ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

Императорский дворец

      Слуги бесшумно расступились, пропуская их во дворец. Чонин, не проронив ни слова, направился в свои покои, бросив полный боли взгляд на удаляющуюся в сторону рабочего кабинета фигуру супруга. Ему не нужно было слов, чтобы понять: император вновь проведёт бессонную ночь, погружённый в государственные дела. А он останется наедине со своей безответной любовью, словно тень, скользящая по золотым стенам дворца, но не находящая в нём тепла.       Время тянулось мучительно медленно, каждую секунду отмеряя ударами сердца, в которых всё больше отдавало глухой, ноющей болью. За окнами притаилась ночь, и лишь одинокая луна заглядывала в комнату, освещая её своим призрачным, холодным светом, таким же холодным, как и чувства императора к нему.       Чонин не спал. Лёжа на роскошном ложе, чувствовал, как холод одиночества пробирается под шелка, сковывая сердце ледяными тисками. Душа болела, разрываясь от невысказанных чувств и горьких обид.       «Неужели он совсем ничего не чувствует? — в мучительном безмолвии шептало сердце. — Неужели я всего лишь тень? Обязательство?»       Воспоминания о первых днях их брака, полные робкой надежды и нежных прикосновений, теперь обжигали, как пламя, оставляя после себя лишь пепел отчаяния.       В памяти всплыла их первая брачная ночь. Тяжелые балдахины из драгоценной парчи, вышитые золотыми нитями, окутывали ложе из чёрного дерева, инкрустированное золотом. Воздух наполнял аромат сандала и нежных лепестков лотоса, плавающих в бронзовых чашах. Стены императорской опочивальни украшали росписи по шёлку, изображающие благоухающие сады и парящих журавлей — символы долголетия и супружеского счастья, казавшиеся сейчас, спустя десять лет, издёвкой.       Нежный шёлк халата, скользящий по его коже, когда Намджун с такой нежностью снял тогда с его плеч… Обжигающая ласка, шёпот признаний, от которого кружилась голова. Казалось, сам воздух был наполнен страстью, а сердце императора билось в унисон с его собственным. Но была ли это истинная страсть, искренняя любовь или же просто игра, искусно сыгранная роль? С каждым днем сомнения всё сильнее заползали в душу Чонина, отравляя её горьким ядом.       Почти перед рассветом двери покоев бесшумно распахнулись. Чонин, поражённый до глубины души, приподнялся на локтях. На пороге стоял Намджун. Он выглядел усталым, тень залегла на его лицо, но глаза… Глаза горели странным огнем. Не говоря ни слова, император, пошатываясь, прошёл в комнату и тяжело опустился на край постели, сел, повернувшись спиной. Склонил голову, опираясь на сцепленные замком руки, и тяжело вздохнул, согнувшись, как будто его что-то мучило.       — Что-то случилось? — Чонин провёл тонкими пальцами вдоль позвоночника, нежно касаясь.       — Не спишь? Ждёшь меня? — голос альфы звучал хрипло.       Сердце Чонина затрепетало. Неужели? Неужели он решил провести эту ночь с ним, разделить с ним ложе не по долгу, а по велению сердца? Робкая надежда вновь, словно росток нежного цветка, пробилась сквозь толщу отчаяния.       Намджун резко развернулся, навалившись на омегу крепким торсом, и губы императора накрыли его в грубом, жадном поцелуе, резком, как удар хлыста. Чонин ощутил резкий привкус вина, ударивший в нос. Император вновь был пьян.       Пальцы Намджуна, запутавшись в шёлке его волос, резко дёрнули, заставляя запрокинуть голову в порыве обжигающей страсти. Это было так непривычно. Омеге показалось, что он не понимает, кого целует, принимая его за кого-то другого…       И в следующую секунду в мутном взгляде императора, затуманенном алкоголем, мелькнуло узнавание, тут же сменившееся пугающей пустотой, подтвердив догадку омеги.        И от этого осознания сердце Чонина сжалось в болезненном спазме, острая боль пронзила его насквозь. Слёзы навернулись на глаза, но он тут же заставил себя сдержаться.       Все его попытки разбудить в супруге желание, овладеть им не увенчались успехом. Плоть императора не желала подниматься. Как бы ни старался Чонин, применяя все известные ему ласки, превозмогая душевную боль отверженного. Всё было тщетно. Его прикосновения, нежные, ласкающие, полные любви, оставались без ответа, словно он касался не живого человека, а бездушной статуи. А ведь он понимал, как нужен им наследник, сын, которого они не могли зачать вот уже десять лет. Десять лет! Десять лет он молил небеса о чуде, о ребёнке, который, быть может, смог бы растопить лёд в сердце императора, подарить им обоим счастье — быть настоящей семьей.       Редкие визиты императора в их общую опочивальню, подобные вспышкам далёкой грозы, всегда заканчивались одинаково: болью и разочарованием. Каждый раз, слыша скольжение дверей, Чонин ожидал с замиранием сердца, что на этот раз всё будет по-другому. Что в глазах императора он увидит не пустоту и равнодушие, а хотя бы тень тепла.       Десять лет он терпел косые взгляды, шепотки за спиной, ядовитые насмешки, которыми его одаривал двор, видя пустоту в колыбели наследника престола. Десять лет он жил с клеймом позора, с тяжестью вины за проступок, которого не совершал. Но чуда не происходило. И с каждым разом надежда угасала, словно огонёк свечи на ветру, оставляя после себя лишь горький дым несбывшихся грёз.       Внезапно Намджун резко оттолкнул Чонина. Не говоря ни слова, поднялся, запахивая на ходу саварм, который так и не снял за всё это время. Хлопнула дверь, а за ней твердая удаляющаяся поступь императора, оставляя Чонина наедине с его болью и отчаянием.       Плотина сдерживаемых чувств рухнула. Рыдания, словно дикий зверь, вырвались наружу, сотрясая всё тело. Чонин уткнулся лицом в подушку, кусая шёлк, пытаясь заглушить вырывающиеся из груди стоны. Слёзы, горячие и солёные, текли по его лицу, пропитывая ткань, словно хотели вытечь до последней капли, унося с собой невыносимую боль…

***

      Джин только проводил красивого, юного ковергарда и вернулся в свою опочивальню. Развязал пояс саварма, желая лишь одного: поскорее нырнуть в шёлк подушек и одеял — как к нему без стука ворвался Акира, привнося с собой ураган эмоций:       — У ворот стоит императорская берлина! — он указывал на распахнутое окно. — Соги сказал, чтобы ты собрался как можно быстрее.       — Что значит быстрее?! — Сокджин всегда тщательно готовился ко встрече с императором. — И с чего это вдруг такая спешка?! — не мог он понять.       — Не знаю, но иди сам спроси его. Он какой-то нервный сегодня.       За Джином всегда приезжал один и тот же соги, вернее два. Ни разу никто его ещё не торопил. И поэтому он отправился разобраться с этим.       Как только он подошёл к берлине, дверь тут же распахнулась, и сильная рука, ухватив его за локоть, в один миг втянула внутрь.       Джин не успел даже опомниться, как его губы оказались захвачены в плен жадным поцелуем. Император сжимал его с какой-то отчаянной силой, словно хотел стереть в порошок все преграды, что разделяли их все эти дни. Джин чувствовал вкус сандала — аромат его тела, такой знакомый и такой чужой одновременно в этом порыве. Аромат власти и тайной муки, которую император, казалось, всегда носил в себе. Но сегодня к нему примешивалось что-то ещё…       Он попытался отстраниться, инстинктивно желая перевести дух, но Намджун лишь сильнее прижал его к себе, не давая ни единого шанса на передышку. Язык императора, горячий и властный, вторгся в его рот, полный подчинения, которое Джин всегда был рад даровать, но… Его тело, привыкшее к ласкам, к нежным, почтительным прикосновениям, напряглось, словно струна под угрозой внезапного рывка. Сердце билось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду.       «Что происходит? Что с тобой?» — единственная мысль пульсировала в голове, пока разум пытался найти объяснение этому безумию.       Праздник Цумихараи, окутанный ароматом цветов и мерцанием тысяч фонарей, не прошёл для Намджуна бесследно. Взгляды, которыми другие альфы одаривали Джина, резали по сердцу императора острее любой катаны. Да, он видел восхищение в глазах брошенных взглядов, когда Джин, словно диковинный цветок, расцвёл в свете луны, затмевая своей красотой всё вокруг. Красотой опасной, пьянящей, подобной отравленному вину. И сегодня император, словно тигр, охраняющий свою добычу, как будто намеревался доказать всем и, прежде всего, себе свою безусловную власть над этим сокровищем.       И пусть Джин принадлежал ему без остатка — тело и душа, каждая капля крови, — что-то всё-таки внутри императора бурлило, подобно вулкану, грозясь вырваться наружу обжигающей лавой. Он всегда желал его с неистовой силой, но сегодня… Сегодня ему хотелось стереть все границы, впечатать образ Джина в самое сердце, слиться с ним воедино.       Отстранившись на мгновение, заглядывая в синие глаза-сапфиры, Намджун прошептал, и голос его, хриплый от желания, прозвучал неожиданно нежно:       — О, небесные покровители, как я соскучился по тебе, нежный мой цветок…       Его губы вновь заскользили по лицу Джина, оставляя на коже обжигающие дорожки поцелуев. Шея, плечи, грудь — император покрывал его тело жадными ласками, словно пытаясь наверстать упущенное время, убедиться в своей исключительной власти над этим совершенством.       Развязанный пояс — и саварм упал к ногам, словно сброшенная змеиная кожа, открывая доступ к желанному телу. Джин терялся в этом вихре ощущений, готовый отдаться во власть момента без остатка, и лишь слабая тревога шевелилась где-то в глубине души — ещё ни разу он не видел императора в опьянении… Опьянении желанием, ревностью, страстью. И ещё ни разу он не приезжал за ним сам.       На минуту прервавшись, он коротко бросил кучеру:       — Гони в Эталамарис! — и вновь притянул Джина к себе.       Дрожащими пальцами император стянул с бёдер Джина шёлковые штаны, отправляя их к саварму, лежащему на полу, и усадил его на мягкое сиденье мчавшейся берлины, напротив себя. Опустившись перед ним на колени, он жадно взял его член в рот, и Джину показалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Ноги сами собой приподнялись, сгибаясь в коленях, а в паху вспыхнул жар, разливаясь по всему телу сладкой дрожью. Это он, Джин, обычно ласкал императора, но никогда наоборот. Незнакомое ощущение опьяняло, подчиняло, заставляло забыть обо всём на свете. Запрокинув голову, Джин вплёл пальцы в волосы правителя, которые сегодня почему-то не были убраны в кандзаси, и отдался во власть нахлынувшего наслаждения.       Сегодня всё было не так, как всегда, и это одновременно волновало и настораживало Джина…

***

      Чонгук, петляя по кривым пустынным улочкам, медленно брёл по городу, возвращаясь в таверну. Лишь где-то вдалеке ещё слышались отголоски музыки и смеха. Мощёные улочки, еще вчера пестрящие яркими шелками одежд, были усыпаны лепестками цветов, обрывками лент. В воздухе витал аромат специй, речной воды и… Роз.       Аромат Дома Цветов.       Сердце Чонгука билось где-то в горле. Он шёл как во сне, образ Тэдэо с его застенчивой улыбкой и синими глазами стоял перед глазами.       Он толкнул скрипучую дверь своей комнаты в таверне «Айзенши» и, устало шагнув через порог, прикрыл её. Упёрся лбом о холодное полотно и закрыл глаза, всё ещё не веря в то, что произошло прошлой ночью. Сердце его переполняло новое неизведанное чувство…       — Где тебя черти носят?! Я тебя жду уже почти час!       Чонгук вздрогнул от голоса, который раздался за его спиной. Он резко обернулся. На его кровати, небрежно закинув ногу на ногу, восседал кэп-гард Чон Хосок. Он напоминал чёрного хищника, изящного и опасного, случайно забредшего в этот бедный закуток. Чёрный шёлковый саварм, расшитый золотом, подчёркивал его подтянутую фигуру. Длинные пальцы, украшенные перстнями с крупными камнями, постукивали по рукояти меча, лежащего рядом. На красивом, с резкими чертами лице играла лёгкая, почти неуловимая улыбка, а глаза… Тёмные, словно бездонные колодцы, смотрели насквозь, проникая в самую душу.       Он всегда появлялся из ниоткуда и, казалось, был вездесущ. Для него не существовало закрытых дверей. Он всегда всё знал. Таинственная фигура, особо приближённая к императору. Поговаривали, что он его правая рука, хотя он был всего-то капитаном императорской гвардии.       Взгляд Хосока, острый, как клинок, скользнул по помятой одежде Чонгука, задержался на его чуть лихорадочно блестевших глазах, уловил едва заметный, но такой знакомый аромат роз, исходящий от него. Уголок губ кэп-гарда чуть дрогнул в понимающей усмешке. Кажется, не он один провёл эту ночь в сладком плену, наслаждаясь прелестями праздника Цумихараи. И судя по пустующим комнатам Юнги и Хенджина, те тоже не теряли времени даром.       — И где, если не секрет, пропали эти двое? — он обвёл взглядом комнату, в которой кроме них двоих никого не было, как будто он надеялся их тут увидеть. — Ах, я знаю, Хван опять увлёкся какой-нибудь прелестницей, а Юнги уснул в обнимку с бутылкой вина? — добавил он как бы между прочим.       Да, ночь определённо удалась. Но сейчас были дела поважнее.       Он одним движением поднялся, придвинул к себе столик, стоявший у стены, и, развернув его, поставил перед Чонгуком. Достал из кармана плотный конверт, запечатанный сургучом, печатью с императорским гербом — летящим ястребом, и положил на столешницу.       — Это письмо, — его голос звучал тихо, но в нём чувствовалась сталь, — нужно доставить в провинцию Лукшадир. Срочно. Срок — три дня. Назад сопроводите одну очень важную персону. Инкогнито. Никто не должен знать о его прибытии. Всё ясно?       Чонгук утвердительно кивнул, пряча глаза под пристальным взглядом капитана императорской гвардии. Сгрёб со стола конверт, ощущая тяжесть сургучной печати. Кэп-гард тут же поднялся, усмехнулся уголком губ, но в тёмных глазах продолжал мерцать огонёк опасности, намекая, что легкомыслие сейчас неуместно.       — Время ценнее золота, Чонгук, — бросил он, уже у двери.       И вышел, бесшумно растворившись в полумраке коридора. Только тихий шелест шёлкового саварма да едва уловимый аромат кассии ещё несколько мгновений витали в воздухе, напоминая о визите капитана.       Эта пряность напоминала о руках, пропитанных восточной магией, обнимая пространство вокруг мягким и обволакивающим шлейфом. Оставляя за собой сладкое послевкусие, с пудровыми, почти мускусными оттенками, напоминающими о тёплых вечерах, наполненных уютом и очарованием. Каждый вдох этого аромата словно приглашал к близости, обволакивая загадочной атмосферой и затягивая в мир сновидений, где царило спокойствие и волшебство, создавая атмосферу интриги и загадки, как и сам незваный гость, оставивший после себя лишь ароматный шлейф воспоминания о своём таинственном визите.       Оставшись в тишине, Чонгук позволил себе глубокий хриплый вздох, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Солнечные лучи уже давно пробивались сквозь щели в ставнях, заливая комнату ярким светом. Должно быть, было ближе к полудню — время, когда город жил своей обычной кипучей жизнью. Но после бессонной ночи, полной волнений и новых ощущений, Чонгук чувствовал себя так, словно время для него остановилось. В глазах кололи песчинки, мысли путались, а голова казалась чужой и тяжёлой.       Он сжал в руке конверт, ощущая под пальцами выпуклость сургучной печати. Словно это был не просто кусок воска, а клеймо, напоминающее о долге, о тайнах, что теперь обременяли его.       Время поджимало, и медлить было нельзя.       — Этсу! — негромко позвал он, подходя к двери, ведущей в соседнюю комнату, где обычно располагался его верный соги.       Тот появился на пороге почти мгновенно, словно ждал приказа. В его тёмных глазах, обрамлённых сетью морщинок, читалось понимание и готовность помочь.       — Мне нужно умыться, — бросил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, подавляя усталость.       Этсу молча кивнул и, не задавая лишних вопросов, принялся за дело. Его движения были отточены годами службы: быстрые, точные, словно у хорошо слаженного механизма.       Чонгук с наслаждением ощутил на лице прикосновение холодной воды. Она обжигала, будоражила, прогоняя остатки сна и заставляя мысли двигаться чётче. Мир вокруг прояснялся.       Пока слуга помогал ему переодеться, Чонгук обдумывал план действий. Первым делом нужно было найти Юнги и Хёнджина.       Взгляд его невольно задержался на Этсу. Тот, казалось, вообще не знал, что такое усталость. Всегда спокойный, собранный, словно непробиваемая стена. Чонгук иногда завидовал этому его умению сохранять хладнокровие в любой ситуации.       Он спустился вниз, в полутёмный зал таверны. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами бесконечного пира: жареного мяса, дешёвого вина и чего-то неуловимо кисловатого, отчего слегка кружилась голова. За столами, заваленными грязной посудой, дремали несколько запоздалых посетителей.       Юнги, как и ожидалось, обнаружился за одним из дальних столов. Он спал, уткнувшись лбом в липкую столешницу, рядом с пустой бутылкой из-под вина.       Чонгук усмехнулся — зрелище было знакомым. Он подошёл к другу и легонько тряхнул его за плечо.       — Юнги, просыпайся. Дела.       Тот что-то невнятно промычал, пытаясь зарыться лицом в рукав.       — Испепели меня дракон… — простонал он, не разлепляя глаз.       — Дракон тебя потом испепелит, да так, что даже золы не останется, — Чонгук повысил голос: — Империя в опасности, а он дрыхнет!       Юнги наконец открыл один глаз — мутный и не выспавшийся. Увидев Чонгука, он откинулся на спинку стула и запрокинул голову, медленно перевёл взгляд в потолок, где по балкам стремительно проскользнул чёрный, как ночь, паук.       — Интересно… — пробормотал он. — А он случаем не из императорской разведки? Выглядит подозрительно. И очень уж напоминает мне Чон Хосока — такой же чёрный и загадочный, — на минуту вырывался из хмельного состояния, осознавая, что кэп-гард вновь нашёл для них опасное и часто почти невыполнимое задание.       Он снова попытался отключиться.       — Не время спать, — Чонгук уже не сдерживал усмешки, наблюдая за другом. — Пошли, приведём тебя в порядок. Дело есть. Важное.       Эти слова возымели почти магическое действие. Юнги открыл глаза и сел прямо, с трудом фокусируя взгляд.       — Знаю, знаю… Империя в опасности, — бормотал он, пытаясь прийти в себя.       В этот момент подоспел и Этсу.       — Позаботься о нём, — кивнул Чонгук на друга.       Верный соги, словно фокусник, уже держал наготове чашку с каким-то тонизирующим отваром. Не прошло и десяти минут, как Юнги, пусть и пошатываясь, но уже сам стоял на ногах. Глаза его проснулись, спина выпрямилась. Правда, стоило ему открыть рот, как становилось понятно, что до полного пробуждения ещё далеко.       — Империя в опасности, а мы уставшие, — шумно выдохнул он. — Но как всегда к вашим услугам… — пробормотал, пытаясь изобразить глубокий поклон, и чуть не свалился навзничь. — Надеюсь когда-нибудь заполучить в награду от императора поместье с чайными плантациями или в крайнем случае с рисовыми полями, — продолжал бубнить, едва удерживая равновесие.       Чонгук, предвидя падение друга, вовремя подхватил его за локоть, усмехаясь:       — Тише, тише, мечтатель. Пойдём, долг зовет! И кто знает, быть может, на сей раз императорская щедрость нас приятно удивит.       Пока Чонгук расплачивался с хозяином таверны и продлевал их аренду, из-за плотно закрытой двери в одной из комнат доносились не самые приличные выражения на языке ковергардов. Холодный душ, которым услужливый соги Чонгука пытался привести Юнги в чувства, явно не способствовал душевному равновесию последнего.       — Тысяча демонов! Да этот ледник холоднее сердца Чийоко! — вопил Юнги, стоя в тазу, отчаянно пытался увернуться от ледяных струй, которыми его обкатывал Этсу из кувшина.       Чонгук, невольно услышав эти вопли и прекрасно зная нежное отношение Юнги к одному из обитателей «Дома Цветов», тихонько рассмеялся. Как бы он ни пытался скрывать это, друзья всё равно были в курсе его сердечных ран. В пьяном бреду с его уст часто слетало это имя, и напивался он, по всей видимости, только из-за него.       И сейчас бодрость в голосе друга не могла не радовать — похоже, сонливость как рукой сняло.       — Поторопись, соня! — крикнул он в щель двери. — Нас ждут великие дела, а ты всё с водными духами борешься!

***

      Через две четверти часа, петляя по узким улочкам, они добрались до «Дома Цветов». Им надо было достать Хёнджина, а он точно должен быть именно здесь.       Кони, разгорячённые быстрой скачкой, нетерпеливо били копытами по мостовой. Юнги, всё ещё пыхтящий от несправедливости водных процедур, спрыгнул на землю первым. Не дожидаясь, пока Чонгук спешится и бросит поводья Этсу, он направился к массивным железным дверям, увитым коваными розами.       — Хёнджин! — заорал он, колотя кулаком по металлу.       В ответ раздались лишь приглушённые звуки музыки. Обитатели «Дома Цветов», привыкшие к внезапным визитам гостей, почему-то не спешили реагировать на шум.       — Хватит ломиться, как бандит с большой дороги! — Чонгук наконец подошёл к другу и легонько отодвинул его от двери. — Сейчас откроют.       Он дважды, с размеренным стуком постучал в дверь. Послышались торопливые шаги, загремел засов, и в проеме показался…       Чонгук обомлел, встретившись с синими глазами омеги.       Тэдэо…       Альфа, позабыв, зачем пришёл, утонул в этой манящей синей бездне. Сердце, пропустившее удар, гулко забилось в груди, а мысли, словно испуганные птицы, разлетелись в разные стороны.       Тэдэо, также не ожидавший увидеть на пороге статного ковергарда в полном обмундировании, застыл на месте, не в силах отвести взгляд. Всю ночь образ красивого и властного альфы не покидал его мысли, не давая покоя ни телу, ни душе. И вот он стоит во плоти, в двух шагах от него…       На несколько мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь шумом города и нетерпеливым перестуком копыт лошадей.       Юнги, до этого момента с энтузиазмом пытавшийся выбить плечом дверь, затих, наблюдая за разыгравшейся сценой. Его брови удивлённо поползли вверх, а на губах появилась ехидная ухмылка. Он не мог припомнить, чтобы Чонгук, всегда невозмутимый и сосредоточенный, терял дар речи при виде кого-либо.       «Ну и дела, — подумал Юнги, пряча улыбку в кулак. — Похоже, наш бравый вояка попал в сети очарования этого красивого, юного омеги с первого взгляда».       Не желая мешать внезапно вспыхнувшим чувствам, но и уходить, оставив друга в плену неведомых чар, он тоже не собирался, всё же решил немного подыграть ситуации:       — Кхм, кхм, — прокашлялся он нарочито громко, привлекая к себе внимание. — Не помешаю ли я… Беседе? Мы, конечно, можем и позже зайти, если у Хёнджина срочные дела… Личного характера… — обратился он больше к другу, чем к омеге, по-хозяйски открывшему дверь.       От слов Юнги Чонгук вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и сделал шаг назад, отрываясь от синих глаз. Щёки его, к нескрываемому удовольствию наблюдателя, покрылись лёгким румянцем.       В это время звонкий, как хрустальный колокольчик, голос раздался из глубины двора заведения:       — Тэдэо! Кто это там?       Юнги вздрогнул, узнав знакомые интонации. Из-за плеча юного омеги показалась стройная фигура Чийоко. Длинные, белые, словно лунный свет, кудри обрамляли нежное лицо, а зелёные, как весенняя листва, глаза, встретившись с взглядом альфы, вспыхнули узнаванием.       Ковергарда накрыла волна воспоминаний, сладких и горьких одновременно. Голос его, ещё секунду назад звучавший насмешливо, стал ниже, приобрёл хрипловатую глубину, словно отражая внезапный вихрь желания, пробуждённого появлением Чийоко:       — Позови Хёнджина. Скажи, друзья его ждут.       Омега, одарив Юнги надменным, игривым взглядом, тронувшим уголки губ лёгкой улыбкой, вальяжной походкой проплыл в глубь двора. Каждый шаг его был подобен танцу, манящему и обещающему наслаждение, а шёлковая ткань, облегающая округлые ягодицы, подчеркивала каждое соблазнительное движение.       Юнги невольно сглотнул скопившуюся слюну, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Перед его глазами, затмевая реальность, вспыхнули воспоминания — яркие, обжигающие, как прикосновение раскалённого металла к коже. Он вновь увидел эту манящую округлость, но уже не скрытую под слоями ткани, а обнажённую, податливую…       Волна жара окатила тело, концентрируясь где-то внизу живота, болезненно сладко сжимаясь. Юнги невольно сжал кулаки, пытаясь удержать самообладание, но перед внутренним взором уже плыл шёлк кожи Чийоко, такой нежной и гладкой под пальцами. Он помнил, как она горела под его прикосновениями, становясь горячее с каждым поглаживанием.       Юнги словно вновь ощутил податливую упругость бёдер под своими ладонями, сладкую истому чужого тела, отвечающего на его ласки. Вкус воспоминаний опьянял сильнее любого вина, дразня, искушая, разжигая пожар в крови, который не могла потушить даже ледяная маска безразличия, которую он сейчас пытался сохранять.       Тэдэо всё это время стоял в ступоре, заворожённо и скромно вглядываясь в красивого ковергарда. В памяти вспыхнули яркие огни праздника, опьяняющий аромат ночных цветов и чувство нереальности происходящего, когда он, робея, протянул розу этому незнакомому, но такому притягательному альфе.       «Неужели он вспомнил? Неужели пришел за мной?» — мысли вихрем проносились в голове, путались, не давая сосредоточиться. Волнение захлестнуло с головой, вызывая дрожь в коленях.       Он не знал его имени, не знал, кто этот загадочный господин, вдруг оказавшийся на пороге их заведения, и его мысли метались, словно птички в клетке, не в силах найти выхода. Сердце стучало глухо и ритмично, словно предвестник чего-то важного, что должно было произойти.       Чонгук с его лучезарной улыбкой и сильным, уверенным взглядом притягивал к себе. Тэдэо ощущал, как разгорается пожар в его груди, создавая внутреннее напряжение, от которого не хотелось избавиться. Восхитительное, доселе незнакомое чувство обволакивало всё его тело, ему казалось, что он стоит на краю пропасти, готовый сделать шаг в неизвестность.       Внезапно тишину нарушил резкий окрик, разорвав хрупкую нить момента:       — Тэдэо! Марш в дом!       Юноша вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Голос Акиры всегда внушал трепет и послушание. Опустив голову, Тэдэо бросил последний робкий взгляд на застывшего на пороге альфу и поспешил скрыться за дверью.       Появление Акиры в дверном проёме, будто ушат холодной воды, отрезвило Чонгука. Он резко вспомнил:       «Письмо! Мы же уезжаем!»       Они покидали город на несколько дней, а ему нужно было дождаться весточки из Дома Цветов — уведомления о назначенной встрече.       Он повернулся к старшему омеге:       — Прошу прощения за беспокойство. Я хотел бы переговорить с хозяином.       — К сожалению, господина Сиеджи сейчас нет, — с лёгким сожалением ответил тот. — Могу я узнать, по какому вопросу?       — Я жду уведомления о встрече с вашим омегой, — Чонгук слегка замялся, не зная, как точнее выразить свою мысль. — Дело в том, что меня не будет в городе некоторое время. И мне бы очень не хотелось пропустить… — он запнулся. — Уведомление.       Чонгук прекрасно понимал, что на такого красивого омегу, как Тэдэо, наверняка найдутся и другие претенденты на место дайана.       — Я передам вашу просьбу Сиеджи, — успокаивающе произнёс Акира, видя волнение привлекательного альфы. — Но мне нужно знать, как к вам обращаться?       Тэдэо в это время застыл у входа в дом, тело словно налилось свинцом, приковывая к дверному проему. Голоса звучали словно издалека, сквозь плотную пелену, застилавшую сознание. Он слышал, как Чонгук что-то говорил, но слова рассыпались, не складываясь в осмысленные фразы. Лишь одна:        — Чон Чонгук! — этот голос, глубокий и чистый, прозвучал так близко, словно альфа обращался лично к нему. Тэдэо затаил дыхание, боясь пошевелиться.       «Чон Чонгук», — бесконечно долго звучало в его голове, перемешиваясь с бешеным стуком сердца, превращаясь в волшебное заклинание, способное изменить всю его жизнь.       Внезапно шторы на одном из окон второго этажа, которое выходило прямо на улицу, распахнулись, и на балкон, небрежно поправляя на ходу распахнутый саварм, вышел Хван Хёнджин. Чёрные, как смоль, волосы, собранные наспех в небрежный пучок, выбились из причёски, и несколько шелковистых прядей обрамляли лицо, делая его ещё более притягательным. Пухлые губы тронула ленивая улыбка, а в тёмных глазах, смотрящих на мир с высоты, плескалась тёплая волна нежности и уверенность в собственной неотразимости.       — Что за шум, а драки нет? — голос его, обычно бархатный и обволакивающий, прозвучал хрипло, выдавая недавнюю близость.       Заметив друзей, Хёнджин, не скрывая тёплой улыбки, грациозно перемахнул через перила балкона, словно хищная птица, решившая сменить место своего насеста.       — Приветствую вас, господа! Неужели империя вновь нуждается в наших услугах? — в голосе слышалась легкая ирония. — И вы ради спасения мира готовы вытащить меня из постели в столь ранний… Или поздний час? — он не мог сориентироваться по времени.       — Да, друг мой, дела государственной важности, — кивнул Чонгук, бросая понимающий взгляд на окна второго этажа. — Прости, что помешали тебе… Наслаждаться обществом прелестного создания.       Хёнджин на миг опустил глаза, и тень мелькнула на его лице. Было в этой тени что-то неуловимое, какая-то горечь, спрятанная за маской ироничной неприступности.       — О, не стоит извинений, — Хёнджин вздохнул, возвращая на лицо привычную маску беззаботного сердцееда. — Каждый сам выбирает, в каких цепях танцевать.       Рядом с Чонгуком, молча наблюдая за этой сценой, стоял Мин Юнги и камердинер Хёнджина — Сатоми. Он как всегда прибыл верхом на вороном коне хозяина, за седлом которого был закреплён увесистый ларец, обитый сталью. Внутри, на бархатных подушках, покоились боевые доспехи Хвана. Конь, казалось, привык к подобным рейдам — он терпеливо ждал, пока Сатоми, ловко орудуя ремнями и пряжками, облачил Хёнджина в военную амуницию.       — А что это было? — тихо спросил Юнги, кивнув в сторону дома, где скрылся Тэдэо. Намекая на разговор его со старшим омегой, который уже успел закрыть железные ворота, увитые плетистыми коваными розами, понимая, что шумные воители вскоре уберутся с их тихой улицы.       Чонгук вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и перевёл взгляд на друга, но промолчал. Лицо его оставалось непроницаемым, словно маска, скрывающая бурю эмоций, бушевавшую в его душе. Образ Тэдэо, робкого и прекрасного, с глазами, полными невысказанных чувств, застыл перед его мысленным взором. Резко развернувшись, он лихо запрыгнул на коня, готового сорваться с места по первому приказу хозяина.       Юнги, наблюдая за другом, едва заметно усмехнулся. «Чонгук попал в сладкие сети, подобно мне», — подумал он, вспоминая озорной блеск в глазах своего неугомонного Чийоко. Хёнджин же, казалось, совсем не думал о предстоящем задании. Его взгляд, полный нежности, был устремлён куда-то вдаль, туда, где в уютной постельке его дожидался нежный и чувственный Фуюми. Он ещё раз бросил взгляд на окно, словно надеясь увидеть там силуэт омеги.       — Поехали уже, — нетерпеливо пробурчал Юнги, — нас ждут дела поважнее романтических вздохов.       Хёнджин кивнул, словно очнувшись от грёз, и друзья, обменявшись быстрыми, многозначительными взглядами, последовали примеру Чонгука.       Копыта лошадей звонко застучали по мостовой, поднимая в воздух облачка пыли, пронзительно пахнущей сухой травой и летним зноем. Улицы Азултара, ещё недавно казавшиеся такими приветливыми и беззаботными, теперь, словно по волшебству, приобрели тревожную отрешённость.       Друзья, не обмолвившись ни единым словом, мчались вперёд, позволив ветру уносить прочь все сомнения и тревоги. Сердца их били в унисон, предчувствуя близость опасности, но в то же время жаждая испытаний, способных проверить их силу, верность и дружбу. Каждый из них уносил в своём сердце образ омеги, пленившего его душу, — образ, ради которого они были готовы бросить вызов самой судьбе…