как бороться, если _все_, что окружает тебя в этом мире, одинаково трагично и безумно? Домой он шел с тяжелым сердцем. Мысль о том, чтобы, как ни в чем ни бывало, сесть за стол и заняться проверкой письменных работ после сегодняшних событий, вызывала отвращение. Но, подходя к своему дому, он увидел в конце улицы идущего ему навстречу Адриана – и на душе стало легче. Де Верни расплылся в радостной улыбке, забавляясь той синхронностью, с которой они подошли к дверям. Этьен галантно пропустил его вперед. Господи, как же хорошо, что у него есть де Верни, мелькнуло в голове Даре. Если бы в такой день, как этот, пришлось бы возвращаться в пустой дом, где ты совсем один и где тебя никто не ждет – это было бы уже слишком. Бедный, бедный Клод Латрю – недаром он так привязался к своей кошке. Одиночество – слишком тяжелый груз, чтобы нести его изо дня в день… Когда они вошли в квартиру и закрыли дверь, Адриан тут же обхватил Даре руками, утыкаясь носом в его шею. Обычно де Верни все-таки успевал снять верхнюю одежду и выпить стакан вина, прежде чем обниматься, так что Этьен удивленно замер у порога, но объяснение поступку Адриана не заставило себя долго ждать: - Вас кто-нибудь расстроил, сударь?.. – пробормотал Адриан, целуя его шею с таким энтузиазмом, что Даре невольно отступил на шаг, впечатываясь спиной в дверь. «Расстроил?.. Что за ерунда, кто мог меня расстроить?..» - подумал Даре – но секунду спустя, придя в себя, опомнился и с удивлением спросил: - Вы-то откуда это знаете? Адриан пожал плечами. - Не знаю… Мне так показалось. Этьен удивленно хмыкнул. - Если честно – вам не показалось. Хотя ваша проницательность меня тревожит. Представителям моей профессии – пропади она пропадом! – положено владеть своим лицом... Ладно, давайте откроем окно, пока мы здесь не задохнулись, а потом выпьем вина, и я расскажу вам, что меня так расстроило. Предупреждаю – рассказ будет долгим. У меня был исключительно паршивый день. Даре швырнул связку тетрадей на край стола, снял пурпуэн – день был слишком жарким, чтобы париться в верхней одежде – и, закатав рукава выше локтей, упал на стул, глядя на то, как де Верни хозяйничает в его комнате – открывает окно, убирает книги с подоконника и наливает им вино. То, что кто-то готов не только посочувствовать его проблемам, но и поухаживать за ним, как делал Адриан, по-прежнему казалось чудом – хотя, кажется, за целый год уже можно было бы и привыкнуть… Обычно Даре пил весьма умеренно, но, рассказывая про спор с коллегами, пропущенный обед и встречу с Ла Мартеном в коридоре, он осушил два бокала – и требовательно протянул де Верни пустой стакан. Адриан молча откупорил вторую бутылку и налил ему еще. В обычный день Даре бы уже захмелел – особенно если учесть, что он так и не пообедал. Но сейчас злость и усталость не давали ему опьянеть. - «А разве _вы_ способны их в чем-нибудь убедить?» – передразнил он, изобразив на своем лице патетическое «мне шестнадцать, и я понял, как устроен мир». - Что за дурак!.. Можно подумать, я надеюсь кого-нибудь в чем-то убедить. Надо было сказать ему, что в нашем мире вопрос вообще стоит иначе – _как не дать себя убить_. Но я не стал. Я как-то раз уже разговорился перед Ла Мартеном – и вот результат. Боюсь, что если у меня опять развяжется язык – он попробует взорвать Лувр… Я сказал – вы могли бы просто промолчать. А этот идиот сказал – ну нет, я не хотел, чтобы вы отдувались за меня. Честное слово, я даже не знаю, как я удержался и не дал ему по шее прямо в коридоре. - Он вас растрогал. - Он меня взбесил, - парировал Даре. Адриан усмехнулся. - В вашем случае одно другому не мешает… Ну а что было потом? Этьен вяло пожал плечами. - Ну а что «потом»?.. Колокол отзвонил конец обеда. Ла Мартен говорит мне – ну что, пойдемте в класс?.. Я ответил – идите сами. Если спросят – то я буду через пять минут. А этот идиот смеется – «Я вас утомил, да, сударь? Так вам меня в классе еще два часа терпеть. Может, мне пропустить еще одно занятие? Чего уж там». Адриан фыркнул. - Это не смешно, - мрачно сказал Даре. - Да я и не смеюсь – я восхищаюсь. Заявить такое после двенадцати розог – это впечатляет! Даре устало махнул рукой. - Да ну вас к черту… Перед кем я вообще тут распинаюсь. Вы от этого болвана, судя по всему, недалеко ушли. Адриан легко поднялся со своего стула и присел на корточки у ног Даре. - Я знаю, что для вас это серьезно, - сказал он, заглядывая Этьену в глаза. – Вы за него боролись – как могли. - И проиграл, - напомнил Этьен с горечью. - Это не важно. Вы были готовы сделать что угодно, чтобы его выручить. Уверен, для вашего Ла Мартена это значит больше, чем все остальное. Собственно, он вам сказал об этом прямым текстом – разве нет?.. «Я не хочу, чтобы вы отдувались за меня» – это как раз и значит, «я ценю ваше уважение гораздо выше, чем возможность с вашей помощью избавиться от неприятностей». Этьен кивнул. Какое-то время они сидели молча – Даре медленно покачивал почти пустой стакан, взбалтывая оставшийся на донышке винный осадок, а Адриан сидел на корточках у его ног, положив руку ему на бедро. Потом у Адриана, видимо, затекли ноги, и он опустился на колени. Этьен поморщился. - Де Верни… Сядьте, пожалуйста, на стул. И в ближайшее время даже не просите меня – сами знаете, о чем. Он ожидал, что де Верни его поймет – или, по крайней мере, молча подчинится. Но Адриан упрямо нахмурился. - Ну нет, Даре! Так не пойдет. Даре приподнял брови жестом, который обычно означал – «вы совсем уже обалдели, де Верни». - Что значит «не пойдет»? Это была ваша идея. Я командую – вы подчиняетесь. Так что, если я говорю вам сесть на стул – то вы встаете и садитесь… а не заявляете мне, что так дело не пойдет и вы намерены стоять передо мною на коленях. Или вы считаете, что подчиняюсь тут на самом деле я? Что дальше – вы будете силой принуждать меня к побоям? Хотя подождите… Кажется, вы так уже однажды делали. Обычно напоминание об эпизоде, когда он стукнул его книгой по голове, мгновенно остужало заигравшегося де Верни – но в этот раз он только дёрнул головой. - Если вы станете переносить на меня свою скорбь по поводу несовершенства мира – то «ближайшим временем» дело точно не ограничится, - упрямо сказал он. – Да, в Тринитэ розги используются для того, чтобы какой-нибудь отец Бруно мог тешить свое самолюбие, срывая злость на парне, который умнее и честнее его самого. Но здесь, в пределах этой комнаты, законы устанавливаем мы. - «Мы»?.. – выразительно хмыкнул Этьен. - Вы, сударь, - тут же отозвался де Верни, неправильно истолковавший подтекст его вопроса. - Лжец и подхалим, - прокомментировал Даре. Не ожидавший подобной реакции де Верни растерянно заморгал. Потом, поняв, что он имел в виду, насупился. - Это несправедливо, сударь… Я просто хочу сказать, что мир всегда будет далек от совершенства. Но это же не моя вина – так с какой стати вы решили наказать _меня_ за поведение своих коллег? Этьен взял де Верни за подбородок. - Встаньте, - велел он – немного другим тоном, чем в начале – собраннее, суше и без той усталости, с которой он недавно произнес свое «сядьте на стул». Адриан просиял улыбкой – и мгновенно встал. - Рубашку и кальсоны можете пока оставить. Остальное снять, - скомандовал Даре. Майский вечер был таким теплым, что Этьен в душе жалел о невозможности избавиться от башмаков с чулками. Пусть хотя бы Адриан порадуется возможности постоять босыми ногами на полу… - Выйдите на середину комнаты, - распорядился он, как только де Верни покончил с раздеванием. Даре развернулся, лениво откинувшись на спинку стула и пару секунд молча смотрел на замершего в нескольких шагах от двери Адриана. – Руки прямо перед собой. Нет, выше – параллельно полу… Плечи ровно. Выпрямите спину. Хорошо… Вот так и стойте. А я пока поработаю. Он придвинул к себе тетради, убрал со стола вино – и взялся за проверку письменных работ, время от времени бросая взгляды на стоящего с поднятыми руками де Верни. Как и следовало ожидать, после пары тетрадей пальцы де Верни начали заметно дрожать от напряжения. - Держите руки ровно, де Верни, - сказал Даре, беря из стопки новую тетрадь. - Да, суд… - Молчите. Я не разрешал вам разговаривать. До Этьена донесся судорожный вздох, и Даре против воли усмехнулся. Да уж, заставить де Верни молчать – это было суровее любых побоев… Но Адриан сам виноват. Бить де Верни Даре сегодня был не в настроении, а успокоиться и подождать Адриан не желал – значит, пусть терпит и не жалуется… В комнате почему-то пахло теплым воском. Адриан не представлял, сколько он уже стоит в этой позе – пять минут, пятнадцать, полчаса? Он потерял счёт времени. Руки дрожали — мелкой и противной дрожью. Спина занемела, мышцы на ногах сводило судорогой. С каждой следующей секундой удержаться и не опустить налившиеся свинцом руки становилось все сложнее. Адриан смотрел прямо перед собой, но уже ничего толком не видел. Со лба по носу стекали капли пота, и Адриан встряхивал головой, чтобы щекочущая капля поскорее сорвалась с кончика носа и упала на пол, а Даре, не отрываясь от своих тетрадей, замечал – «Стойте спокойно, де Верни». Если не считать этих мимолётных замечаний, то Этьен на него не смотрел. Он сидел за столом – такой же собранный и деловитый, как обычно – и работал, и от этого хотелось взвыть. Казалось, что Даре забыл о нем, уйдя в свою латынь, и вообще не думает о том, что он тут держится на одной только силе воле, из последних сил, а пот стекает по спине и по бокам, как будто он таскает тяжести по лестнице, а не просто стоит посреди комнаты. Наконец, Адриан услышал, как стул Даре отодвинулся. Этьен неспешно встал и подошел к камину. Взял с каминной полки хлыст для верховой езды, который купил для него перед Рождественским постом. Похлопывая хлыстом по ладони, обошел застывшего, как камень, Адриана, остановившись справа и немного позади. Адриан с трудом подавил мучительный порыв сейчас же обернуться, чтобы посмотреть, что делает Этьен – Даре, скорее всего, будет недоволен, что он вертит головой, он же велел ему стоять спокойно… - Выпрямите спину, де Верни, - сказал Даре. Адриан честно попытался выполнить этот приказ – но спина одеревенела, и мышцы отозвались на попытку расправить плечи глухой и тягучей болью. Кончик хлыста лёг ему на бедро – легко, почти ласково. Похлопал дважды. Адриан чуть слышно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. - Плохо стоите. Руки выше. Адриан попытался рывком поднять руки – но мышцу между шеей и плечом пронзила боль, и руки сами собой опустились вновь. Удар пришёл без предупреждения – поперёк ягодиц, через тонкую ткань подштанников. Адриан охнул – и судорожно выпрямился. Боль сработала, как кнут погонщика, и тело подчинилось, бездумно приняв ту позу, которой добивался Даре – спина прямая, руки вытянуты параллельно полу, подбородок вверх… Этьен подошёл ближе. Потом носок его ботинка тронул левую ступню Адриана и де Верни, подчиняясь, сдвинул ногу на два пальца вправо. Правую ступню Этьен так же подвинул влево, заставляя его сдвинуть ноги вместе. Это делало позицию гораздо менее устойчивой, но, вероятно, больше отвечало эстетическим чувствам Даре. От этих прикосновений – будничных, хозяйских, как у человека, расправляющего покрывало на кровати – где-то глубоко внутри рождалась дрожь, нисколько не похожая на судорогу в его перенапряженных мышцах. Даре зажал хлыст под мышкой и расправил его плечи – Адриан чувствовал твердые и теплые ладони даже сквозь липшую к потному телу рубашку. Потом он прошелся пальцами вдоль позвоночника. У Адриана было ощущение, что Даре лепит из него задуманную им скульптуру – во всяком случае, собственное тело казалось ему безвольным и податливым, как глина. Рукоять хлыста коснулась поясницы. - Здесь прогиб. Уберите. Адриан тихонько застонал и подчинился, хотя от усилия принять предложенную позу в каждый мускул от шеи до копчика вгрызалась боль. - Достаточно, - сказал Даре. Колени подогнулись сами. Адриан сообразил, что сидит на полу, хватая воздух ртом, и глаза у него слезятся – тело избавлялось от напряжения единственным доступным ему способом. Рука Даре погладила его по волосам, и затекшие плечи Адриана расслабленно опустились. Он сгорбился, наклонил голову и уткнулся лицом в бедро Даре, позволив себе опереться на него всем весом, потому что был уверен, что Даре его удержит. Адриан тихо, глубоко дышал, думая про себя, что Этьен только что успешно заменил порку одним-единственным ударом, да и то через штаны. Все остальное его тело сделало само… - Вставайте, де Верни, - сказал Даре через минуту, и рука, только что гладившая его по голове, подхватила его под локоть, помогая встать. Ноги у Адриана подкашивались, колени тряслись, но с помощью Этьена он кое-как доковылял до кровати. Даре стянул с него рубашку, а потом слегка нажал ему на плечи и велел – Ложитесь. Лицом вниз. Адриан ткнулся лбом в подушку, но вместо ставшего уже привычным запаха камфары и аптечных трав почувствовал густой и сладкий аромат сандалового масла. Он купил его Этьену, когда Даре рассказал ему о том, как он отправился в аптеку – и наткнулся там на своего соседа. Адриана камфарная мазь Латрю устраивала целиком и полностью, но, раз Этьену нравится сандал – Адриан был согласен на сандал… Да что уж там, ради Этьена он бы согласился даже на китовый жир – а сандал, в отличие от ворвани, пах достаточно приятно. Ладонь Этьена тяжело легла ему на поясницу. Масло было тёплым – Даре грел его в руках, прежде чем прикоснуться к его коже. Этьен надавил – теперь уже обеими руками – и принялся разминать его затекшие и ноющие мышцы, двигаясь при этом вверх, от поясницы к шее. Адриан тихонько застонал – на этот раз от удовольствия. Нажатие на мышцы причиняло боль – но вслед за болью приходило облегчение, так что по телу постепенно разливалось мягкое, ленивое тепло. Этьен давил и разминал, давил и разминал – как булочник, который месит кусок теста, хотя, пожалуй, все же чуточку нежнее… Адриан лежал, закрыв глаза, и тихо, глубоко дышал. Руки Даре опять вернулись к пояснице, подцепили край его кальсонов, потянули вниз. Адриан затаил дыхание. На этот раз руки Этьена легли на его голую кожу по-другому – легко и почти шутливо. Даре размял ягодицы короткими, круговыми движениями, деловито и без всякого трепета. Хлопнул ладонью. Адриан, чьё тело за последнюю четверть часа ожило и налилось теплом, приподнял бедра навстречу чужим рукам. Этьен нагнулся, поцеловав выступающую косточку на шее – а потом медленно, вдумчиво двинулся вниз, как будто бы решил пересчитать губами позвонок за позвонком. Когда он вышел от Этьена, де Верни казалось, что все его кости превратились в масло. Тело было сонным, мягким и предельно ублаготворенным. Он вышел из темного трабуля к набережной Соны, улыбаясь и ленясь даже толком открыть глаза – но, увидев на набережной рослую фигуру в темной шляпе, испытывал внезапное, пугающее чувство отрезвления. «Барбье?..» - подумал он. Этого человека Адриан видел в лицо только однажды – месяц или полтора тому назад он случайно наткнулся на него, придя к Этьену утром в воскресенье. Пьер Барбье, который, по словам Даре, без предупреждения зашёл к нему выпить стакан вина, сейчас же встал и вежливо откланялся – но впечатление от этой встречи всё равно было настолько ярким, что с тех пор Адриан пару раз видел эту зловещую фигуру в плохих снах. Так что сейчас он опознал Барбье мгновенно – несмотря на густые майские сумерки. Адриан не имел даже самого смутного понятия о том, где живёт Пьер Барбье. Нельзя было исключать вероятности того, что его дом (если то логово, где он скрывался от полиции, достойно было называться домом) находился где-то в Старом Городе, недалеко от улицы Сен-Жан. В конце концов, когда Даре случайно встретил своего старого друга из Парижа – пропади он пропадом! – это тоже случилось здесь, на этой самой набережной. Но Адриан все равно не мог отделаться от пугающей мысли, что Барбье здесь совершенно не случайно, и что в эту самую минуту он, наверное, идет к Даре, чтобы, пользуясь его милосердием и добротой, втянуть его в какую-то самоубийственную авантюру. Адриан нахмурился – и двинулся наперерез Барбье. - Добрый вечер, сударь, - сказал он, остановившись прямо на пути у гугенота. Барбье, судя по всему, узнал друга Даре в лицо, поскольку вежливо коснулся полей своей круглой шляпы – но при этом попытался обойти его и продолжить свой путь, что в планы Адриана совершенно не входило. Он сдвинулся влево, заступая гугеноту путь. - Одну минуту, господин Барбье. У меня к вам есть одна просьба, - с мрачной решимостью сказал он. - Просьба – ко мне? – густые брови гугенота выразительно приподнялись. - Да, к вам. Я хотел вас попросить – если вашим… товарищам опять понадобилась помощь в каком-то опасном деле, постарайтесь обойтись своими силами. Мы оба знаем, что, если кого-нибудь нужно будет спасать – Даре никогда не откажет. И однажды – рано или поздно, но однажды – обязательно, – его милосердие его погубит. Неужели человек должен расплачиваться своей жизнью исключительно за то, что он не может отвернуться от того, кто нуждается в помощи? Если вы хоть немного цените Даре и то, что он уже сделал для вас – не подвергайте его жизнь такому риску. Он ведь не колодец, из которого можно черпать, пока не пересохнет. Он заслуживает лучшего. Даре называет вас своим другом. Так вот – если вы и в самом деле его друг, то попытайтесь хоть немного думать и о нём - а не только о том, что он способен для вас сделать… - Адриан умолк. Он ожидал, что собеседник его перебьет, но Барбье слушал молча, и от этого его задача почему-то делалась значительно сложнее. Пять минут назад ему казалось, что он не способен высказать словами все, что думает - но слова кончились быстрее, чем Барбье заговорил, и Адриан чувствовал себя странно – как будто забыл упомянуть что-нибудь важное, хотя по сути он вроде бы сказал всё, что собирался. - Вы ведь сейчас от него?.. – спросил Барбье, немного помолчав. – На баржу, которую он арендовал у Шалонэ, он тоже привел вас. Вывод, по правде говоря, напрашивался сам собой, но тогда я сказал себе – не может быть. Нет, кто угодно, только не Даре… Но, думаю, я просто закрывал глаза на очевидное. На моем месте любой бы ещё тогда понял все, что касается вас двоих. Губы Пьера Барбье кривила мрачная, брезгливая улыбка. - Даре тоже не помешало бы понять кое-что касательно _вас_, Барбье. А именно, что вы – неблагодарный скот! - процедил Адриан, делая шаг назад и положив ладонь на рукоять. Барбье был опасен – хотя и не так, как пьяный Шатийон. Такой человек не вызывает противника на дуэль. Если дойдет до дела, то он просто убивает, причем убивает, как наемник – быстро, без раздумий. Адриан чувствовал в Барбье эту способность воткнуть нож ему под ребра, сбросить тело в Сону, а потом уйти – не оборачиваясь и не убыстряя шага, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания. В сущности, он никогда не понимал, как Даре мог спокойно сидеть с этим человеком за одним столом. Барбье нахмурился. Это была не та вспышка холодной ярости, которой Адриан от него ждал – скорее, раздражение и замешательство. Должно быть, обвинение в неблагодарности все же задело его за живое. Адриан почувствовал, что его тело, напрягшееся в ожидании возможной схватки, расслабляется, как будто тело раньше головы успело осознать, что драки всё-таки не будет. - Хорошо, - сказал Барбье. - Будем считать, что я вас понял. В смысле – то, что вы сказали про Даре. Я не могу пообещать, что никогда не обращусь к нему за помощью. Но я… да, я буду иметь ваши слова ввиду. Доброго вечера, господин де Верни… Адриан даже не поморщился – хотя ещё недавно факт, что этот неприятный тип успел узнать, кто он такой и как его зовут, его бы здорово взбесил. - И вам доброго вечера, Барбье, - с подчёркнутым хладнокровием ответил он. Но тут же, не сдержавшись, всё-таки сказал – Я буду вам очень признателен, если вы не станете сообщать Даре про этот разговор. Барбье коснулся полей своей круглой шляпы. - Как угодно… - осклабился он. – Хотя я практически уверен, что вы сами ему все расскажете. На этот раз Адриан промолчал. К несчастью, тут проклятый гугенот был прав.