Longe a perfecto

Зал, отведенный для торжественного диспута, украшали всем колледжем. Ало-золотые драпировки – гербовые цвета Общества Иисуса, мученичество и слава – приколачивали к рамам в просторном коллежском рефектории наемные рабочие, и они же сколачивали в дальнем конце рефектория помост для диспута, но вот все остальное – переноска стульев и пюпитров, изготовление лавровых венков и рисование торжественных надписей, которые должны были украшать холл, выпало на долю учеников и преподавателей. Впрочем, кое-в-чем усилия удалось сэкономить – самую красивую из украшавших рефекторий надписей, золотые буквы на черном шелке в деревянной раме, гласившие – «Ad Maiorem Dei Gloriam», – Даре помнил еще с прошлого года, и даже тогда ее уже достали из кладовки, где ее – к вящей славе Господней – хранили в перерывах между подобными мероприятиями. На самом видном месте над помостом помещался герб Ордена – солнце с крестом и монограммой IHS. В процессе его установки отец Бруно обнаружил, что ни один из двух небрежно волочивших герб младших учеников не помнит, что эти литеры означают Iesus Hominum Salvator, и пришел в такое возмущение, что даже с трудом выносивший Бруно Даре из сострадания принес ему стакан воды – лицо Бруно побагровело так, что Этьен начал опасаться, как бы от жары и совершенно не приличного для христианина гнева с его раздражающим коллегой не случился бы апоплексический удар. Бруно упал на стул, промокнул платком совершенно мокрый лоб и выпил поданную ему воду, продолжая костерить на все лады благоразумно смывшихся учеников. Даже вода у него в горле булькала так, как будто эти звуки должны были выражать всю меру его возмущения. Даре хотелось пошутить, что все не так уж плохо: в конце концов, о том, что «I» обозначает Иисуса, эта пара неучей все-таки догадалась, значит – способность работать с предпосылками и делать выводы на месте… Но после этого негодование коллеги неизбежно обратилось бы против него. Чего доброго, через пару минут бы выяснилось, что в упадке Тринитэ и, следовательно, в невежестве этих двоих балбесов виноват лично Этьен. И, наконец, в самый день диспута в украшение зала неожиданно вложились матери учеников, заставившие подоконники бесчисленным количеством сладко и тяжело пахнущих роз и даже жизнерадостными букетами полевых цветов, вступавшими в забавное противоречие с торжественной и строгой атмосферой, которую мечтал создать ректор. Несмотря на то, что за окном был день, в празднично украшенном зале зажгли множество свечей – яркий золотой свет гораздо больше отвечал праздничной атмосфере, чем потоки бледного дневного света, которые могли бы пробиться сквозь высокие узкие окна рефектория, так что нагревшийся июльский воздух заполняли запахи цветов, воска, духов и пыльной ткани от нагретых камлотовых драпировок. Прошлым летом одному ученику из младшего класса Даре – мальчику с впалой грудью, способному заходиться кашлем от любого пустяка, сделалось дурно, и его – бледного, задыхающегося, с влажным от пота лбом – пришлось, не дожидаясь его выступления в диспуте младших классов, быстро вывести на улицу. Ректор произносил вступительную речь – с такой торжественностью и таким сознанием собственной значимости, что ему могли бы позавидовать Бернард Клервоский и Урбан II. Даре, сидевшему на самом краю преподавательской скамьи, пришлось сцепить руки на коленях и уставиться на темное сукно своих штанов, чтобы не улыбнуться – очень уж забавным ему казался весь этот пафос. Конечно, тут свою роль играл резавший ему глаз контраст с Клермоном – там на диспуты являлись сотни три гостей, включая титулованных особ, парламентских советников и светских дам, а здесь большую часть присутствующих составляли родители самих учеников, а самым значимым гостем считался викарий архиепископа Лиона. А вот интонации и поза ректора оставалась при этом той же самой. Это не зависело от города или количества собравшихся – так, вероятно, ощущал себя любой человек, который занимает важный пост. Роль кого-нибудь вроде ректора в образовании его учеников была гораздо меньше, чем труды любого приходящего грамматика из младших классов, но Даре еще не встречал такого ректора, который не был бы искренне убежден, что именно его усилиями достигается та цель, ради которой существуют Клермон с Тринитэ… Кристоф стоял в тени арки, ведущей в ближний к помосту коридор, и сидевший с краю скамьи Даре мог видеть его бледное лицо. Ректора де Лонэ явно не слушал – он был целиком поглощен мыслями о том моменте, когда ему придется выйти из своего укрытия и занять место за пюпитром. Де Лонэ на роль defendens Даре выбрал скрепя сердце. Ла Мартен, вне всякого сомнения, справился бы с публичным диспутом гораздо лучше, но с его кандидатурой ни за что не согласились бы коллеги, да Даре и сам не рвался выставлять своего беспокойного ученика на всеобщее обозрение. С Ла Мартена станется сымпровизировать нечто такое, что проблемы будут не только у него самого, но и у всего Тринитэ. Тема для диспута была вполне обычной, даже скучной – Utrum bonum commune praeferendum sit bono privato, должно ли общее благо быть поставлено выше блага частного. Но Этьен лучше кого-либо знал, что «безопасных» тем не существует, что любая тема – это бочка с порохом, а в способности Ла Мартена поджечь запал Даре не сомневался. Бог с ними, с вопросами о послушании монарху, издающему несправедливые законы – подобные вещи терпят, если рассуждения подкреплены ссылками на дела давно минувших дней, а не на что-то посвежее. Но ведь при желании вопрос об общем благе можно было развернуть и в сторону тираноборчества, и потревожить этим не тени Гармодия и Аристогитона, а тень Равальяка… Так что Ла Мартен, конечно, отпадал, а де Лонэ в роли defendens мог быть живой иллюстрацией к пословице, что на безрыбье и рак рыба. У Кристофа просто не было тех качеств, которые требуются хорошему defendens – он был умным юношей и понимающим учеником, умевшим слушать и вникать в то, что ему говорят. Но в то же время Кристоф однозначно не был ни оратором, ни полемистом. У него не было для этого ни страсти, ни необходимой остроты ума, ни быстроты реакции и способности импровизировать. Но у него была хорошая и чистая латынь, он был одним из лучших в своем классе – лучшим, с тех пор как его приятель Ла Мартен бросил учиться – он знал больше, чем другие, был хорош собой и артистично исполнял любые роли в латинских спектаклях. Вздумай Даре отдать роль defendens кому-то другому, коллеги сказали бы, что он сошел с ума – во-первых, это подрывает принцип справедливого вознаграждения учеников (ведь роль defendens, как наиболее престижная из всех, рассматривалась и воспринималась, как награда), ну а во-вторых – и это, может быть, даже еще важнее – ревниво следивший за успехами своего сына советник де Лонэ явится в колледж возмущаться проявленной к мальчику несправедливостью, и будет при этом совершенно прав. Этьен считал, что несправедливостью будет требовать от кого-то чего-нибудь такого, к чему он не приспособлен от природы – все равно что заставлять тяжеловоза участвовать в скачках. Но взгляды Этьена, как обычно, никого не волновали. В последние месяцы Даре проводил с младшим де Лонэ чуть ли не больше времени, чем с Адрианом – если верить возмущению последнего, _гораздо_ больше времени – тренировал Кристофа, составлял ему конспекты, писал тезисы, вздыхал от собственных попыток заставить «тяжеловоза» гарцевать – и тут же утешал Кристофа, говоря: «Ничего, де Лонэ, вы справитесь… Давайте еще раз с начала. Опирайтесь на «Политику» и комментарии Фомы к «De Regno». Сделайте это в первом же тезисе – не позволяйте оппоненту поднять этот вопрос первым и втянуть вас в обсуждение того, что такое «законное правление»…» («Иначе вам конец» - добавил Даре про себя, но вслух эту мысль озвучивать не стал, так как ему необходимо было поддержать Кристофа де Лонэ, а не расшатывать его уверенность в себе). Начал Кристоф совсем не плохо – в том, что касается навыков декламации и благозвучности его латыни, Кристоф был хорош. Написанный Этьеном текст он помнил наизусть и произносил с убежденностью, как плод собственных выстраданных размышлений. Смотрелось это отлично, матери учеников смотрели на красивого и воодушевленного юношу с умилением. С первым из оппонентов, подготовленных Ле Грандье, Кристоф справился хорошо, но на втором случилось то, чего Даре ожидал с самого начала. И аргументация, которой Ле Грандье снабдил своих arguens, и сам «угол атаки» были весьма предсказуемы – Даре подробно разбирал все эти аргументы с де Лонэ. Но беда состояла в том, что Кристоф временами попросту _не узнавал_ знакомый аргумент, если тот был изложен другими словами или опирался на другие цитаты. Если аргументация противника звучала непривычно, де Лонэ терялся – даже если под этой аргументацией скрывалась мысль, которую он мог парировать полудюжиной отличных контраргументов. В юности, наблюдая подобное качество у некоторых из своих товарищей в Клермоне, Даре считал его глупостью. С возрастом он пришел к идее, что это – никак не связанные вещи: блестящий полемист может быть круглым дураком, а теряющийся в споре человек – способным на глубокие и ценные идеи собеседником, если не мешать ему мыслить в своем ритме. Беда диспутов заключалась в том, что они только имитировали серьезное обсуждение вопроса, а на самом деле сводились к салонной jeux de mots и быстроте реакции. «Думать» спорщикам вообще было некогда – нужно было либо бросаться готовыми и заранее продуманными фразами, либо быть одаренным редким навыком к импровизации, тем самым навыком, который когда-то увидел в нем Мерсье. Даре увидел, как Кристоф сжал побелевшими пальцами край деревянного пюпитра, за которым он стоял, и понял, что де Лонэ растерялся. Он стоял боком к Даре, но Этьен видел, как на горле у Кристофа дернулся кадык, а по виску скатилась капля пота. Пауза, как и все паузы в подобных диспутах, смотрелась жутко. В сущности – Кристоф молчал, наверное, всего пять или шесть секунд, но эта пауза, ничего не значащая в обычном разговоре, в публичном выступлении кричала о растерянности и – в глазах аудитории – некомпетентности оратора. Потом Кристоф опомнился и нашел в памяти необходимый контраргумент, но от его уверенности в себе остались только жалкие лохмотья. У де Лонэ не было опыта, который бы позволил ему переломить такую ситуацию – он никогда не выглядел глупо, отвечая на уроке, никогда не ошибался и не забывал слова, играя роль в латинских постановках, и сейчас ему казалось, что негативное впечатление, которое он произвел на своих слушателей – это конец света. Он совершенно упал духом. Даре мысленно подбадривал его – «Ну же, де Лонэ, соберитесь, ничего серьезного не произошло…», но, даже если бы Кристоф способен был его услышать, это бы, скорее всего, ни на что не повлияло. Выступление ле Лонэ неудержимо катилось под откос. Он попытался применить – совсем некстати – аргумент из Августина, который Даре заготовил на другой случай, не имеющий ничего общего с тем замечанием, которое пытался парировать Кристоф. Почувствовал, что говорит что-то не то, сбился, спутал De Civitate Dei с De Libero Arbitrio… Сидевший рядом с Этьеном Ле Грандье поморщился, как будто у него болели зубы. Покидая помост после диспута, Кристоф выглядел жалко – краска заливала не только лицо, но даже шею над воротником, взмокшие волосы липли ко лбу. Диспут старшей ступени происходил уже после выступления учеников из младших классов, так что сразу же после провала де Лонэ должно было состояться вручение наград лучшим ученикам. Кристофу тоже приготовили награду, но Этьен не сомневался, что он ее не получит. Кристоф, вероятно, тоже это понимал, и выскользнул из зала еще до начала награждения. Стоять среди других учеников и ощущать на себе все эти сочувственные и насмешливые взгляды ему сейчас явно было не под силу. Показаться на глаза своей семье, которая присутствовала на выпускном в полном составе, включая даже его десятилетнюю младшую сестру, – тем более. Если бы не уверенность, что де Лонэ, при всей обычной для его возраста ранимости, в целом – благополучный и счастливый юноша, который не способен сотворить какую-нибудь глупость только потому, что опозорился на школьном диспуте, Даре, пожалуй, плюнул бы на правила приличия и отправился бы на поиски Кристофа де Лонэ, не дожидаясь конца награждения, а так – он досидел до конца церемонии, раскланялся с родителями нескольких учеников, совсем некстати подошедших его поблагодарить, и только после этого отправился искать Кристофа де Лонэ. Тот обнаружился на третьем этаже, в самом конце глухого коридора, возле выходившего на задний двор окна. То есть – забраться еще дальше было уже просто невозможно… Кристоф стоял, сгорбившись, и упирался лбом в мутное стекло. Услышав шаги Этьена за своей спиной, он обернулся – и плечи у него тут же напряглись. Видеть Даре, который вложил столько сил, пытаясь подготовить его к диспуту, ему сейчас определенно не хотелось. - Простите, - сказал он осипшим голосом. Этьен повел плечом. - За что? - Вы так старались. А я вас подвел… Даре подошел ближе и положил руку ему на плечо. - Бросьте, Кристоф. Этот диспут и коллежские награды – пустяки. С тем же успехом вы могли бы расстраиваться, что играли в ножички и проиграли пару су… Вам же не десять лет, чтобы переживать из-за такой ерунды! Кристоф издал удивленный, нервный смешок. - Разве вы не должны внушать нам, что успехи в учебе – это очень важно?.. Даре улыбнулся. - Ну, конечно, нет… По-моему, я должен научить вас отличать настоящие вещи от подделки. И можете мне поверить, что успехи, за которые награждают аплодисментами или дают похвальный лист – определенно не из самых важных в этой жизни. Кристоф удивленно покосился на него, и Этьен, вздохнул, подумав, что у него все же было слишком мало времени на то, чтобы чему-то научить своих учеников. - Настоящие победы, де Лонэ, одерживают тихо – и, как правило, совсем не в тех вещах, которые официально признают мерилом нашей ценности, - глядя сквозь мутное окно во двор, сказал Даре. Он думал о Барбье, о Франсуазе и об Адриане, о том дне, когда его ученики встретили его возле дверей класса, выстроившись в две шеренги – когда он внезапно осознал, что эти юноши, по сути еще дети, дружно приняли решение не выдавать его после того, что он сказал про Магдебург и Ла Рошель. - Ну, это философия… - пробормотал Кристоф, хотя стоял он теперь более свободно. Напряжение мало-помалу уходило из его лица. Даре рассмеялся. - Да, конечно… Но если вы полагаете, что «философия» – это что-то такое, о чем пишут в книгах, и что в книгах же и остается, значит, я напрасно тратил на вас свое время. Перестаньте предаваться скорби и пойдемте в зал. Кристоф поморщился – совсем как Адриан, когда на того нападало его детское упрямство. - Не хочу. Там мой отец. - И что? – вздохнув, спросил Даре. – Вы все равно не сможете от него прятаться до конца жизни. И потом, я собираюсь угостить его историей о том, что Его Величество в юности называли робким и неловким в речах, а Ришелье на первых Генеральных штатах говорил мало и не привлек ничьего внимания. Как всякий верноподданный, господин де Лонэ просто обязан будет согласиться, что ваша сегодняшняя неудача – без пяти минут гарантия великих будущих свершений. Ужинать в «Шантеклере» Адриан решил почти случайно. Он бродил по Старому городу, досадуя на то, что вынужден проводить этот вечер в одиночестве – Этьен должен был ужинать с коллегами из Тринитэ. За Даре Адриан не волновался – на ужин в честь окончания учебного года приглашались, помимо преподавателей, также спонсоры и покровители колледжа, так что было совершенно очевидно, что иезуиты предпочтут не вспоминать про свои предыдущие конфликты с приходящим латинистом. Скорее уж, они решат использовать Даре, как лавочник – лучший товар, который выставляют на витрине. Пусть блистает своей эрудицией и укрепляет славу Ордена… Даре подобные маневры неизменно забавляли, но он добросовестно исполнял свою роль и делал вид, что ласковое обращение ректора Тринитэ, который представлял его своим гостям, как дядюшка – любимого племянника, его ничуть не удивляет. Когда Адриан увидел разрисованного петуха, который украшал вывеску «Шантеклера», на душе у него потеплело – здесь они несколько раз ужинали с Даре, и тот, конечно, вспоминал «Роман о Лисе», а сам Адриан склонялся к мысли, что хозяин «Шантеклера», с куда большей вероятностью, имел в виду какого-нибудь совершенно заурядного местного петуха, будившего собственным кукареканьем жителей этой улицы. Это воспоминание заставило Адриана улыбнуться, и он решительно направился к знакомой двери. В общем зале было людно, но не слишком. Если зимой жар от кухонных печей и выходивший в нижний зал камин, где на вертелах постоянно жарились цыплята, добавлял этому месту привлекательности и уюта, то в теплый июльский вечер многие предпочитали взять холодные закуски и вино навынос и ужинать где-нибудь на берегу реки. Может быть, именно от того, что посетителей было не очень много, Адриан сразу увидел Шатийона и Марсака, разместившихся за угловым столом. Сердце у Адриана неприятно сжалось. Наткнуться на эту парочку в том месте, которое он втайне считал «принадлежавшим» им с Даре, было довольно неприятно – хотя, безусловно, Шатийон с Марсаком имели на «Шантеклер» ничуть не меньше прав, чем кто-то вроде Адриана де Верни. Скорее всего, Рене выбрал это место как раз потому, что в прошлом они никогда здесь не бывали, и ничто в этом трактире не могло напомнить ему о Филиппе де Лонэ и о том времени, когда они все вместе посещали дом Дессо… Последнее соображение вызвало у него укол вины, и Адриану захотелось развернуться и уйти, чтобы не портить Рене вечер еще больше – но в этот момент Шатийон поднял голову, и его взгляд уперся в Адриана. Под темными, тонкими усами Шатийона промелькнула неприятная ухмылка, и он с довольно развязным видом сказал что-то сидевшему рядом с ним Марсаку. Тот поспешно обернулся, так что стало ясно, что Рене сказал Клеману о приходе де Верни – почти наверняка сопроводив это каким-нибудь насмешливым и грубым замечанием. После такого развернуться и уйти, дав Рене повод сказать что-нибудь – «ты только посмотри: увидел нас и сразу же сбежал!», было немыслимо, и Адриан шагнул к ближайшему столу и отодвинул стул, махнув рукой мальчишке, разносившему заказы. - Шопин Божоле, - распорядился он. Целый кувшин ему не нужен, он не собирается застревать здесь надолго, но один шопин он выпьет… - У нас сейчас только бургундское и кот-дю-Рон, месье, - ответил тот. - Значит, шопин бургундского, - распорядился Адриан. Он любил кот-дю-Рон, но не брать же дешевое вино под носом у Рене… Шатийон вообще в последнее время сделался просто невыносим – никогда не упускал случая поддеть Филиппа де Лонэ или самого Адриана, если им случалось встретиться в Президиале, высмеивал их в любой компании, о чем «доброжелатели» из числа общих знакомых аккуратно доносили им обоим, якобы из возмущения манерами де Шатийона и сочувствием к жертвам его злословия. Филипп все эти рассказы просто игнорировал. Адриан, в ответ на очередное «а потом де Шатийон сказал…» не выдержал и перебил «сочувствующего» ему коллегу грубоватым – «Ладно, ладно!.. Мне не очень интересно, что там говорил Рене. Мне куда интереснее, что вы ему ответили». Застигнутый врасплох судейский клерк даже отпрянул – в каком смысле? Я-то здесь причем?.. «То есть, когда Шатийон все это говорил, вы вообще ничего не ответили? – продолжил давить Адриан. – Вы не сказали, что вам это неприятно. Не ушли. Не отказались слушать. Вы молчали, улыбались и спокойно слушали – а теперь пришли рассказать о том, как недостойно он себя ведет?..» Метод, вне всякого сомнения, был от начала до конца заимствован из арсенала Даре, но чувство удовлетворения от замешательства и шока собеседника это нисколько не уменьшило – даже совсем наоборот. Желающих «по дружбе» посвятить его в очередные сплетни Шатийона после этого заметно поубавилось, но Адриан прекрасно знал, что тот не перестал распускать о нем слухи за его спиной. Лишившись двух лучших друзей, Рене близко сошелся с де Марсаком, и, скорее всего, за многими его особенно возмутительными выпадами в адрес де Лонэ и Адриана стоял именно Клеман. Адриан окрестил тандем Шатийона и Марсака «Vae victoribus!» – «Горе победителям!», заставив улыбнуться даже деликатного Даре. Шутка и правда вышла злой, но меткой, потому что неожиданная близость Шатийона и Марсака целиком и полностью основывалась на общих обидах и на уязвленной гордости. Марсак не мог простить того, что его бывшие друзья когда-то без малейших сожалений вышвырнули его вон – на протяжении долгих месяцев Рене, Филипп и Адриан все вместе посещали дом Дессо, а их беседы так или иначе были связаны с Агнесс, так что Клеману в этой дружбе просто не осталось места. Марсак затаил обиду и стал, в свою очередь, демонстративно игнорировать бывших приятелей. То, что Рене де Шатийон принадлежал к числу его обидчиков, теоретически могло бы помешать их новому сближению, но для Клемана, видимо, куда важнее было то, что теперь Шатийон пополнил ряды неудачников и жаждет отомстить и де Верни, и де Лонэ, которые имели наглость наслаждаться жизнью, когда сам он был раздосадован и изобижен на весь свет. Этьен тогда, вздохнув, сказал – все-таки жаль, что эти двое спелись и повсюду ходят вместе. По отдельности ваш Шатийон с Марсаком уже выбросили бы из головы свои обиды, а так они постоянно пестуют и растравляют свою злость, и думают о вас с Филиппом де Лонэ гораздо больше, чем вы стоите. «В каком это смысле – больше, чем мы стоим?» - рассмеявшись, возмутился Адриан. Но в душе он понимал, что Даре прав. Рене был опасен и склонен к вспышкам ярости, но вместе с тем отходчив, а Марсак – наоборот, злопамятен, но слишком вял. Иметь в числе врагов того или иного по отдельности – еще куда ни шло, но враждовать с этим союзом броненосца и ехидны – это уже слишком… Адриан сделал большой глоток вина, стараясь побыстрее допить свой шопин, чтобы потом с достоинством уйти, но Шатийон, который в этот вечер, судя по всему, выпил гораздо больше де Верни, поднялся с места и решительно направился к его столу. Уселся на скамью напротив де Верни, не спрашивая разрешения присесть, и ухмыльнулся, глядя на него в упор. - Сыграем, де Верни?.. Мы с Клеманом играли в кости. Но для вас я готов перейти на карты – в кости вам обычно не везет… – это напоминание о том, как он когда-то проиграл ему Каштана, явно было сделано с целью его разозлить, но сама очевидность этого намерения лишила этот выпад настоящей силы. - Нет, спасибо. Я сегодня вечером не в настроении играть, - ответил Адриан. - Да вы давно не в настроении, - хмыкнул Рене. – Вы бросили играть и пить задолго до того, как потащили нас к Дессо… Проводите все вечера с вашей таинственной возлюбленной? Адриан ощутил, что плечи у него невольно напрягаются. - Мадам де Лонэ ошиблась, - ровным голосом ответил он. – У меня нет возлюбленной – по крайней мере, постоянной… Можете спросить мэтра Сюрсье. Он знает, что мне не везет с любовницами… Рене прищурился. - Ну нет. Я уж не знаю, какими там байками вы кормите Сюрсье, но из _меня_ вам дурака не сделать! Ваш отец подыскал вам богатую невесту, а вы притащили к ней меня и де Лонэ. Агнесс – красотка, Бенуа Дессо – богач, так что дело явно не в ней, а в вас… Адриан ощутил, что начинает терять терпение. - Если даже и так, то вам-то что с того? – спросил он резко. - Да просто интересно, - ухмыльнулся Шатийон. – Судя по вашей скрытности, эта ваша таинственная дама – вовсе и не дама… Вот я и поспорил с де Марсаком, в чем тут дело – то ли вы все еще возитесь с той шлюхой, которая стирала чужие подштанники – то ли нашли себе кого-нибудь другого, в том же роде. Адриан поднялся на ноги так резко, что шопин, который он задел манжетой, перевернулся и забрызгал скатерть на столе остатками вина. Последней его женщиной, которую запомнил Шатийон, была Мадлен. И, как и все мужчины в его положении, Рене, нисколько не задумываясь, облил грязью женщину, которая не сделала ему ничего плохого – просто потому, что ее можно было связать с Адрианом… Как будто это Мадлен виновата в том, что он для своих целей привел Шатийона в дом Дессо! Рене довольно улыбнулся и поднялся вслед за ним. Ну разумеется… он хотел вывести его из себя – и он добился своего, а человеку вроде Шатийона ссоры не в новинку… Посетители, сообразившие, что дело между этими двумя идет то ли к дуэли, то ли к обычной трактирной драке, вывернули головы, нетерпеливо ожидая продолжения. Адриан сделал движение правой рукой, чтобы отвлечь внимание Рене, и от души заехал ему по щеке левой ладонью. Он всегда прекрасно владел левой – дома говорили, что в детстве он порывался и перо брать левой, а когда его пытались убедить, что это совершенно невозможно, и что так он будет всякий раз размазывать чернила по бумаге, он упрямился – «Значит, буду писать справа налево!»… Кто-то из посетителей трактира ахнул. Рене побелел от бешенства. - Продолжим этот разговор снаружи, де Верни, - сказал он, направляясь в тот угол, где сидел с Марсаком до его прихода. Люди, оказавшиеся на его пути, опасливо отодвигались. Но, когда Рене нагнулся, потянувшись за лежавшей на соседнем стуле перевязью – он, должно быть, отстегнул и положил ее на стул еще в начале вечера – Шатийон слегка покачнулся и был вынужден опереться рукой о стол. Сознание того, что Шатийон смертельно пьян, немного охладило Адриана, который мгновение назад рвался выйти на улицу не меньше своего противника. - Не сейчас. Утром, - сказал Адриан. – Вы слишком много выпили. - Вам что за дело до того, сколько я пил? - Да я и не о вас забочусь. Просто станут говорить, что я воспользовался вашим состоянием, - дернув плечом, заметил Адриан. Судя по взгляду Шатийона, он бы с удовольствием заколол Адриана прямо в этом кабаке. Но в глубине души Рене все же был щепетильным человеком, так что нежелание воспользоваться преимуществом перед противником было ему понятно. - Хорошо. Утром так утром, - отрывисто сказал он. – Пойдемте, побеседуем на свежем воздухе. Клеман, вы с нами?.. - Разумеется, - тут же ответил де Марсак. Условия дуэли обсуждали, отойдя подальше от трактира – чтобы ни один из посетителей не увязался следом, не подслушал бы их разговор и не донес властям. В качестве места поединка Рене предложил пустырь за церковью Сен-Низье, но Марсак тут же возразил – ну вот еще, чтобы какая-нибудь богомольная старуха вас увидела, и принялась вопить, как свора мартовских котов?.. - Амфитеатр на холме, - предложил Адриан. – Уж на развалины-то на рассвете точно никто не потащится. Шатийон удивленно хмыкнул, видимо, сочтя эту идею чересчур экстравагантной. - Вам бы жить лет на четыреста пораньше – и стать трубадуром, - съязвил он. – Ладно… Фурвьер так Фурвьер. Марсак, будете моим секундантом? - Разумеется, - подтвердил тот с готовностью. Шатийон улыбнулся с видом мрачного удовлетворения. - Прекрасно – значит, будем драться двое на двое… - он обернулся к Адриану и сказал – Возьмите де Лонэ. В груди у Адриана все оборвалось. - Не впутывайте… - Идите к черту, де Верни, - отрезал Шатийон. – Вы меня оскорбили, так что условия тут ставлю я. Ступайте к нашему счастливому молодожену и скажите, что я хочу видеть его вашим секундантом. Я уверен, он вам не откажет – вы же с ним такие близкие друзья… К дому, в котором теперь снимал квартиру де Лонэ, Адриан шел на подгибающихся ногах, чувствуя, что он только что сделал самую страшную глупость в своей жизни. Филипп сейчас, надо полагать, спокойно ужинает в обществе Агнесс, а Адриан придет и скажет, что он должен завтра драться с Шатийоном, который участвовал в дуэлях уже дважды, и который фехтовал гораздо лучше них обоих… Если с де Лонэ что-то случится, это будет исключительно его вина. А еще был Даре – Даре, который даже не узнает о дуэли, потому что объясняться с ним _сегодня_, накануне поединка, было выше его сил. Что он вообще мог ему сказать? Что он должен был заступиться за Мадлен, когда Шатийон назвал ее шлюхой? Но Шатийон не стал бы оскорблять Мадлен, если бы он ушел, а не решил бы из пустого самолюбия мозолить раздраженному Рене глаза... Правильно Этьен говорит – мужчины любят делать вид, будто они дерутся за честь женщины, но женщина в таких историях – только предлог для удовлетворения своего самолюбия. Амфитеатр встретил их росой и тишиной. Тысячелетний камень был скользким от влаги, между старых плит кое-где рос чертополох и какие-то мелкие, желтые цветы, названия которых Адриан не знал. «И, вероятно, уже не узнаю» - с мрачным юмором подумал он, но тут же мысленно одернул сам себя. Нечего хоронить себя заранее… Филипп пришел через минуту после Адриана – бледный, собранный, больше похожий на себя годичной давности, чем на счастливого супруга, чье лучащееся, вызывающее упоение своей ролью молодожена стало притчей во языцех среди их коллег в Президиале. Прийдя к де Лонэ вчера, Адриан ожидал упреков и даже проклятий, но Филипп отреагировал на удивление достойно – «Не берите в голову, - сказал он таким тоном, словно Адриан передал ему приглашение не на дуэль, а на спектакль. – Шатийон давно хотел драться. Он нашел бы способ меня вызвать». Как ни странно, Адриану от великодушной реакции де Лонэ стало не легче, а совсем даже наоборот. Еще пару минут спустя явились Шатийон с Марсаком – вместе, как и полагается акуле с рыбой-прилипалой. Шатийон, как и планировалось, протрезвел, но, глядя на него, Адриан мысленно спросил себя, кто из них двоих выиграл от этой перемены. Лицо у Рене казалось посеревшим, движения были резче, чем обычно, а во взгляде черных глаз читалась ненависть ко всему живому. Адриан вздохнул, подумав, что похмельный Шатийон – это, может быть, еще хуже, чем Рене, когда он просто перепил. - Готовы? – спросил Шатийон, явно не собиравшийся тратить время на долгие вступления. - Как видите, - с холодком отозвался де Лонэ. Шатийон выдернул из ножен шпагу, небрежно поднял ее на уровень груди. По его легким и непринужденным жестам делалось понятно, что, по крайней мере, его навыки владения рапирой от похмелья не страдали. Адриан тоже обнажил шпагу, занимая место против Шатийона. Очень может быть, что Рене предпочел бы начать с де Лонэ – но данная ему вчера пощечина не оставляла ему выбора. Внутри у Адриана все звенело от напряжения. Он понимал, что первые секунды боя решат все. Если эта дуэль затянется, то его шансы выжить исчезающе малы. Шатийон был очень хорошим фехтовальщиком и упражнялся постоянно – тогда как сам Адриан в последний раз пользовался шпагой, когда ему нужно было срезать сургучную пробку на бутылке. Основам его когда-то научил еще отец – но техника, которой пользовались во времена Габриэля де Верни, непоправимо устарела. В первый год жизни в Лионе Адриан посещал фехтовальный зал – он тогда был готов заниматься чем угодно, лишь бы поменьше оставаться наедине с самим собой – но после появления Даре совсем забросил фехтование. Словом, в честном бою шансов справиться с Шатийоном у кого-нибудь вроде него попросту не было. Единственное, на что он вообще мог рассчитывать – это на то, что Шатийон, прекрасно сознающий слабость своего противника, не будет ожидать от де Верни решительной атаки в первые секунды боя… Адриан атаковал с места – без предупреждения, без подготовки, одним бешеным движением, которое бы осудили в любом фехтовальном зале и которое годилось только для уличной поножовщины, но зацепил не грудь, а правое предплечье – Рене, предпочитавший испанскую стойку, всегда слишком сильно выдвигал плечо в перед. Лицо у Шатийона на секунду исказилось – верный знак, что выпад Адриана достиг цели, хотя острие наверняка вошло совсем неглубоко – Адриан слишком поздно осознал, что дистанция еще слишком велика для эффективного удара в длинном выпаде, и с точки зрения Рене дуэль, наверное, даже еще не началась, поскольку они не сошлись на правильное расстояние. - Вот сукин сын, - с досадой сказал Шатийон. Адриан был почти готов его понять. Сердце у него колотилось в рёбра так, что делалось трудно дышать. Рене перехватил рапиру, проверяя подвижность пальцев. Плечо и кисть работали, несмотря на полученную рану. Острие его рапиры описало в воздухе блестящий серебристый конус, и Рене пошел вперед. Адриан отступал спиной вперед, больше заботясь о том, чтобы не споткнуться на влажном камне и одновременно не дать своему противнику приблизиться на расстояние удара, чем о том, чтобы пытаться отбивать его атаки. Ощутив, что за спиной у него каменное ограждение нижнего яруса, он запаниковал, метнулся вправо, парировал один удар и пропустил второй. Клинок Рене прошел по его боку – ребра опалило болью, но страшнее всего был не холод от железа, не резкая боль, а то, что он услышал, как рапира Шатийона скрипнула по кости. Он вывернулся из западни отчаянным движением, метнувшись в сторону с такой звериной ловкостью, которой раньше в себе не подозревал – должно быть, ужас тела, вызванный льющейся из раны кровью и проскрежетавшей у него по ребрам сталью, был гораздо действеннее, чем простая мысль «меня могут убить». Игра в преследование и отступление возобновилась – разве что движения Адриана сделалась еще более беспорядочными и поспешными. А вот Филипп, надо признать, справлялся без особенных проблем. По-видимому, _он_, в отличие от Адриана, не считал визиты в фехтовальный зал досадной тратой времени, которое можно с гораздо большей пользой провести на улице Сен-Жан… К тому же, де Лонэ внезапно выказал практичность, которой Адриан от него никак не ждал – когда Филипп перехватил клинок Марсака и направил его вниз, кончик чужой рапиры попал в щель между камней, оставив того в крайне уязвимом положении. Отступить, дожидаясь, пока де Марсак выдернет шпагу, было слишком благородно, заколоть его в такой момент – слишком жестоко, но Филипп, не выказав ни тени колебаний и растерянности, выбрал третий путь – развернул руку и ударил своего противника рукоятью в лицо. Марсак выпустил шпагу, пошатнулся и осел на землю, зажимая обеими руками нос, из которого во все стороны хлестала кровь. Филип пару секунд помедлил – а потом протянул подвывавшему от боли де Марсаку свой платок. Теперь, по правилам парного поединка, он мог бы прийти на помощь Адриану – но идея, что Рене придется драться одному против двоих, явно смущала щепетильного Филиппа, так что он не двигался, держа шпагу в опущенной руке. И, хотя это его чистоплюйство вполне могло стоить ему жизни, Адриан все равно его понимал – поэтому он сказал своему секунданту то, что сказал бы в подобной ситуации его отец. - Не вмешивайтесь, де Лонэ. Мы с Шатийоном сами разберёмся… - Тогда ты покойник, де Верни, - бросил Рене. - С чего бы? – Адриан поспешно отшатнулся в сторону, чтобы спастись от длинного прямого выпада. - Вы только что сравняли счёт – и уже готовы меня похоронить? - Да ты сам себя похоронишь, - огрызнулся Шатийон. - Удары нужно отбивать, а ты парировать-то толком не умеешь, только скачаешь, как кузнечик… В глубине души Адриан должен был признать, что Шатийон был абсолютно прав. В последние минуты он скорее убегал от своего противника, чем дрался. Но ведь в таких делах вопрос не в том, кто из противников лучше владеет шпагой – вопрос в том, кто в конце концов останется жив… Пусть себе Рене тратит силы, стараясь его достать. Может, если он выдохнется и потеряет бдительность от злости, Адриан сумеет нанести ему ещё один удар… В этот момент на верхних рядах древнего амфитеатра показалось несколько темных фигур - и Адриан сообразил, что кто-то из окрестных жителей заметил молодых людей, свернувших к развалинам в неурочный час, и догадался вызвать стражу. - Шпаги в ножны! Именем короля – вы арестованы, - рявкнул сержант – и, подтверждая слова делом, первым бросился вниз, нелепо прыгая по стертым каменным ступеням. У де Лонэ, понявшего, что Адриан с Рене не смогут продолжать дуэль, вырвалось нелепое в подобную минуту "Слава Богу!", тогда как де Шатийон в ярости помянул чертей и преисподнюю. Но де Лонэ уже схватил его за локоть. - Помогите мне поднять Марсака, быстро!.. Они сейчас будут здесь. Рене сообразил, что, если они сами от вмешавшихся не в своё дело стражников как-нибудь удерут, то де Марсаку одному, действительно, не справиться, и, чертыхаясь, бросился к возившемуся на земле Клеману вместе с де Лонэ. Вместе они вздернули окровавленного де Марсака на ноги, подхватив его с двух сторон. - Ходу, Клеман!.. Потом поплачете над своим носом, - прошипел Рене. Адриан был с ним полностью согласен. Ещё несколько минут – и оплакивать свою пострадавшую физиономию Клеману придется в тюрьме. Сержант орал им вслед что-то о королевских эдиктах. Де Марсак болтался на плечах у Шатийона с де Лонэ. Адриан чувствовал, что у него по боку обильно течет что-то густое и горячее, и больше всего боялся, что ему некстати станет дурно именно сейчас, когда нужно бежать. До сих пор все его внимание поглощала сверкающая у него перед глазами шпага Шатийона, так что мысль о своей ране отступила далеко на задний план, но сейчас у него перед глазами роились десятки черных мушек, а к горлу подкатывала тошнота. - Расходимся, - скомандовал Филипп, когда они бегом спустились по склону холма и оказались на какой-то сонной улочке. Ставни во всех домах были еще закрыты, хотя в Старом Городе в такое время – около шести утра – уже вовсю кипела жизнь. Шатийон подхватил Марсака и свернул к ближайшей подворотне. Филипп обогнул ближайший дом. Адриан зажал локтем рану на боку, заставил себя перейти на шаг – и, борясь с тошнотой, побрел вперед. Рана горела и пульсировала так, что Адриан, впервые оказавшийся в подобной ситуации, задумался, как должна выглядеть эта разрезанная плоть. Края, должно быть, разошлись. Значит ли это, что рану придется зашивать?.. Адриан на мгновение зажмурился, почувствовав, что эти мысли могут вызвать приступ тошноты даже быстрее, чем кровопотеря и неумолимо холодеющие руки. Нет уж, об этом ему точно сейчас лучше не думать… Когда он ушел с ближайших улиц, а прохожих вокруг стало больше, опасность, что стражники, отставшие от них еще на спуске с холма, смогут его поймать, практически сошла на нет. Адриан перевел дыхание – и осознал, что все это время ноги сами несли его в сторону Старого города и площади Сен-Жан. Впрочем, куда ему еще идти? Хозяйка его дома на Беллькуре, может, и не сообщит в полицию, что ее жилец вернулся под утро раненым – так можно запросто лишиться всех своих жильцов. Но и помочь ему в квартире на Беллькуре тоже будет абсолютно некому… По лестнице, которую он привык каждый день одолевать почти бегом, Адриан поднимался медленно, словно столетний дед. Хотелось опереться на перила, но он вовремя заметил, что вся его правая ладонь в крови. Открывать дверь своим ключом он не решился – Этьен вчера допоздна был на своем банкете в Тринитэ, он, вероятнее всего, все еще спит… – и просто постучал. Утренний свет, сочившийся из маленького, мутного окна под потолком, казался желтым, словно мёд – но этот густой, золотистый свет как-то странно мерцал и расплывался у него перед глазами. Господи, Даре, ну что же вы так долго… За дверью раздались шаги, щелкнул засов. Открывший ему дверь Этьен зевнул, лениво улыбнувшись Адриану. - Что-то вы сегодня рано, де Верни, - заметил он. Адриан покачнулся, привалившись к косяку. В глазах у него потемнело. Последним, что он успел увидеть, прежде чем мир сжался в одну точку и исчез, были глаза Этьена – тёмные, расширенные, полные такого ужаса, какого он у Даре не видел ни разу в жизни.