ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Тёмно-синее небо, усыпанное россыпью мерцающих звёзд, раскинулось над императорской берлиной. Свежий ночной воздух, напоенный ароматами ночных цветов и влажной травы, проникал сквозь полупрозрачные шторы, но не мог прогнать духоту, скопившуюся внутри. Праздник Цумихараи был в самом разгаре, позади яркие огни озаряли небо, музыка и смех доносились даже сюда, но императорская карета уже увозила императорскую чету прочь от шумного веселья.       Мерный топот копыт и звяканье оружия эхом разносились по ночному городу, сопровождая берлину императора по пустынным улицам. Стражи, облачённые в чёрные доспехи, несли свою вахту, освещая путь факелами, отбрасывающими дрожащие тени на стены домов.       Внутри, откинувшись на спинку, сидел император Ким Намджун, казавшийся поглощённым своими мыслями. Он бросил тоскливый взгляд на удаляющийся праздник через окно берлины. Там, среди веселящихся людей, был Джин, его Джин. Мысль о том, что ему пришлось покинуть праздник,  а омега остался на шумных улицах города веселиться, отзывалась тяжестью в груди.       Рядом, на мягких подушках, сидел Чонин. Он не спал, хотя усталость от долгого дня давала о себе знать. Сердце, всё ещё саднящее от ревности, которая острыми когтями впилась в самую душу, теперь билось спокойно. Он видел, как потемнело лицо супруга, когда пришлось покинуть праздник. Видел этот взгляд, которым Намджун провожал прекрасного омегу из Дома Цветов, слышал, как дрогнул его голос, произнося непроизвольно шёпотом имя «Джин».       Чонин знал, что такое быть тенью, знать своё место. Он был супругом императора, но не его любовью. Каждый украдкой брошенный, нежный взгляд Намджуна на этого красивого омегу отзывался в его сердце острой болью.       Хотелось закричать, потребовать объяснений, но Чонин молчал, боясь разрушить хрупкую иллюзию их спокойствия. Он опустил глаза, скрывая за длинными ресницами блеснувшие слёзы. Лунный свет, скользнув по его лицу, выхватил из темноты горькую складку губ.       Берлина плавно покачивалась, убаюкивая их своим размеренным ходом. Всю дорогу они молчали. Вскоре за окнами показались очертания дворцовых стен, а затем и сами ворота, распахнувшиеся перед ними.       — Мы дома, любимый, — тихо произнёс Чонин, замечая, что его слова прозвучали пустым звуком для того, кому они были адресованы. Он поднял глаза, встречаясь с рассеянным взглядом императора.       — Да, — едва слышно прошептал тот в ответ, пряча в глазах расстройство.       И это его «да» Чонина резануло горьким осознанием того, что этот дом никогда не станет для него местом, где живёт любовь…

***

      Небо над столицей едва тронула акварель рассвета, окрашивая черепичные крыши в нежные розово-золотые тона, когда у ворот Дома Цветов остановилось три дангу. Шторы, всё ещё хранящие запах речной воды и ночных благовоний, распахнулись, выпуская наружу омег.       Усталость от бессонной ночи, проведённой в танцах и песнях, читалась в каждом их движении. Шёлковые, красочные савармы слегка помялись, а в волосах, ещё вчера туго стянутых в сложные прически, прятались бутоны увядших роз, словно воспоминания о прошедшем празднике.       Но усталость эта была приятной, очищающей. В глазах омег, обычно манящих томной негой, плясали весёлые искорки. Ещё бы, ведь всего несколько часов назад они, смеясь, провожали по течению реки соломенное чучело — символ всех печалей и невзгод.       Сокджин вдохнул полной грудью свежий утренний воздух. Лёгкая улыбка тронула его губы. Он наблюдал, как остальные, пошатываясь от усталости, всё же стараются сохранить достоинство и грацию, присущую обитателям Дома Цветов.       — Идёмте, мои дорогие, — проговорил он мягко, его голос был тих, но полон какой-то умиротворённой радости. — Надеюсь, нас ждёт горячий чай и возможность разделить друг с другом воспоминания об этой волшебной ночи.       Омеги, переговариваясь шёпотом и тихонько хихикая, последовали за ним. Тяжёлые ворота Дома Цветов, украшенные искусной резьбой с изображением плетистых роз из металла, медленно сомкнулись, скрывая от посторонних глаз усталых, но счастливых обитателей, возвращавшихся с праздника очищения.       В уютной гостиной Дома Цветов, где белые, лёгкие шёлковые занавески нежно рассеивали утренний свет, уже ждал сервированный стол. Заботливые руки старого Кико, соги — души дома, приготовили всё ещё до рассвета: аромат зелёного чая смешивался с запахом свежей выпечки, обещая долгожданный отдых и минуты покоя после бурной ночи. Умопомрачительный запах димсам витал в воздухе, заполняя всё помещение и вызывая дикий аппетит у проголодавшихся омег.       — Устали, птички мои? — приветствовал их Кико с лаской и заботой в голосе, входя в помещение с горячей выпечкой. — Ну, налетайте! Только савармы не запачкайте! — поставил он полный поднос на стол.       Первый, не церемонясь, к подносу бросился Чийоко. Он схватил одну из пышных булочек, с жадностью откусил. Горячий сок брызнул в ладони, но омега лишь зажмурился от удовольствия и, жуя, прошептал:       — Кико, это божественно! В жизни ничего вкуснее не ел! О небесные покровители, это безумно вкусно!       Омеги, сложив в угол пустые корзины, расположились на мягких разноцветных подушках, расстеленных прямо на полу. Щебет возбуждённых голосов, смех и перезвон фарфоровых чашек наполнили комнату, словно ручейки, вновь обретая своё русло после весеннего разлива.       Лишь Тэдэо казался отрешённым от этой безмятежной картины. Он сидел, подобно изящной статуэтке, застывшей в задумчивой позе, не трогая чая и не замечая никого вокруг.       — Как же прекрасно танцевал наш Чийоко! — раздался спокойный, но тёплый голос Сиеджи, входившего в гостиную последним. Он, подняв руки, устало вытянул длинные шпильки и передал в руки встречающего их Акиры, распуская волосы по плечам, вздохнул, вынимая из волос и увядшую розу. Взглянул на омегу. — Твои движения, подобно пламени свечей на воде, притягивали взгляды и завораживали своей красотой.       Чимин зарделся, опустив глаза. Он всегда немного смущался, когда Сиеджи хвалил его, но эти слова были для него дороже любых комплиментов от незнакомых альф. Сиеджи для него был самым близким человеком на этом свете, хоть он и встретил его всего-то пять лет назад. Но эта встреча полностью изменила его жизнь.       — Я лишь хотел передать то чувство очищения, которое даровал нам праздник, — проговорил он полным ртом, принимая из рук Кико чашку чая, не прекращая жевать.       — И тебе это удалось как нельзя лучше, — улыбнулся Сиеджи, занимая своё место во главе стола. — Ты в своём красном саварме был подобен языку пламени, который отгоняет ночных духов и приносит утешение.       Когда Тэдэо, сидевший в самом дальнем углу стола, услышал слова Сиеджи, адресованные Чимину, в его глазах мелькнул огонёк осознанности, словно отблеск далёкой звезды, но тут же погас. Молодой омега оставался погружённым в свои мысли, недоступным для окружающего мира.       Пока уютная атмосфера в Доме Цветов наполнялась тихими разговорами и теплотой, в памяти Чийоко вновь пролетели образы той незабываемой ночи. Поедая ароматные булочки и запивая чаем, он вспомнил, как ему доверили ответственную миссию на празднике Цумихараи — быть солистом в танце, который Дом Цветов представлял императору и его семье.       Каждый дом любви подготовил свои концертные номера для правителя и его окружения. Кто-то пел, кто-то танцевал, были и те, кто читал бейти. Чийоко знал, что это честь — быть выбранным для такой роли, но вместе с тем это была и огромная ответственность.       Когда пришло время танцевать, омега занял своё место на центральной площадке рядом с чучелом, усыпанным цветами. Мерцание тысячи фонарей вокруг создавало атмосферу волшебства. За его спиной, подобно прекрасным теням, выстроились остальные омеги из Дома Цветов, готовые начать танец.       Все, кроме Сиеджи, который, спрятавшись в толпе, наблюдал за императором. Он следил за его реакцией, стараясь уловить малейшие изменения в выражении его лица. Император, как и ожидалось, держал себя безупречно. Никаких эмоций, ни малейшей гримасы, только холодный взгляд, скользящий по площади, словно по карте своего огромного мира.       Пока музыканты готовились, Намджун наклонился к супругу и что-то прошептал ему на ухо. Чонин рассмеялся, его глаза засияли от счастья.       Джин не мог смотреть на эту семейную идиллию, он сжал кулаки, чувствуя, как его сердце разрывается от боли. Ему хотелось умереть, лишь бы не видеть, как его любимый смеётся с другим. Он перевёл взгляд на своих омег, подготовившихся танцевать, пытаясь переключиться, чтобы не чувствовать эту обжигающую душу боль.       Тихо зазвучала музыка, и Чимин начал двигаться. Он был подобен пламени — гибкий, страстный, завораживающий. Каждое его движение было наполнено чувствами и эмоциями, рассказывая историю очищения и надежды. Остальные омеги, словно волны, подхватывали его движения, создавая вокруг него завораживающий водоворот грации и красоты.       Джин понимая, что его омеги способны затмить всех, успокоился и, вновь повернув голову в сторону помоста, поднял глаза. Его всё время тянуло посмотреть туда, где был император его сердца.       Однако взгляд повелителя не был прикован к Чимину. Он скользил по лицам всех омег, словно ища кого-то. Кого-то, кто был ему особенно дорог. Но не найдя Джина, всё же обратил свой взор на танцующих, и в его глазах зажглись искорки восхищения.       Сокджин, следя за его взглядом, вновь сжал кулаки. Он понимал, что император не замечает его среди толпы, что для правителя он стал просто тенью, растворившейся в массе других.       Почему это сейчас так злило его?!       Музыка нарастала, движения становились всё стремительнее, и в какой-то момент Чимин почувствовал, что он больше не просто танцует — он сам стал частью этого танца, частью праздника, частью самой жизни. Он скользил по площадке, как летящая птица, его саварм, расшитый золотом и серебром, струился вокруг него, подобно шёлковому водопаду. Красный цвет его одежды, словно огни, вспыхивал в свете фонарей, а узоры из жемчуга на груди и плечах искрились, словно звёзды.       Остальные омеги из Дома Цветов подхватили его движения, их рукава, словно облака из шёлка, разноцветные, как радуга, взмахивая в такт музыке, создавали завораживающий эффект. Плавные движения их рук и ног были так согласованны, так изысканны, что казалось, они не просто танцуют, а рисуют в воздухе великолепные узоры, сшитые из пластики движений.       Зрители завороженно следили за танцем, пленённые грацией Чимина и слаженностью движений всех участников Дома Цветов. Их взгляды устремились к солисту, словно мотыльки к свету. Он был в центре внимания, в центре вселенной, и в его глазах зажигался неистовый огонь жизни.       В этот момент в толпе, затаив дыхание, за танцем Чийоко наблюдал Мин Юнги, и с каждым его движением, сердце ковергарда императорской гвардии билось всё сильнее, а глаза загорались неистовым желанием. Юнги, словно хищник, прятался в тени, не желая раскрывать своих истинных чувств даже для самого себя. Он стоял, застыв, представлял, что омега танцует только для него, что его движения полны скрытого послания, адресованного лишь ему.       Но альфа понимал, что те чувства, что он сейчас испытывал, наблюдая за омегой, эти желания — всего лишь его фантазии. Он был всего лишь наблюдателем, как и все окружавшие его люди, а Чийоко, погружённый в танец, не замечал его взглядов.       Юнги тяжело вздохнул:       — Испепели меня дракон! — пробормотал, ругая себя и протискиваясь сквозь столпотворение, покинул площадь. Он не мог больше смотреть. Его чувства, взбудораженные танцем омеги, требовали выхода, и он направился назад в таверну «Айзенши» утопить нахлынувшие страсти в вине.       Музыка стихла, танец завершился. Чимин замер, склонив голову, присел в поклоне, скрестив руки на груди. И в этот миг площадь взорвалась овациями. Он чувствовал, как тепло и гордость охватывают его сердце, ведь он не просто танцевал — он прожил этот танец, разделив его с омегами из своего дома, с императором, со всем миром.

***

      Праздничная круговерть Цумихараи с его яркими красками, звонким смехом и ароматами уличной еды только набирала обороты. А для Чонгука всё это перестало существовать, как только он столкнулся с омегой, который так же внезапно растворился в толпе, как и неожиданно появился в его жизни. Он бесцельно плыл в этом безудержном течении праздника, потеряв своих друзей, пребывал в глубине своих мыслей и нахлынувших чувств. Мир сузился до образа Тэдэо: огромных синих глаз, румянца на щеках и белоснежной розы, сжимаемой им в дрожащей руке.       «Голубоглазый ангел», — прошептал про себя Чонгук, поднося к лицу и вдыхая тонкий аромат цветка. Задумался.       «Дом Цветов…»       Он никогда не собирался посещать дома любви. Эти места с их шёлковыми простынями, приглушённым светом и томными вздохами всегда казались ему холодными и бездушными, пропитанными мимолетной похотью, а не настоящими чувствами. Но сейчас его сердце, обычно подобное неприступной крепости, наполнилось теплом, стоило лишь вспомнить эти глаза, глубокие, как синее море, такие чистые и ясные, словно в них отражалось само небо. Они смотрели на него робко и доверчиво, в них читалась не привычная для обитателей любви вызывающая откровенность, а застенчивость и нежность.        «Тэдэо…» — имя омеги звучало подобно мелодии, оставляя после себя сладковато-терпкий привкус и желание услышать его снова из его уст. Всё в нём — взгляд, улыбка, имя — запало в душу Чонгука, оставляя после себя чувство непонятной тоски и нежности.       Чонгук остановился, провёл рукой по волосам, чувствуя, как с каждой минутой нарастает тревога. Мысль о том, что Тэдэо может принадлежать кому-то ещё, обожгла его изнутри подобно пламени.       «Нет, — прошептал он, сжимая кулаки. — Я должен увидеть его снова».       И тут в голове мелькнула недавняя беседа с Хёнджином. Тот взахлёб рассказывал, как, став дайана, выкупил контракт одного прекрасного омеги из Дома Цветов.       «Теперь он принадлежит только мне!», — хвастался тогда Хёнджин.       И в его голове зародилась совсем безумная мысль:       «Он станет дайана этого омеги по имени Тэдэо», — и он, полный решимости, развернулся против течения праздника, пытаясь выбраться из толпы, и отправился на поиски Дома Цветов.

***

      Свежий ночной воздух, проникающий через приоткрытое окно, приятно холодил лицо, когда Сиеджи ступил за порог своих покоев. Праздник, полный смеха, танцев и мерцания фонарей, наконец-то остался позади.       Чаепитие после возвращения домой было коротким. Выпив на скорую руку чай и скушав два пирожка, Сиеджи почувствовал, как усталость, накопленная за день, навалилась на него свинцовой тяжестью. Он отправился в личные покои, мечтая лишь об одном — забыться сном, хоть на несколько часов укрыться от мучительных воспоминаний.       Скинув парадную одежду, тяжёлую от вышивки, Сиеджи уже почти погрузился в блаженную негу, но стоило глазам сомкнуться, как перед внутренним взором возник образ Намджуна, склонившегося к супругу… Сердце омеги сжалось от острого укола ревности.       Затем он вспомнил, как тень разочарования промелькнула на лице императора, когда тот не нашёл его взглядом. Намджун искал его, тосковал по нему, в то время как Чонин одарил его таким ледяным, полным ненависти взглядом. Взглядом, от которого кровь стыла в жилах.       Неужели он настолько опасен?       Страх, холодный и липкий, змеёй обвился вокруг сердца Сиеджи. Ким Чонин не был похож на тех, кто прощает подобные дерзости. Он был подобен тигру, притаившемуся в засаде, — красивому, грациозному, но смертельно опасному…       Мысли, словно испуганные птицы, кружили в голове Джина бешеной каруселью. Взгляд Чонина… Ледяной осколок в сердце, отравленная стрела, оставившая после себя звенящую пустоту. Что он означал? Знал ли Чонин о чувствах своего супруга?       Страх, едкий, липкий, как паутина, опутывал сознание. Сиеджи не был трусом, но от одного воспоминания о глазах супруга Намджуна, сверкающих ледяным огнём, по коже бежали мурашки. В них была лишь холодная ярость и решимость стереть с лица земли любого, кто посмеет бросить тень на его безупречную жизнь с императором.       Сердце Джина разрывалось на части. С одной стороны — сладкая боль от того, что Намджун всё время помнил о нём, искал его взглядом в толпе. С другой — леденящий ужас перед безграничной властью Чонина.       Он чувствовал себя мотыльком, попавшим в паутину к хитрому пауку. Одно неосторожное движение — и всё, конец. Останется лишь бездыханное тело, безмолвная жертва чужой ревности и безграничной власти.       Тут в тишине комнат раздался тихий стук в раздвижную дверь.       — Господин, прошу прощения за беспокойство, — почти беззвучно скользнул в комнату Кико, склонившись в поклоне. — К вам прибыл посетитель. Желает немедленно говорить с вами.       Сиеджи подавил вздох. «В такую рань? Кто бы это мог быть?» Он уже приготовился выслушать череду извинений за несвоевременный визит, но верный соги вместо этого замялся, словно не решаясь продолжать.       — Что-то случилось, Кико? — настороженно спросил Сиеджи, чувствуя, как остатки сна улетучиваются.       — Гость не назвал своего имени, господин, — ответил Кико, избегая взгляда Сиеджи. — Сказал лишь, что речь идёт о деле, не терпящем отлагательств. И… — он запнулся. — У него в руках белая роза.       — Кико, — Сиеджи сел на край постели, прогоняя остатки сна, — проводи гостя в гостиную. Предложи ему напитков, скажи, что я сейчас подойду. И ещё…       — Да, господин? — соги почтительно склонил голову.       — Роза… Она действительно белая?       — Да, господин, — Кико вскинул глаза. — Белая, как первый снег.       Сиеджи кивнул:       — Хорошо. Можешь идти. А ты, — он обратился к аяко, дремавшему в углу комнаты, — помоги мне одеться. И побыстрее.       Когда Сиеджи вышел в гостиную, его взору предстал юноша, озарённый светом льющегося из окна утреннего солнца. Строгая форма ковергарда императорской гвардии, казалось, только подчеркивала его породистую красоту, но даже она не могла скрыть следов волшебной ночи. Чёрные, как вороново крыло, волосы, стянутые в кандзаси, казались ещё темнее в лучах восходящего солнца. Карие глаза, глубокие и задумчивые, словно два омута, были устремлены на изящную фарфоровую чашку с остывшим чаем. Чётко очерченные скулы слегка заострились, а под глазами залегли лёгкие тени. Прямой нос и чувственные губы, тронутые лёгкой улыбкой, — всё в его облике говорило о благородстве.       Чай, заботливо поданный Кико, оставался нетронутым. Альфа, словно позабыв о нём, задумчиво вертел в длинных пальцах поникшую белую розу. Лепестки её, утратившие былую свежесть, печально склонились к столу, словно не смея нарушить своим безмолвным очарованием нежные грёзы прекрасного юноши.       — Доброе утро! С чем пожаловали, господин? — Сиеджи постарался придать своему голосу максимально бесстрастный тон, хотя уголки губ сами собой дрогнули в намёке на улыбку. Белая роза в руках юноши не оставляла сомнений о причине его визита. Что ж, Дом Цветов всегда рад желанным гостям. — Ах, вижу, белая роза… И кто же вам её преподнёс?       Юноша вздрогнул, словно очнувшись от грёз, и поднял на Сиеджи карие глаза, в которых плескалась целая гамма чувств: робость, надежда и безграничная нежность.       — Омеги Дома… То есть, — он запнулся, смутившись под изучающим взглядом Сиеджи, — ваш… Ваш омега дал её мне прошлой ночью…       Сиеджи не смог скрыть удивления. Праздник только отгремел, и чья роза привела его обладателя так быстро в Дом Цветов? Кто тот омега, что так быстро сумел завладеть сердцем этого господина?       Обычно всё было куда более церемониально. Сначала соги доставляли послание и цветок, а уже потом, в назначенное время, гость удостаивал Дом Цветов своим присутствием. Послание, в котором оповещалось от имени господина, что он хотел бы встретиться с омегой из дома любви, пообщаться и выпить чаю.       — И как же зовут этого омегу, вручившего вам розу?       — Тэдэо, — прошептал юноша, и на щеках его заалел румянец. — Он… Прекрасен.       — Ах, Тэдэо… — Сиеджи еле заметно напрягся. Имя омеги отозвалось в его душе лёгкой тревогой. Тэдэо занимал особое место в сердце владельца Дома Цветов. Джин мечтал когда-нибудь отдать его в хорошие, заботливые руки, но… Такое поспешное решение этого красивого ковергарда, миновавшего все церемонии, настораживало.       — И вы, конечно же, знакомы с традициями Дома Цветов? — мягко поинтересовался Сиеджи, внимательно наблюдая за реакцией молодого альфы. — Обычно сначала проводится встреча, чтобы…       Но красивый ковергард императорской гвардии не дал ему договорить, поднялся из-за стола:       — Чон Чонгук, — представился альфа, крепче сжимая в руках белую розу, — я хотел бы стать его дайана, — чуть опустил он голову в поклоне, но не сводил взгляда с хозяина дома.       В карих глазах плескалась такая решимость и глубина чувств, что Сиеджи на мгновение потерял дар речи. Дайана — покровитель, тот, кто выбирает омегу из Дома Цветов своим фаворитом, осыпая его подарками и вниманием. Неужели этот юный воин, с первого взгляда сражённый стрелой Амура, готов на такую ответственность?       — И вы готовы оплатить миаки-зин? — осторожно поинтересовался Сиеджи, присаживаясь на край кресла, держа спину ровно, и скрестил пальцы на коленях. За его бытность в Доме Цветов, это случилось всего два раза, один с ним, когда мияки-зин оплатил Намджун. И совсем недавно выкуп был уплачен за Фуюми.       Джин внимательно разглядывал красивого господина. Юноша явно был влюблён, а искренние чувства ценились в Доме не меньше золота.       — Я готов оплатить столько, сколько вы скажете! — воскликнул молодой ковергард, не задумываясь ни на мгновение. В его голосе слышалась такая страсть и решимость, что любые сомнения Сиеджи в подлинности его намерений развеялись, как дым.       Наследник знатного рода Чон, конечно же, Джин слышал это имя, он явно мог себе это позволить. Но дело было не только в деньгах. Тэдэо нуждался в ком-то особенном, кто смог бы увидеть не только красоту, но и душу омеги. Сиеджи пристально посмотрел в глаза альфы, пытаясь прочесть его мысли, его истинные мотивы.       — Но мияки-зин не даёт вам права обладания без согласия омеги. Вы об этом знаете? И деньги вам никто не вернёт, если он отдаст своё предпочтение другому альфе, который также захочет заплатить выкуп.       Чонгук на мгновение опустил глаза, и тень боли скользнула по его лицу.       — Я знаю, — тихо ответил он, поднимая на Сиеджи взгляд, полный какой-то болезненной решимости. — И я приму любой его выбор. Но я хочу хотя бы попытаться. Хочу показать ему, что мои чувства искренни.       — В таком случае, — кивнул Сиеджи, впечатлённый одновременно и пылкостью, и благородством молодого ковергарда, — оставьте ваш адрес. Мы вышлем вам письмо с указанием суммы миаки-зин и временем церемонии знакомства.       Он сделал паузу, давая господину Чону время осознать всю важность предстоящей встречи.       — После оплаты пройдёт традиционное чаепитие, — продолжил Сиеджи, — на котором будете присутствовать вы, Тэдэо и я. Не более того. Только после этой встречи, когда вы немного узнаете друг друга, Тэдэо сможет принять решение.       Сиеджи внимательно наблюдал за реакцией Чонгука, отмечая про себя, как меняется выражение его лица. Да, этот молодой человек ему определённо понравился. Было в нём что-то невероятно притягательное: страсть, решительность, но в то же время какая-то мальчишеская чистота и искренность в желании обладать Тэдэо. Не просто телом, нет, Сиеджи чутко ощущал это, он жаждал подарить омеге заботу и счастье. А такое встречалось нечасто в этом мире, где желания зачастую были куда более приземлёнными и эгоистичными.       — Благодарю вас, господин Сиеджи, — ковергард поднялся и сдержанно поклонился, — Я буду с нетерпением ждать вашего ответа.       Сиеджи жестом остановил его, прежде чем тот успел покинуть гостиную.       — Кико! — звонко окликнул он, и из-за ширмы, скрывающей дверь в соседнюю комнату, бесшумно возникла фигура пожилого соги в простом, но безупречно чистом хлопковом саварме. — Пергамент, чернила.       Соги, шаркая ногами по отполированному полу, подошёл к столику у окна, где уже были приготовлены письменные принадлежности. Чонгук, замерев на месте, с нескрываемым волнением наблюдал за происходящим.       — Прошу, — Сиеджи жестом указал на разложенный лист пергамента.       Чонгук, чуть помедлив, подошёл ближе к столу и макнул перо в чернила, размашистым почерком вывел адрес:       «Провинция Коюльхосу, поместье Лунлэй».       В каждом росчерке чувствовалась рука воина — сильная, уверенная, привыкшая держать оружие, а не перо.       — Но быстрее всего вы найдёте меня в таверне «Айзенши», там на втором этаже сдают комнаты. Я буду очень ждать, — добавил он, кланяясь.       — Я сообщу вам о дне и времени встречи, — пообещал Сиеджи, пряча записку в складки своего саварма. — До скорой встречи, Чон Чонгук.       Молодой ковергард ещё раз отвесил поклон и, бросив последний взгляд на хозяина Дома Цветов, покинул дом с зарождающейся надеждой в сердце…