ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Вплетаясь в ткань судьбы…       Горячей кровью в венах…       По краешку обрыва жизни…       Веди меня, любовь!                                     Natali Well

Империя Халингдао

Год 1636

      Джин осторожно приоткрыл веки. Яркие солнечные лучи проникали сквозь щели, казалось бы, плотно задёрнутых штор из красного бархата, которые, точно стрелы, скользили, искрясь, на золотых узорах ткани, что покрывали стены их тайного будуара, где они встречались вот уже как год, скрываясь от всего мира. Резиденция Этэламарис императорского дома Халингдао находилась в уединённом месте на берегу озера Лакрима, что в переводе означало «слеза». Джин не знал: то ли благодаря его чистейшей воде, отражающей небо, будто жемчужина в изумрудной оправе деревьев, оно получило это название, то ли благодаря легенде, жившей в этих краях, гласящей, что оно образовалось от слёз бога Ивона, который проливал их, пребывая в тоске, потеряв своего любимого.       Джин очень любил это место, потому как оно стало обителью их с Намджуном любви. Оно хранило их тайну, здесь, среди шёпота ветра в зелени листвы и пения многочисленных птиц, они встретились впервые, после того как наследный принц, однажды увидев омегу на площади во время праздника Цумихараи, влюбился в него с первого взгляда. Среди пышного карнавального действа омега, подобный хрупкому цветку, с глазами синими, как море, пленил сердце альфы раз и навсегда.       Теперь Джин принадлежал ему и только ему. Их встречи всегда проходили в тайне, в этом красивом месте, в уединении от любопытных глаз и злых языков. Намджун, будучи наследником престола, не мог открыто посещать дома любви, которых в городе было множество. И поэтому каждый раз Джина к любимому доставляла берлина, которую ему предоставлял принц. Они проводили здесь вместе очень много времени, погружаясь в мир, где царили только их чувства.       Сегодня он должен будет покинуть их обитель любви и вернуться в Дом Цветов, где будет ждать очередной встречи, изнывая в тоске и мечтах.       Но сейчас у него есть ещё несколько часов, когда он будет купаться в любимых объятиях крепких рук принца, чувствовать его вкус на своих губах и тонуть в его карих глазах от любви.       Принц спал. Омега потянулся, прогибаясь в пояснице, в желании пробудить любимого, так, чтобы рука альфы, лежащая на его обнажённом бедре, непроизвольно заскользила по горячей коже. Наследник престола пробубнил что-то невнятное, скользнул ладонью чуть выше и сжал пятерню на упругой ягодице возлюбленного, не открывая глаз, притянул ближе к своему паху.       Омега тут же почувствовал, как чресла принца наливаются желанием от плотного соприкосновения тел. По-прежнему не открывая глаз, ощущая на своем лице горячее дыхание, Намджун поймал губы омеги. Сладко целуя, мычал от удовольствия, после чуть отстранился и открыл глаза, вглядываясь в синюю глубину.       — Доброе утро, мой нежный цветок. Как спалось? — немного охрипшим после сна голосом спросил принц.       Омега смотрел какое-то время робким взглядом, не отвечая. Так, как их учил отосан — учитель в Доме Цветов, обучающий искусству спальных покоев, в чём Джин очень преуспел, — и сейчас всё это использовал с большим мастерством.       — С вами, ваше величество, я всегда сплю как младенец, насытившийся грудным молоком, — наконец ответил омега, в глазах которого заплясали искорки недвусмысленного намёка.       — О нет, я же просил не называть меня так, — Намджун перевернулся на спину и, загребая омегу, уложил на себя. — Я для тебя просто Намджун, — он притянул омегу за затылок ближе, накрывая алый бутон губ своими, после прервался и, тяжело дыша от закипающей в венах страсти, продолжил на выдохе: — Как и ты для меня Джин — мой нежный цветок, а не Сиеджи.       Сиеджи — такое имя получил Джин в Доме Цветов, где каждому омеге присваивалось новое имя, при котором он впоследствии забывал своё собственное. Имя, что предназначено для утех, в последствии сливаясь с ним в одно целое, срастаясь и становясь тем, кого из него готовили долгие годы. Сегодня ему исполнилось семнадцать лет. Пять из которых он обучался в Доме Цветов искусству любви. Его привёл в этот дом его дядя после смерти родителей. Получив вознаграждение, оставил его здесь, дабы тот не умер с голоду, так как они жили бедно, и еще один рот прокормить были не в силах. Оказаться в Доме Цветов было даром судьбы, так как сюда попадали омеги исключительной красоты, которой Джин был наделён с рождения. В этих краях считалось: тот, кто имеет синие глаза, поцелован богом солнца. В эти самые глаза и влюбился молодой принц, наследник престола, взглянув в них лишь единожды.       — С днём рождения, любовь моя! — Намджун прервал жадный поцелуй, провёл большим пальцем по алым губам, придерживая лицо омеги за чётко очерченный угол подбородка и любуясь, как те распухли от поцелуя и стали влажными от его слюны. Чувствовал, как тяжело он дышал, а сердце бешено колотилось. Сокджин прикрыл глаза, утопая в наслаждении, от прикосновений, подобрав под себя колени, сел на пах альфы и запрокинул голову назад. Халат из тонкого белого шёлка распахнулся, оголяя грудь. Мокрый палец, который мгновение назад тонул во рту омеги, прочертил линию по шее вниз до пульсирующей вены над ключицей и скользнул до соска, что выпирал разбухшей коричневой горошиной, требуя ласки. Принц приподнялся, удерживая себя за круглые ягодицы омеги под гладкой тканью, яростно сжимая те. Припал губами к соску, прикусывая нежно и зализывая следом, изнемогая от желания укусить. Съесть. Утонуть в этой страсти, накрывающей его с головой.       Джин стонал, прижимая голову альфы, пропустив тонкие пальцы в длинные распущенные волосы на затылке наследника и ещё больше прогибаясь в пояснице, ёрзал на восставшей плоти. Тем самым доводил до исступления. Кровь, закипая в венах, пульсировала в висках. Альфа, рывком перекатываясь, уложил омегу на спину, подминая под себя. Теперь омега был полностью в его власти, открытый, точно белый цветок лотоса, с широко раздвинутыми ногами. Одним толчком он вошёл, погружаясь в горячее безумие одержимости…

***

      Всё ещё тяжело дыша после безудержного соития, принц поглаживал спину омеги, которого уложил к себе на грудь, обняв одной рукой. Вторую протянул и открыл чёрную шкатулку, что стояла на тумбочке рядом с кроватью. Достал, нащупав в ней, кулон на длинной золотой цепочке.       — Я приготовил для тебя подарок, — он протянул на ладони синий сапфир в виде капли, тонкие золотые сплетения поднимались вверх от основания, создавая подобие цветка, лепестки которого удерживали драгоценный камень внутри. — Его изготовили специально для тебя. Под цвет твоих глаз, мой нежный цветок!       Джин приподнял голову, опираясь ладонью о грудь альфы, и замер, разглядывая это великолепие, лежавшее в ладони наследника, не смея прикоснуться к нему.       — Держи… — Намджун наблюдал за восторженными глазами омеги. — Он твой!       Омега осторожно провёл пальцем по отточенным граням, что сверкали на солнце, чувствуя на ощупь прохладу камня и тончайшие золотые нити, оплетающие его.       — Это, наверное, очень дорого? — заглянул в карие глаза его величества.       — Очень… Но не дороже, чем ты, моя любовь! — наследный принц приподнял голову и, подавшись вперёд, поцеловал того в лоб, притягивая к себе ближе.       — Но Натсуми заберёт его у меня, — бубнил омега куда-то в грудь альфы.       — Пусть только попробует, я и так практически содержу его дом. Так и скажи ему: это мой подарок тебе! Я хочу, чтобы ты носил его не снимая и помнил! Ты мой! И только мой! Никто и никогда не будет обладать тобой! — после этих слов он расправил тонкую цепь и надел кулон на изящную шею омеги. Затем притянул, подтягивая выше, укладывая на себя, чтобы глаза омеги оказались напротив его. — Ты принадлежишь мне! Навсегда! Запомни это!       У Джина кожа покрылась мурашками. Глядя в глаза принца, он понял, насколько тот одержимо влюблён в него.       — Я принадлежу только тебе… Навсегда… — опустив голову на грудь, прижимаясь щекой, прошептал тот, повторяя слова принца.       Намджун приподнял голову, целуя его в макушку, поглаживая по обнажённой спине, чувствуя гладкую кожу под подушечками пальцев и нежность, что разливалась в его душе.

***

      Солнечные блики, словно золотые монеты, рассыпались по пыльной дороге, освещая позолоченные детали кареты. Джин, прикрыв глаза, сидел, облокотившись на мягкое изголовье обитой бархатом берлины, вдыхал аромат летнего дня, пропитанный запахом скошенной травы и терпким благоуханием диких роз, что цвели вдоль аллеи. Сердце его было наполнено грустью, сладкой и щемящей, каждый раз при расставании он испытывал это чувство, как будто от него отрывали частичку его души. В то же самое время его сердце переполнялось благодарностью судьбе и радостью за то, что Намджун любил его с той же страстью и силой, как и он любил его. Сколько пройдёт времени, прежде чем наступит день их встречи вновь?       Колеса тихо поскрипывали, кучер подгонял резвую пару гнедых лошадей. Сзади на приступке стоял соги, который насвистывал какую-то весёлую мелодию. Карета неспешно двигалась по просторной аллее, с одной стороны которой уплывали вдаль нескончаемыми рядами виноградные плантации. Джин смотрел на проплывающие мимо деревья, нащупав на груди под савармом кулон, тот который, только что подарил ему Намджун, потянул за длинную цепочку, достал, удерживая на ладони, и залюбовался. Счастливая улыбка расплылась на его лице, как только вспомнил, какими глазами смотрел на него альфа, когда заявил, что он будет принадлежать только ему.       Вдруг раздался треск, и берлина накренилась на бок. Джин выглянул в окно, осматриваясь и интересуясь, что случилось.       — Господин Сиеджи, вам надо выйти, у нас надломилось колесо, — открыл дверь соги, протянул руку и, поймав ладонь, помог спуститься омеге по ступеньке. — Погуляйте, пока мы будем заниматься ремонтом.       — А как скоро вы справитесь? — спросил Джин кучера, который, потирая лоб, стал осматривать наклонившуюся берлину.       — Не могу точно ничего сказать. Погуляйте, мы вас позовём, как исправим тут всё. Только не отходите далеко, — с беспокойством добавил он.       Омега огляделся по сторонам: недалеко протекала широкая река, что несла свои быстрые воды вдоль всего их пути следования.       — Я спущусь к реке, — указал рукой Джин в сторону синей воды, что проглядывала между деревьев.       — Хорошо, — не поднимая головы, махнул ему, отпустив, соги, полностью погружённый в изучение повреждения кареты.       Петляя между высокими деревьями, он вышел на берег, который небольшим пологим склоном уходил вниз. Спустившись на пару шагов, сел, примяв вокруг себя высокую траву. Приятной прохладой веяло от воды, что искрилась на солнце, переливаясь всевозможными бликами. Лёгкий ветерок трепал его волосы. Он поднял голову, подставляя лицо ласкающим лучам, прикрыв глаза. В голове вновь промелькнули слова Намджуна.       «Ты мой… И только мой!»       Он заулыбался и вновь достал из-под саварма кулон, любуясь подарком принца. Поднял вверх, пропуская сквозь сапфир солнечный свет, крутил, придерживая тонкими пальцами изящный синий цветок.       Как вдруг до его уха донёсся детский плач.       — Что это?! — омега сел, пряча кулон под саварм.       «Мне показалось или кто то плачет?!» — спросил сам себя мысленно, прислушиваясь, затаив дыхание.       Плачь повторился. Плакал ребёнок. Но где?       Джин встал, оглядываясь по сторонам вокруг себя. Никого нет. Только деревья, растущие вдоль дороги, и высокая трава вдоль реки.       Плач доносился именно от неё. Сокджин стал спускаться по пологому склону, раздвигая высокую траву, подходя ближе к воде. Детский плачь был слышен всё громче, уже совсем близко.       — О господи! Что это?!       В воде, запутавшись в осоке, в корзине плакал младенец. Он сучил ножками и ручками и громко голосил. Джин скинул сапоги и спустился в воду, поднимая как можно выше саварм, потянулся и достал корзину. Взобрался назад на то место, где он сидел минуту назад.       — О небесные покровители, чей же ты? — Сокджин заглянул в лицо плачущего младенца. После поднял голову, выпрямляя спину и вытягивая шею, желая увидеть хоть кого-нибудь, кому принадлежал бы малыш. Но вокруг никого. Джин опустил корзину на землю и взял на руки младенца, покачивал, стараясь утихомирить. — Ты, наверное, голодный?! Что же мне с тобой делать? — он крутил головой, вглядываясь вдаль, может, кто-то отзовётся на плач ребенка и появится из ниоткуда. Но вокруг было слышно только мерное журчание в реке и шум листвы где-то в макушках деревьев. И ни души вокруг.       — У меня есть с собой вода сладкая и кусок мягкого сыра, — Джин подхватил корзину и, поднявшись вверх от реки, вернулся к берлине. Слуги, сняв колесо, колдовали над её починкой, не особо обращая внимания на него. Джин, держа младенца одной рукой, а второй открыв дверцу кареты, отыскал на сиденье дорожный сундучок с водой и сыром. Открыв глиняную бутылку зубами, приложил горлышко ко рту малыша и попытался влить ему немного воды. Младенец и вправду хотел пить. Жадно глотая, ухватив маленькими ручками сосуд, пил. Вода проливалась мимо рта, и он немного захлебывался, но, напившись, малыш притих, перестав плакать.       — Интересно, тебе можно сыр? — Джин смотрел в голубые глаза омежки, который его внимательно разглядывал. — Господи, какой ты хорошенький! Поцелован богом солнца, как я!       Он достал сыр, отломил кусочек и разжевал его. После, приблизив малыша, влил ему в рот со своего образовавшуюся кашицу. Тот чуть поморщился, но, причмокивая, проглотил её.       — Ну раз больше ничего нет, придётся есть то, что есть, милый мой! — Джин наблюдал с любовью за милым личиком, как тот, высовывая кончик красного язычка, кушал. Проделал подобное ещё несколько раз, и младенец, по всей видимости, насытившись, уснул.       — Кто он? И чей? И почему в реке? — задавал сам себе вопросы Джин, разглядывая спящего кроху, продолжая покачивать…

***

      — Нет и ещё раз нет! — кричал с возмущением Натсуми, размахивая алыми рукавами, словно пламенем, полыхающим от гнева. — Этот дом — оазис любви, а не приют для бездомных младенцев!       — Я оставлю его себе! — в который раз твердил Сиеджи, держа на руках по-прежнему спящего малыша, чьи пухлые щёчки казались нежными лепестками розы. Его обступили омеги, пытаясь заглянуть в лицо малыша, громко переговариваясь, обсуждали то, как очарователен этот маленький ангел, спустившийся с небес.       — Ты совсем спятил! Дом Цветов — это дом утех, а не богадельня. Кто за ним будет ухаживать?! — владелец обители любви пылал от возмущения, как вулкан, готовый извергнуться. — Надо было оставить его там, где ты его нашёл!       — Но там никого не было, я не мог его там оставить! — продолжал настаивать на своём омега. — Посмотри, какой он красивый! У него глаза как два озера, а губы как алая роза, — Джин с любовью взглянул в лицо маленького омежки.       — Мне абсолютно нет дела до его красоты. Он младенец, ему не место в доме любви. Кто за ним будет присматривать? — повторил вопрос Натсуми, стараясь вразумить своего подопечного.       — Я буду сам за ним ухаживать! — Сиеджи защищался, как будто это было его дитя.       У настоятеля глаза сделались круглыми от удивления, как два блюдца, вытаращенные от такой самоуверенности омеги.       — А когда ты опять отправишься на очередную встречу, на кого ты его оставишь? На меня? — упёр он руки в боки, надувая щёки от злости, как разгневанный бык, готовый к атаке.       — Мне поможет Акира! — Сиеджи взглянул на своего друга и соседа по комнате, зная точно, что тот его поддержит, как верный друг, всегда готовый прийти на помощь. — Правда же? — всё-таки спросил его.       — Да, я помогу, — с уверенностью ответил Акира, наклоняясь всё ниже, в желании получше рассмотреть младенца, заворожённый его красотой.       — А вы все вообще быстро разошлись по своим комнатам! — наконец опомнившись, Натсуми увидел, что все омеги собрались в холле, будто стая птиц, слетевшаяся на водопой, и никто совсем не занят делом. Хоть и время было уже позднее, но у всех были свои обязанности, кроме тех, что встречать и ублажать гостей.       Обитатели Дома Цветов быстро разошлись, повинуясь, так как не смели перечить настоятелю, быть выкинутым на улицу никому не хотелось. Поэтому через минуту холл опустел.       — Дай его мне, я отнесу его и оставлю у чьих-нибудь ворот, — Натсуми протянул руки к ребенку, будто хищник, готовый захватить добычу.       — Нет, — Сиеджи подскочил на ноги, отворачиваясь, прикрывая собой ребёнка, как нечто самое драгоценное. — Если ты его не позволишь оставить мне, я пожалуюсь Намджуну, — как можно тише, чтобы никто не услышал, почти прошипел Джин, стараясь защитить себя и кроху, к которому он уже успел прикипеть всем сердцем.       — Намджуну?! — зло произнёс владелец Дома Цветов, стараясь говорить так же тихо, словно змея, шипящая в траве. — Он для тебя «его величество»! — прошептал сквозь зубы на самое ухо Сокджина, понимая, что он имеет такого покровителя и тот обязательно выполнит всё, что потребует омега. Тем более такую малость, как оставить младенца в обители любви. И тем более понимал, кто ему приносил самый большой доход и из-за кого единственный дом любви, который принадлежит ему, оставался самым процветающим в городе.       — Иди к себе, с глаз моих долой! — махнул устало рукой Натсуми, будто отгонял надоедливую муху. Он понимал, что ему прибавится хлопот с этим младенцем, но противостоять омеге он был не в состоянии. То, с каким упорством Сиеджи настаивал на том, чтобы оставить ребёнка здесь, и то, кто ему покровительствует, иного выбора, как согласиться, ему не оставляли. — Сейчас придут посетители! И чтоб ни звука мне! — помахал он угрожающе пальцем.       Джин присел на свою кровать, покачивая малыша, тихо посапывающего:       — Как же мне тебя назвать? — с любовью разглядывая красивое лицо ребёнка, поправил чёрные, как смоль, короткие локоны, которые лежали полукольцами, и убрал их со лба. — Тэдэо… — он наклонил голову набок, как будто примерял имя, пробуя на вкус его звучание. — Я назову тебя Тэдэо…