ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

Империя Халингдао

Год 1563

      Семнадцать лет пролетели, словно шёлковая лента, развевающаяся на ветру. В роскошном саду Дома Цветов, утопающем в ароматах жасмина и лотоса, неспешно текла жизнь, подчинённая своим законам и правилам. Расположенный в самом сердце блистательной столицы империи Халингдао — Азултар, Дом Цветов сиял подобно драгоценному камню, маня к себе знатных господ и богатых купцов. И немудрено — Дом Цветов славился на весь Азултар наличием самых прекрасных омег во всей империи. Их красота была подобна редкому цветку, распустившемуся в недоступном горном ущелье, и желание обладать ею жгло сердца многих. Но вход в этот рай был доступен только для избранных, только для тех, чьё золото и влияние позволяли вкусить запретный плод. Стены его хранили множество тайн, шёпот шёлковых простыней и невысказанных желаний.       Дом Цветов гудел, точно пчелиный улей. Воздух пропитался волнением и сладковатым ароматом цветочного масла, которым омеги натирали тела перед праздником. Сегодня Азултар жил в ожидании Цумихараи — древнего ритуала, когда грани между миром удовольствий и повседневностью размывались, а улицы города превращались в море цветов и желаний. В этот день каждый дом любви, будь то изысканный «Сад орхидей» или же более фривольный «Виноградник наслаждений», готовился удивить и соблазнить, привлечь к себе внимание самых богатых альф.       Сокджин, облачённый в саварм цвета спелой вишни, расшитый золотыми нитями, с трудом скрывал волнение. За восемнадцать лет, прошедшие с тех пор, как он сам был одним из цветущих «подарков» на Цумихараи, многое изменилось. Он стал хозяином Дома Цветов, заменив на этом посту постаревшего Натсуми. Но волнение, присущее этому дню, осталось.       — Тэдэо! — окликнул он юношу, что нервно теребил бахрому белоснежного халата. — Не сутулься, держи спину прямо! Ты сегодня представляешь наш дом.       Сиеджи отвёл взгляд, с болью сжав кулаки. «Невинность… Кто сможет её оценить на самом деле?» — с горечью подумал он, наблюдая за тем, как Тэдэо послушно выпрямляет спину.       Омега, которого Сокджин подобрал на берегу реки много лет назад, вздрогнул и выпрямился. Красота юноши была поистине ослепительной: фарфоровая кожа, крупные чёрные локоны, и глаза, синие и глубокие, как чистые воды Лакримы. В этом году Тэдэо впервые участвовал в Цумихараи. Он ещё не был с кем-либо из гостей, и его белоснежный саварм с алой вышивкой в виде распустившихся пионов был символом чистоты и невинности.       — Не волнуйся ты так, — подмигнул ему Чимин, расставляя на столе корзины с ярко-красными розами. — Это же просто праздник. Улыбайся и лови глазами самого богатого альфу!       «Лови глазами…» — сердце Сиеджи сжалось от этих слов. Он ненавидел этот праздник, этот аукцион красоты и молодости, где Тэдэо был лишь дорогим товаром. Его любимый мальчик, которого он вырастил сам, как собственного ребёнка.       — Чийоко! — укоризненно проговорил Сокджин. — Займись делом, ты ещё не собрал свою корзину!       Чимин, омега с озорным взглядом зелёных глаз и заразительным смехом, был полной противоположностью застенчивого Тэдэо. Он уже три года как участвовал в Цумихараи, и его корзины всегда были пусты уже через час после начала праздника. Сиеджи знал, что за показным легкомыслием Чимина скрывается трезвый расчёт, присущий ему одному. Он как никто другой знал цену денег, продавая своё тело с юных лет на дорогах империи, где его и встретил Джин.       «Хоть бы нашёлся кто-то, кто увидит в нём не просто красивую игрушку…» — с тоской подумал Сиеджи, вновь бросая взгляд на Тэдэо. — «Кто-то, кто будет заботиться о нём, для кого он не будет просто красивой куклой, созданной для утех…»       — А вот и я! — раздался в холле звонкий голос.       Ли Феликс, известный в Доме Цветов как Фуюми, грациозно вошел в комнату. Его бледная кожа и платиновые волосы делали его похожим на изящную статуэтку. Фуюми не принимал участия в Цумихараи — три года назад его купил влиятельный альфа, и с тех пор омега принимал только его. И поэтому он сегодня останется в Доме и будет ждать очередной оговоренной встречи с ним.       Тэдэо бережно взял белоснежную розу из вазы, поднёс к лицу, вдыхая её тонкий, едва уловимый аромат. Лепестки, как будто выточенные из тончайшего фарфора, казались прозрачными на просвет. Белые розы для Цумихараи выращивали в специальном саду, скрытом от посторонних глаз, и ухаживали за ними с особым трепетом. Они символизировали невинность и чистоту, их аромат обещал сладость первого поцелуя и трепет нетронутых чувств.       Омега аккуратно положил цветок в плетёную корзину, стараясь не вслушиваться в шуточки Чийоко и не помять нежные лепестки. Каждая роза, бережно уложенная им, была безмолвным приглашением, обещанием неизведанных наслаждений, которые он, по традиции, должен был подарить в скором времени кому-то из альф. За все годы обучения в Доме Цветов, отосан научили его искусству любви, раскрыли секреты обольщения, но несмотря на это мысль о Цумихараи вызывала у Тэдэо смутную тревогу. В учебных покоях всё было игрой, красивым танцем, лишённым настоящих чувств. А сегодня… Сегодня начиналась его настоящая жизнь в Доме Цветов, и от этого было немного страшно.       Фуюми, наблюдающий за Тэдэо из-за плеча Сиеджи, тихо подошёл к юноше и нежно сжал его руку.       — Волнуешься? — спросил он, и его голос, нежный, как лепестки сакуры, успокаивал.       Тэдэо поднял глаза на Фуюми. Тот всегда был для него примером — воплощением грации и изящества, недостижимым идеалом омеги.       — Немного, — признался Тэдэо, опуская глаза. — А вдруг… Вдруг меня никто не выберет?       — Глупости, — улыбнулся омега, и его лицо будто осветилось внутренним светом. — Ты прекрасен, Тэдэо. Помни об этом.       Фуюми говорил негромко, но его слова, казалось, разгоняли туман тревоги, что сжимал грудь Тэдэо. Юноша поднял голову, встречаясь с ним взглядом, и в его синих глазах мелькнул огонёк решимости.       Сокджин наблюдал за Фуюми и Тэдэо, пряча тень собственной печали за улыбкой заботливого хозяина. Как бы там ни было, он был ответственен за всех своих омег, волею судеб оказавшихся в этом доме. Цумихараи — праздник любви и надежд — каждый год расцветал в Азултаре, как сад прекрасных цветов, и каждый раз приносил ему острую, как осколок льда, боль.       Каждый раз он ждал его с особым трепетом и страхом, ведь на празднике, как и всегда, должен был появиться император Ким Намджун со своим супругом. Восемнадцать лет назад встреча с Намджуном перевернула жизнь Сокджина. Их роман, вспыхнувший под покровом карнавальной ночи Цумихараи, был подобен сну, слишком прекрасному, чтобы стать реальностью. Но реальность оказалась жестокой — Намджун был альфой, обремененным долгом и обязательствами. Он не мог дать Сокджину ничего, кроме украденных свиданий и тайных писем. А потом, десять лет назад, император женился, выбрав в мужья красивейшего омегу столицы — Ян Чонина, принадлежащего к знатному роду народов дао.       Он снова увидит своего возлюбленного, но рядом с ним будет другой, тот, кому Намджун отдавал свою ласку и нежность на глазах у всего света… Тот, кто носил его фамилию, даже не подозревая о существовании соперника, спрятанного в тени императорского сердца. И каждый раз эта картина разжигала в душе Сокджина смесь сладкой боли и горечи.       В воздухе разлился сладкий аромат роз — знак того, что Цумихараи вот-вот начнётся. Омеги выстроились в ряд, каждый с изящной корзинкой в руках, доверху наполненной бутонами роз. У невинных юношей, подобно Тэдэо, корзинки были полны белоснежных цветов, олицетворяющих чистоту и непорочность. Остальные же омеги держали корзины с алыми розами — символом опыта и готовности доставить удовольствие. Это разделение было не просто традицией — оно служило явным знаком для всех альф, позволяя им сразу понять, кто перед ними. Каждый дом любви сегодня раздавал свои цветы: кто-то предпочитал нежные лилии «Лунного Дворца», кто-то — страстные каллы «Обители страсти». Цветок был как визитная карточка, как знак принадлежности к определённому дому любви.       Сокджин собственноручно подходил к каждому омеге, заправляя цветок за ухо — жест, обладавший в Доме Цветов особым значением. Он закрепил белоснежные бутоны за ухом Тэдэо и ещё одного юноши, впервые ступавших на этот путь, и сердце его сжалось от нежности. Для него этот юноша был почти сыном, невинным и чистым, и Сокджину хотелось уберечь его от жестокости окружающего мира.       — Помни, о чём мы говорили, Тэдэо, — прошептал он, поправляя воротник саварма юноши. — Сегодня особенный день, возможно, ты встретишь свою любовь, но не спеши отдавать своё сердце, в нашем деле проще, когда оно свободно, достаточно того, что альфа будет симпатичен тебе внешне и добр.       Он-то как никто другой знал, что такое любить и знать, что ты всегда будешь на обочине жизни того, кому принадлежишь всей душой, а не только телом. Джин окинул взглядом остальных омег, его голос стал громче, приобретая назидательные нотки:       — Цумихараи — праздник любви, но помните, что ваша красота и нежность — это дар, которым нужно распоряжаться мудро. Сегодня у нас есть возможность показать себя и привлечь ещё больше гостей в наш дом.       И он продолжил вкалывать в волосы остальным и себе в том числе алые розы.       Когда очередь дошла до него самого, Сокджин на миг замер, глядя на своё отражение в зеркале. Годы, казалось, не властны над его красотой — чёрные, как вороново крыло, волосы обрамляли лицо, прекрасное, как у фарфоровой куклы, а синие миндалевидные глаза, обычно сияющие весельем, сегодня были потухшими.       Он взял со столика красную розу, осторожно провёл пальцами по бархатистым лепесткам. Такой же цветок украшал его волосы в день их первой встречи с Намджуном, только белого цвета… С горькой улыбкой Сокджин закрепил розу над ухом, скрывая под маской безразличия бурю эмоций, бушевавшую в его душе, он присоединился к остальным, готовясь к началу праздника, который каждый год приносил ему лишь боль.

***

      В таверне «Айзенши» царили, вопреки своему названию, оглушительный шум и разгульное веселье. Душный воздух, пропитанный ароматами вина, жареного мяса и терпкого табака, вибрировал от гула голосов, взрывов хмельного хохота и звона глиняных кружек. За массивными столами из тёмного дерева, сплошь покрытыми царапинами и пятнами от пролитого вина, толпились компании, жаждущие развлечений. За одним из таких столов, заваленным остатками пиршества, трое молодых альф отмечали знаменательное событие. Сквозь дым от трубок и гомон голосов пробивались их оживлённые разговоры, перекрываемые то бренчанием сямисэна, под который не очень трезвый альфа пытался станцевать на низенькой деревянной платформе, служившей импровизированной сценой. То громким смехом омеги, за ширмой в углу, где пряталась пара влюблённых, укрывшись от посторонних глаз, то пьяной перебранкой, вспыхнувшей у стойки. Расторопные соги в ярких савармах лавировали между гостями, балансируя тяжелыми подносами с едой и напитками. В углу, за столиком, заваленным пустыми тарелками, сидел одинокий альфа, с тоской вглядываясь в дно своей кружки. Его меч с эфесом, потемневшим от времени, лежал рядом, словно безмолвно разделяя печаль хозяина.       — За Чонгука! За нашего героя! — Хван Хёнджин, сверкающий аристократической белизной улыбки, поднял кружку с вином, и остальные последовали его примеру.       — За Чонгука! — вторили друзья, ударяясь кружками.       — Не преувеличивай, Хёнджин, — смущенно пробормотал Чон Чонгук, самый младший из компании. Ему было всего двадцать пять, и он всё ещё не привык к похвалам, особенно после сегодняшней награды.       Сегодняшний день навсегда останется в памяти Чонгука — император лично вручил ему серебряную катану за проявленную доблесть и отвагу. Несколько недель назад на императорский караван напали разбойники, и Чонгук, рискуя собственной жизнью, отбил атаку и спас важный груз — древнюю реликвию, принадлежавшую семье императора.       — Ты заслужил эту награду, Чонгук, — Мин Юнги, сдержанный альфа с чёрными, как смоль, волосами и глазами цвета весеннего неба, положил руку на плечо друга. — Ты был невероятно храбр в тот день, — голос его был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой.       — Да ладно вам, — Чонгук пытался скрыть смущение, — любой на моем месте поступил бы также, это мой долг ковергарда.       — Не скромничай, — Хёнджин подмигнул, откидываясь на спинку лавки, выпил вина, прерывая свою речь, а после продолжил: — Сегодня ты герой, и мы будем праздновать до самого утра! Кстати, ты уже решил, к кому первым делом отправишься на Цумихараи? Говорят, в этом году в Доме Цветов появились новые красавчики!       Хёнджин задумчиво провёл пальцем по краю глиняной кружки. Слова о Доме Цветов вызвали в его памяти образ Фуюми — его нежные черты лица, робкую улыбку, застенчивый румянец на щеках. Сердце сжалось от знакомой боли. Неужели он снова позволяет себе мечтать? Зная, что это всего лишь омега для утех, созданный для мимолетных удовольствий, а он… Хёнджин горько усмехнулся своим мыслям. Нельзя позволить себе привязаться! Мысленно ругал он себя. Любовь — это не позволительная роскошь! Слишком хорошо он знал, как больно падать с небес на землю…       Юнги лишь мрачно усмехнулся. Он предпочитал проводить время в компании одного омеги — Чийоко, чьё имя он тщательно скрывал от друзей. «Если бы вы только знали, как он танцует…» — с грустной нежностью подумал Юнги, вспоминая, как легко и грациозно двигался этот красивый омега под тихую мелодию сямисэна. В последнее время императорская служба отнимала слишком много времени, и Юнги отчаянно скучал по нему.       — Я ещё не думал об этом, — Чонгук отпил вина, его щёки слегка покраснели. — Сначала хочу насладиться карнавалом, увидеть шествие омег… А потом… Кто знает? — он замялся, теребя серебряный кулон на шее — подарок отца. — Честно говоря, эти «дома»… Не понимаю я этого.       Хёнджин поднял брови в удивлении. Для него, как и для многих других альф, посещение домов любви было обычным делом, приятным времяпрепровождением.       — Ты ведь из древнего рода Чон, — протянул он, — у вас там свои традиции, строгие…       Чонгук кивнул, взгляд его стал задумчивым.       — Отец всегда учил меня, что близость — это нечто особенное, а не просто… Сделка. Он говорил, что истинная связь — редкость, и ее нужно заслужить.       — Твой отец — мудрый человек, — тихо произнёс Юнги, и в его голосе прозвучало нескрываемое уважение. — Твой отец был мудрым человеком, — поправил себя он, отставляя опустевшую кружку, вспомнив, что отец Чон Чонгука не так давно покинул этот мир. — Но даже самые мудрые иногда чересчур строги. Ты молод, Чонгук, и ты заслуживаешь награды! Разве не заслужил ты немного удовольствия после сегодняшней схватки, в которой мы остались живы?       — Именно! — Хёнджин наклонился вперёд, его глаза хитро блеснули. — Ты сегодня сражался как тигр, защищая честь Империи! Впрочем, как и мы! — он взглянул на Юнги, вспоминая, в какой они сегодня побывали переделке. — Поверь, даже сам Император не отказался бы от компании прекрасного омеги после такого дня.       Чонгук смущённо кашлянул, теребя кулон на шее. Слова друзей ласкали его самолюбие, но что-то в их рассуждениях резало слух.       — Дело не в награде… — начал было он.       — А в чём же ещё? — не дал договорить Хёнджин. — Неужели ты хочешь сказать, что тебе неинтересны омеги? Не верю! Ты молод, горяч, в твоих жилах кипит огонь! Пора вкусить все радости жизни, Чонгук! И Цумихараи — лучшее место, чтобы начать. Сегодня там будет весь цветник желанных омег.       — Твой отец, конечно, прав, говоря об истинной связи, — в голосе Юнги послышались тёплые нотки, — но до неё ещё нужно дожить! А жизнь слишком коротка, чтобы проводить её взаперти, среди книг и свитков. Открой своё сердце, Чонгук, позволь себе испить чашу любви! Поверь, ничто не сравнится с прикосновением нежных рук, с ароматом распустившихся юных омег…       Хёнджин понимающе кивнул, добавляя с хитрым прищуром:       — И поверь, омеги домов любви знают толк в удовольствиях! Они помогут тебе забыть обо всех тяготах службы и подарят тебе незабываемую ночь.       В воздухе запахло весной и цветами — это ветер, проникнув в таверну, донёс до хмельных компаний ароматы начинающегося праздника, смешав их со звонкой мелодией флейты и дробным боем барабанов, от которых вибрировали стены. Друзья переглянулись — пора было отправляться на главную площадь, где вот-вот должно было начаться шествие омег.

***

      Они вышли из узкого переулка, где резкий запах свежезаваренного чая смешивался с ароматами уличной еды, и оказались на главной улице, утопающей в цветах. Повсюду сновали люди в ярких шёлковых савармах, украшенных вышивкой с изображением распустившихся пионов, извивающихся драконов и причудливых мифических существ. Весёлые голоса радостно переговаривались, создавая атмосферу волнующего ожидания.       Словно по волшебству, вдали зазвучали нежные звуки флейты, предвещая начало праздника. Группа артистов, танцующих под ритмы барабанов, уже заполнила площадь, и их движения привлекали внимание толпы.       Друзья, обходя яркие лавки, где продавали всевозможные украшения и сувениры, почувствовали, как сердце замирает от предвкушения. Теперь уже не оставалось никаких сомнений: сегодня они станут свидетелями чего-то поистине грандиозного.       Кто-то прятал лица под масками демонов тэнгу с длинными носами, кто-то щеголял в забавных головных уборах в виде рыб и птиц, а кто-то и вовсе предпочёл остаться неузнанным, скрывшись под капюшоном плаща. В самом центре площади, окружённое смеющейся толпой, но от того не менее зловещее, возвышалось огромное соломенное чучело. Оно было призвано впитать в себя все грехи и несчастья, накопившиеся за год, и стать жертвой во имя очищения и обновления. Его яркий наряд, сшитый из лоскутков ткани, пестрел всеми цветами радуги, словно вбирая в себя всё тёмное и дурное, а голову венчала высокая шапка из цветов чертополоха и шиповника, похожая на корону из терний.       На главной улице царила атмосфера праздника. Яркие гирлянды, сплетённые из ярких соцветий, свисали с балконов, а в воздухе витали ароматы свежих цветов и сладких угощений. Шествие было действительно величественным: омеги в ярких нарядах, улыбаясь, раздавали цветы альфам, которых с каждым мгновением становилось всё больше.       Вдруг толпа впереди заколыхалась, и по улице прокатился восхищённый вздох. Из-за угла показалась процессия омег в ярких одеждах. Они несли на руках огромные корзины, до краёв наполненные ярко-красными розами. Лепестки цветов были усеяны мельчайшими капельками росы, словно слёзы юных дев, и от этого казалось, что сами цветы светятся изнутри, излучая неземное сияние.       — А вот и Дом Цветов! — прошептал Хёнджин, невольно выпрямляясь и сглатывая комок в горле. Даже он, видавший виды завсегдатай домов любви, не мог скрыть волнения.       Шествие приближалось, и вот уже стали различимы лица прекрасных омег. И тут сердце Юнги замерло, а по спине пробежал неприятный холодок. Среди омег, гордо несущих свои корзины, он увидел его — Чийоко.       Юноша был великолепен. Алый саварм, словно язычок пламени, облегал его стройную фигуру, контрастируя с белоснежной кожей и копной непокорных белых кудрей. Глаза, сияющие изумрудной зеленью, смотрели весело и кокетливо, но на этот раз Юнги показалось, что взгляд Чийоко скользит по толпе, выискивая кого-то. Скользнув мимоходом по его лицу, внезапно его взгляд остановился, и улыбка на лице омеги стала шире, приобретая хищные нотки. Юнги проследил за направлением взгляда и похолодел. Чийоко же, подойдя ближе, протянул из своей корзины алую розу какому-то важному альфе с пузом, обтянутым шёлком, и тот, довольно хмыкнув, наклонился к самому его лицу, шепча что-то на ухо. Юнги видел, как Чийоко расцветает в ответной улыбке, как его маленькие пальцы на миг касаются руки толстяка… Тот же, в свою очередь, не спешил отстраняться, одаривая омегу сальной ухмылкой, полной похоти и обещаний. Смотреть на то, как омега улыбается не ему, а кому-то другому, оказалось неприятно.       Странное чувство, похожее на укус змеи, сжало грудь Юнги. Ему вдруг стало невыносимо душно, словно воздух вокруг превращался в вязкий дым. Внутри всё бушевало и клокотало, но он никак не мог понять, что это за чувство. Ведь он сам не раз говорил друзьям, что омеги дома любви — это всего лишь прекрасные цветы, созданные для украшения жизни, а не для любви. Так отчего же сейчас ему хотелось вырвать Чийоко из этой толпы, закрыть от похотливых взглядов и забрать туда, где их никто не потревожит?       — Испепели меня дракон! — пробурчал Юнги. «Ревность… Неужели это ревность?» — с ужасом подумал он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.       — Ты чего вдруг побледнел? — Хёнджин, заметив перемену в лице друга, с тревогой посмотрел на него. — Плохо себя чувствуешь? Может, в лавку заглянем, воды рисовой выпьешь?       — Нет, всё в порядке, — с трудом выдавил из себя Юнги, стараясь говорить как можно более безразлично.       Он не мог признаться даже самому близкому другу в том, что ревнует омегу из Дома Цветов. Это было бы верхом глупости и слабости. Лучше уж сгореть в огне дракона, чем выставить себя на посмешище!       Тем временем процессия омег двигалась дальше. Хёнджин, проводив их взглядом, облегчённо выдохнул.       — Фух, пронесло! — он усмехнулся и подмигнул ошарашенному Юнги. — Сиеджи, как всегда, привёл на праздник свой лучший товар. Но моего Фуюми среди них нет. Видимо, верно ждёт меня.       Он бросил взгляд на чучело, которое уже начинали обряжать в новые яркие лоскутки, и довольно кивнул.       — Ладно, погуляем ещё немного, а потом я к нему. Сегодня такой праздник — грех не воспользоваться щедростью богини Аматэрасу!       Юнги молча кивнул, борясь с желанием ударить друга по его самодовольной физиономии. «Легко ему говорить — «мой Фуюми». А что мне делать со своей ревностью?» — с горечью подумал он.       Юнги слушал его слова, и грудь сдавила свинцовая тяжесть. Да, Хёнджин мог позволить себе выкупить понравившегося омегу из Дома Цветов, будучи наследником богатейшего рода, и удачно заключённые им торговые сделки сделали его одним из богатейших людей в городе. Он мог подарить Фуюми беззаботную жизнь, полную любви и роскоши. А вот Юнги…       Юнги был разорившимся аристократом, последним представителем некогда знатного рода, утратившего своё богатство ещё во времена его деда. Его отец, пытаясь спасти семью от позора, вложился в рискованное предприятие, но потерпел неудачу. В итоге от былой роскоши остался лишь пустой титул да родовое поместье, которое вот-вот должны были пустить с молотка за долги.       Мысль о том, чтобы выкупить Чийоко, как это сделал Хенджин, сделать его своим, уберечь от похотливых взглядов, была для Юнги не более чем сладкой пыткой. Он не мог позволить себе такой роскоши. Всё, что оставалось Юнги, — красть редкие часы в компании Чийоко, делить его с другими, покупая его тело на несколько ночей, и лелеять в душе горькое осознание собственного бессилия.       Карнавал, подобно яркой реке, нёсся по улицам города, увлекая за собой всё новых участников. На площади, где гордо возвышалось соломенное чучело, собралась внушительная толпа. Люди, смеясь, тянулись к нему, чтобы повязать на его бесформенное тело яркие ленты, на каждой из которых были начертаны слова раскаяния, печали и тайных желаний — дань многовековой традиции.       В это же время, на возвышении, установленном специально для этого праздника, восседал император Ким Намджун. Облачённый в роскошные одежды, расшитые золотом и украшенные драгоценными камнями, он казался неземным существом, сошедшим с древних свитков. Рядом с ним, на не менее пышном троне, сидел его супруг — омега по имени Ким Чонин. Прекрасный, как весеннее цветение, он притягивал к себе взгляды, но стоило кому-то задержать на нём свой взор чуть дольше положенного, как ледяной взгляд императора заставлял потупить глаза.       Однако сейчас сам Намджун, казалось, не замечал никого вокруг. Его взгляд, словно прикованный невидимой нитью, был обращён к подножию чучела. Там, среди других горожан, стоял хозяин Дома Цветов — Сиеджи.       Сердце Намджуна, сжимаемое пламенем страсти, искало в пёстром людском море единственный силуэт — Сиеджи, хозяина Дома Цветов.       Вот уже восемнадцать лет длилась их тайная связь, запретная и обжигающая, как глоток сладкого вина после долгого воздержания. Восемнадцать лет Намджун, скованный долгом и приличиями, был вынужден скрывать свои чувства, а после заключения брака дарить ласки юному Чонину, в то время как душа его жаждала встречи с Джином. Его нежным цветком.       И сейчас, наблюдая за тем, как грациозно двигался Сокджин в толпе, как его пальцы касались алой ленты с написанным на ней грехом, император забыл обо всём. Он не видел ревнивого взгляда Чонина, не замечал косых взглядов придворных — мир сжался до размеров силуэта, завязывающего ленту на соломенную руку чучела.       Джин чувствовал на себе этот взгляд — обжигающий, как прикосновение раскалённого металла. Он прожигал насквозь пёструю толпу, яркие одежды, маски смеха, заставляя сердце биться чаще. Тело отзывалось на него дрожью возбуждения, смешанной с горечью.       Он не смотрел в сторону императорского помоста, нет. Он знал, что стоит ему только мельком направить свой взгляд в ту сторону, и всё — он раствориться в любимых глазах.       А ревность, словно ядовитый змей, обвивала внутренности, сдавливая горло. Он знал, что Намджун его любит, чувствует это каждой клеточкой своего тела, но… Эта проклятая пропасть между ними, этот непробиваемый барьер долга и приличий общества! Хоть и омеги домов любви в городе стали почитаемыми людьми за время правления нынешнего Императора, хоть сегодня на празднике они главные украшения яркого карнавального действа, но они всего лишь омеги для утех…       Карнавальное шествие, словно яркая змея, извиваясь, начало свой путь вокруг чучела. Музыка, смех, звон бубенчиков и гулкий бой барабанов — всё сливалось в единый поток безудержного веселья. Люди в масках кружились в танце, осыпая друг друга лепестками цветов.       Чонгук, увлечённый этим вихрем, едва не налетел на хрупкую фигурку, закутанную в облако белой шёлковой ткани. Юный омега испуганно вскинул на него огромные синие глаза, напоминавшие лепестки незабудок, и сердце Чонгука пропустило удар. На щеках омеги пылал яркий румянец, оттеняя небесную синеву его глаз.       Он робко протянул Чонгуку дрожащую руку, на ладони которой лежала белоснежная роза, ещё не распустившаяся до конца. Её аромат, тонкий и нежный, околдовывал, заставляя забыть обо всём на свете.       — Простите, господин, — прошептал омега, его голос был, на удивление, глубоким и низким. — Возьмите, пожалуйста, это вам.       Чонгук, не в силах оторвать взгляда от этих невероятных глаз цвета весеннего неба, неуверенно взял цветок.       — Как вас зовут? — хрипло спросил он, чувствуя, как странное волнение охватывает его душу.       — Меня зовут Тэдэо, — ещё тише ответил омега, потупив взгляд.       В тот миг, когда их пальцы соприкоснулись, Чонгук понял: он пропал. Этот омега пленил его сердце с первого взгляда.       Чонгук смотрел на удаляющуюся фигурку Тэдэо, пока она не растворилась в пестрой толпе. Сердце его билось где-то в горле, а в голове царил радостный хаос. Он никак не мог поверить, что этот прекрасный, словно фарфоровая статуэтка, омега подарил ему розу, да ещё и смотрел на него с таким нескрываемым интересом.       Чонгук опустил взгляд на цветок в своих руках. Белый. Символ чистоты и невинности. И тут до него дошло: в волосах Тэдэо он заметил точно такую же розу! Неужели это знак, приглашение? Омега Дома Цветов!       «Он выбрал меня», — подумал Чонгук, чувствуя, как волна жара разливается по телу. Этот чудо-омега, этот небесный ангел, подобно аромату цветка, прокрался в его сердце, не спрашивая разрешения. И Чонгук уже знал: он не станет противиться этому чувству.       Чонгук сжал в руке драгоценный цветок, словно боясь, что это видение растворится, как дым. Но аромат розы, тонкий и волнующий, напоминал о реальности встречи. Чонгук понял: с этого дня его жизнь уже не будет прежней. Он пойдёт к Тэдэо, хоть и ни когда не собирался посещать дома подобного рода. И он будет участвовать в торгах, так как омега невинен, об этом говорила белая роза в его волосах…       Шествие, словно река, до этого бурлившая ярким потоком, на миг остановилась. Чучело, олицетворяющее всё дурное и отжившее, снимали с постамента. Вскоре ему предстояло отправиться в последнее путешествие по улицам города, чтобы быть сброшенным в реку — символ очищения и избавления от грехов.       Сиеджи почувствовал, как в груди защемило сердце. Сейчас, пока все отвлеклись, он осмелился бросить украдкой взгляд на императорский помост, и поймал на себе взгляд супруга императора.       Их глаза встретились.       Мир вокруг взорвался болью. Его как будто ударили в самое сердце взглядом, полным такой ледяной ненависти и презрения, что у Сиеджи перехватило дыхание. Он будто оказался в ледяном вакууме, где не осталось ничего, кроме этой всепоглощающей боли. Краски карнавала померкли, музыка превратилась в далекий гул, а радостные крики — в надгробный плач.       «Он всё знает», — эта мысль пронеслась раскалённым лезвием, оставляя после себя кровоточащую рану. Он прочёл это в глазах омеги, сидящего рядом с его Намджуном по праву.       От былой ревности не осталось и следа, её выжгло леденящим ужасом. На смену пришло отчаяние, ледяными щупальцами сжимающее горло, не давая вдохнуть. Что теперь будет? Что ждёт его, когда правда откроется окончательно? Эти вопросы, подобно ударам молота, бились в висках, грозя расколоть череп.       Сиеджи заставил себя выпрямиться, вскинуть подбородок, скрывая за маской безразличия душевную агонию. Оставалось только играть свою роль, до последнего кружиться в этом вихре карнавала, пряча за натянутой улыбкой горечь безысходности…