ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Утро в величественном дворце, скрытом под защитным покрывалом деревьев, наполнило залы светом. Лучи солнца пробивались сквозь тонкие шторы, словно золотые нити, оживляя расшитые цветами ткани и отбрасывая витиеватые тени на дорогое убранство гостиной. Через распахнутые окна щебет утренних птиц наполнял пространство, однако в сердце молодого омеги царила темнота.       Ким Чонин сидел за длинным, покрытым бархатом столом, уставленным изысканными яствами: свежими фруктами, ароматным рисом с пряностями и мясом, выпечкой и сладостями. Но, несмотря на все эти соблазны, у него не было аппетита. Его взгляд безжизненно блуждал по блюдам, расставленным на столе, а мысли, терзающие его душу, снова возвращались к прошлой ночи.       Император отсутствовал за столом. Не было известно, чем был занят он в эту раннюю пору. В надежде увидеть его, Чонин пришёл на завтрак, так и не сомкнув глаз, после того как Намджун покинул его в предрассветной тишине.       Звуки приготовления пищи, шорох слуг в коридоре и приглушённые их разговоры казались далёкими по сравнению с его внутренним смятением. Каждая ложка риса, которую он пытался проглотить, застревала в горле вместе с комом, который образовывался из-за сдерживаемых слёз.       Глядя в окно, Чонин видел, как утренние лучи золотят горизонт, но ясность утра не могла развеять тьму, охватившую его сердце. Линия, разделяющая его с супругом, становилась всё ощутимее.       Почему он, сидя за столом, чувствует себя одиноким, несмотря на всю роскошь вокруг?       Он прислушивался в надежде услышать знакомую поступь, но в комнате стояла тишина, лишь эхо шагов слуг нарушало её. Чонин глубоко вздохнул, отложив столовый прибор в сторону.       Надежда на то, что его супруг придёт разделить прекрасное утро и заполнит ту пустоту в его сердце, которая с каждым мгновением становилась всё более ощутимой, таяла с каждой минутой.       Чонин вздрогнул, услышав шаги, пробуждающие тихую тишину утреннего покоя. Сердце его забилось быстрее — в нём снова появилась надежда. Он повернул голову к двери, ожидая увидеть знакомый силуэт супруга с лёгкой улыбкой на губах, готового разделить завтрак и успокоить его измученную душу.       Но открывшаяся дверь привела его к разочарованию. В комнату вошёл Сынмин, младший брат императора. Он был немного ниже своего старшего брата и уже в плечах, но в нём чувствовалась уверенность и некая едва уловимая опасность, которая наталкивала на мысли о том, что жизнь во дворце полна неожиданных поворотов. Его чёрные длинные волосы, слегка вьющиеся, были аккуратно собраны кандзаси, что придавало ему особый момент изящества. Черты его лица были резкими и выразительными, а глаза, тёмные, как ночь, излучали ум и проницательность. Он был действительно красив, совсем не похож на брата, обладал своей собственной, отличительной красотой, что выделяла его среди других.       — Опять в гордом одиночестве?! — произнёс брат Намджуна, его голос резонировал в тишине. Он обратил внимание на стол с яствами, некоторые из которых оставались нетронутыми. — Ты ничего не съел!       Чонин поёжился под пристальным взглядом альфы и попытался улыбнуться, но это было тяжело. Вместо этого он лишь пожал плечами, его взгляд снова упал на тарелку.       — Император занят делами государства, — через некоторое время произнёс он тихо, словно боялся, что голос выдаст его чувства и они станут ещё более осязаемыми.       Сынмин занял место напротив, и между ними возникла неловкая пауза. Он, казалось, чувствовал напряжение в воздухе, которое явно витало вокруг омеги. Что-то в его глазах смягчилось, когда он посмотрел на Чонина, от его взгляда не могло ускользнуть то, как тот выглядел в этот момент — печальный, уязвимый, но в то же время изящный и притягательный, как никогда прежде.       — Ну, если поездка в Этэламарис — это дела государственные, то да, он действительно очень занят, — не двусмысленно намекнул он, углубляясь в собственные мысли о том, как ему хотелось бы, чтобы Чонин обратил на него больше внимания. Эта мысль вызывала в нём не только вожделение, но и искреннее желание защитить и поддержать омегу. Он знал, что брат влюблён в омегу из Дома Цветов и совершенно равнодушен к супругу.       «Этэламарис…» — пронеслось в голове Чонина, и эта мысль больно резануло сердце.       Сынмин скользил по лицу Чонина любящим взглядом, его сердце колотилось от подавленной страсти. Он влюбился в него с первого взгляда, ещё тогда, десять лет назад, когда омега прибыл на церемонию знакомства с будущим супругом.       — Тебе надо что-нибудь съесть, — пододвинул он к нему ближе тарелку с рисом.       Чонин не стал отвечать; его горло вновь сжалось, и он всё больше ощущал себя в ловушке своих собственных эмоций. Он яростно боролся с выступившими слезами.       «Значит, опять Этэламарис…» — одна и та же мысль билась в его голове.       — А когда он туда поехал? — Чонин с трудом выговорил слова, задавая терзающий его вопрос.       — Утром, едва солнце взошло, — Сынмин разглядывал красивое лицо омеги, видел, как пробежала тень по тому и заблестели его небесно-голубые глаза.       «Значит, практически сразу, как покинул супружеские покои… Оставил меня, своего супруга, и поехал к нему… К этому омеге из Дома Цветов…» — сердце Чонина сжалось от нестерпимой боли.       Принц осознавал, как сильно его притяжение к человеку, сидящему напротив. Не зная, что сказать, он просто отвернулся, глубоко вздыхая, чтобы успокоить бьющееся сердце. Ему хотелось обнять его и прогнать все его печали, подарить тепло своей любви. Но омега принадлежал не ему, а он всем сердцем желал именно этого.       Почему всё самое лучшее всегда принадлежит его старшему брату?!       Будь то корона империи или самые красивые омеги… Всё доставалось ему по праву рождения! И всё это так не ценится им!       Чонин, не в силах больше сдерживать нахлынувшие эмоции, резко поднялся из-за стола. Он едва подавил всхлип, когда отрывисто произнёс:       — Простите, я… — он не смог договорить, лишь глубоко поклонился, как и полагалось по этикету. Сердце омеги разрывалось от боли, каждая клеточка его существа кричала от несправедливости.       Он чувствовал, как слёзы наливаются в глазах, но сдерживал их с неимоверным усилием. Он не имел права плакать при принце. Это было неприемлемо, это было непозволительно.       Чонин быстро отступил от стола и покинул гостиную, его тело трепетало от сдерживаемых слёз и чувства безысходности. Он чувствовал себя запертым в золотой клетке своей жизни, где ему не разрешалось даже плакать от боли.       Ему хотелось кричать, хотелось разбить всё вокруг вдребезги. Он хотел убежать от этого несправедливого мира, где любовь была запретным плодом, а его сердце было зажато оковами обязанностей.       Он покинул гостевую тихо, покорно, как и полагалось ему по статусу и положению. Пытаясь поскорее спрятаться в глубине своего закрытого мира, там, где царили пустота и едкий привкус несбывшихся мечт.       Сынмин проводил его взглядом, полным понимания и любви, но в глубине его глаз таилась буря эмоций. Как только за Чонином закрылась дверь, он резко поднялся из-за стола и, схватившись за бокал из тончайшего хрусталя, с силой швырнул его об стену.       Тот разлетелся на тысячи осколков, отлетевших от стены, словно град мелких хрусталиков. Желваки заиграли на его скулах, а глаза налились ненавистным блеском.       — Почему?! — прорычал он, не в силах больше сдерживаться. — Почему именно мой брат?!       «Будь я императором, Чонин был бы мой, я бы его на руках носил! Я бы наполнил его жизнь счастьем!» — мысли, перебивая одна другую, бились в его голове, точно бушующие волны, ударяясь о скалы.       Он был зол. Зол на судьбу, которая словно издевалась над ним, отбирая всё самое дорогое.       Он хотел защитить Чонина, но не мог этого сделать. Он хотел подарить ему всю свою любовь, но не мог.       Всё, что он мог, — это сидеть в своей золотой клетке и наблюдать, как его брат своим равнодушием разрушает жизнь омеги, который был должен принадлежать ему…

***

      Намджун проснулся на рассвете, ощущая тепло любимого, спящего в его объятиях. Его дыхание было ровным. Он провёл рукой по мягким волосам Джина, шепнув:       — Ты прекрасен, мой нежный цветок, — и поцеловал его в лоб.       Джин едва услышал его слова, но улыбнулся во сне, прижимаясь к груди Намджуна щекой, заёрзал, устраиваясь поудобнее.       Прошлый день был насыщен событиями: праздник Цумихараи, а затем внезапный приезд императора. Целый день они занимались любовью, Джин тонул в объятиях альфы, чувствуя и не совсем понимая сжигающую страсть, с которой его любил сегодня правитель. К вечеру Джин чувствовал себя уставшим, счастливым и немного испуганным. С этим чувством и провалился в сон.       Намджун лежал, прижимаясь губами к макушке омеги, вдыхал его аромат, жадно втягивая носом, пытаясь разобраться в своих чувствах. Почему вчера он, наплевав на всё, примчался к Дому Цветов и забрал омегу самолично, чего он никогда не позволял себе? Они встречались уже восемнадцать лет и всегда тайно, только в обители их любви в резиденции Этэламарис.       Вернувшись домой после праздника, он направился в кабинет, желая погрузиться с головой в дела империи, чтобы избавиться от этой сжигающей его ревности. Видеть Джина, такого цветущего, посреди этого всепоглощающего веселья и не иметь возможности прижать к себе и тем самым показать всему миру, что он его и только его.       Он чувствовал себя уязвимым, открытым и в то же время безумно влюблённым.       Он не хотел терять контроль над своими чувствами, но не мог отказать себе в удовольствии погрузиться в воспоминания о прошедшем дне, где омега в своём алом саварме был подобен цветущей розе. Синие глаза его, как два сапфира, сверкали в свете фонарей, губы манили. Намджуну казалось, что он слышит звонкий смех омеги, ласкающий его слух.       Он представил себе Джина, улыбающегося ему, и его сердце забилось быстрее.       Он хотел снова увидеть его, снова почувствовать его тепло и нежность.       Но он знал, что не может себе позволить этого. Он император, и на нём лежит ответственность за судьбу всего народа. Он женат, и в покоях его ждёт молодой супруг. И, скорее всего, не спит. Он должен любить его, им нужен наследник престола, которого они не могли зачать. Вот о чём он должен думать!       Он тяжело поднялся из-за стола и медленно поплёлся в спальню, туда, где его ждёт молодой муж.       Но в постели с супругом всё было таким пресным и невкусным, как и все десять лет их брака. Как бы он ни старался себя заставить хотеть его, ничего не получалось. Перед глазами был только Джин, только к нему он чувствовал всепоглощающую страсть и любовь.       Не желая больше мучить ни себя, ни Чонина, он молча поднялся с кровати и отправился прочь. Ему захотелось убежать из этих объятий, которые как будто заковывали его цепями и в которых ему не хватало воздуха.       Вернувшись в кабинет, Намджун сел за рабочий стол, налил себе ещё вина и выпил залпом. Выдохнул и попытался сосредоточиться на бумагах. Сидел, перекладывая их из одной стопки в другую. А мысли о Джине не отпускали его.       Он понял, что его чувства к нему стали слишком сильными, слишком глубокими. Он не мог управлять ими и не хотел этого делать.       Он хотел быть с Джином, хотел испытывать это счастье, когда он обнимает омегу, вот так, как сейчас. И он, наплевав на все дела, на все устои и договоренности, направился в Дом Цветов.       Туда, где живёт его любовь…       Его нежный омега…       Его Джин…

***

      Ночь застала их на берегу реки. Луна, полная и круглая, как серебряный диск, висела над рекой, заливая её своим мягким светом. Зеркальная гладь воды отражала её холодный свет, создавая иллюзию бесконечного звездного неба. На берегу, под сенью величественных дубов, стояли ковергарды. Их кони спокойно переступали с ноги на ногу.       Тишина ночи нарушалась лишь шелестом листьев на ветру и тихим журчанием воды. Воздух был пропитан свежестью и запахом влажной земли.       — Ну что, господа, — произнёс Хёнджин, придерживая за уздцы нетерпеливого скакуна. — Переправимся, там и заночуем? — голос его звучал хрипло и вальяжно, на низких тонах.       Юнги, опытный наездник, спустил своего коня к воде, уверенно подводя его к месту, где река была наиболее мелководной. Конь, чувствуя уверенность своего хозяина, смело вошёл в воду. Остальные ковергарды последовали его примеру, осторожно двигаясь по неровному дну.       Лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, освещал их лица, высвечивая уверенность в глазах и сосредоточенность в движениях.       На противоположном берегу возвышался тёмный лес, словно могучий страж ночных тайных путей. Ночь окутывала их чарующими объятиями, даря чувство единения с природой: с небом, усыпанным звёздами, с луной и друг с другом.       Переправившись на противоположный берег и изрядно промокнув, принялись разжигать костёр. Надо было просушить одежду, немного поспать, ведь завтра на рассвете вновь отправляться в путь.       — Эх, друзья мои, я бы сейчас не отказался от кружки вина, — мечтательно произнёс Чонгук, растягиваясь возле костра на расстеленном на траве кетоне, подложил руки под голову и поднял глаза, вглядываясь в звёздное небо.       Ах, как приятно было вытянуть ноги после проведённого дня в седле!       — На, держи! — Юнги протянул ему глиняную бутылку. — И чтобы вы делали без меня, — бубнил тот, присаживаясь рядом, облокотился спиной о ствол старой сосны.       — Ах, никто и не сомневался, — Хёнджин подкинул ещё дров в костёр и, присев рядом, стянул мокрые сапоги с ног. — Что у тебя всегда найдётся бутылочка с собой. Так ведь, Чонгук? — обратился он к другу, подмигивая.       — Не сомневались они, — продолжал бубнить альфа, прикрыв глаза от усталости. — Я, между прочим, с вами делюсь личными запасами.       Хёнджин развязал походный мешок:       — Ай да Сатоми! — воскликнул он, довольный, и достал из того большой ломоть чёрного хлеба и кусок круглого сыра, разложил всё поверх того же мешка. Достал сёто из ножен и принялся нарезать драгоценные запасы. После протянул друзьям поочередно по куску вечерней трапезы.       Чонгук, приподнявшись на локте, сделал несколько глотков вина, и вновь опустился на кетон, обращая свой взор в ночное небо, принялся жевать.       Там, в небе ему светили две яркие звезды, будто на него смотрел Тэдэо своими синими глазами.       Тэдэо…       О небесные покровители… Тэдэо…       Это имя песней звучало в его голове.       Как ты, интересно, прожил день?       Был ли он для тебя счастливым?       Улыбался ли ты сегодня?       «И какого дьявола я ничего не спросил у него! Ничего не сказал ему… Стоял как истукан, потеряв дар речи», — ругал он себя.       Почему от одной мысли об этом омеге, от одного звучания этого красивого имени сердце его пело?..       Дожевав кусок сыра и хлеба, подложив руки под голову, лежал, вглядываясь в ночное небо, думал о том, что совсем скоро он вновь сможет увидеть этого звёздного омегу…       «Тэдэо…» — мечтательно шептали его губы.       Рядом ворочался с боку на бок Юнги, тяжело вздыхая и бубня:       — Испепели меня дракон!       Его мысли были о Чийоко. Он, прикрывая глаза, фантомно чувствовал его горячие губы на своих, как тот сидит на нём, ёрзая своей округлой попой на его восставшей плоти. От этих мыслей у него закипала кровь в венах, и сон никак не шёл…

***

      Берлина, украшенная позолотой и резными узорами, остановилась у ворот Дома Цветов. Соги открыл дверь той, и Джин с лёгкой улыбкой на устах отодвинул бархатную штору и вышел наружу. Воздух был пропитан ароматом цветов и утренней свежестью.       Он провёл сутки в резиденции Этэламарис в объятиях императора, которые были наполнены любовью, страстью и нежностью.       Теперь, возвращаясь к своим будням, Джин чувствовал себя обновленным, словно проснулся после долгого, волшебного сна.       За высокими стенами Дома Цветов, кипела жизнь, но здесь, у ворот, царила тишина.       Опустив ноги на брусчатку, Джин ощутил приятное покалывание, пробежавшее по телу. Он поднял голову и окинул взглядом Дом Цветов. Отворив тяжёлые кованые ворота, переступил и, очутившись во дворе, улыбнулся, наблюдая за жизнью, кипящей вокруг.       Сегодня его ждало множество дел. Ему нужно было проверить работу садовников, проверить запасы и убедиться, что всё в порядке. Но сегодня всё казалось другим. Джин чувствовал себя по-настоящему счастливым, и это ощущение передавалось всем вокруг. Каждый раз после такой встречи он возвращался счастливым и полным жизненных сил, но сегодня к этой эйфории примешивалось ещё что-то, лёгкая тревожность закрадывалась за шиворот саварма и холодила кожу.       Он приказал приготовить завтрак, и пока его готовили, прошёл по комнатам, проверяя всё сам лично.       Но даже среди привычной обстановки Дома Цветов, в аромате цветов и шелесте листвы, пребывая, казалось, в безмятежном состоянии, Джин не мог избавиться от неясного беспокойства. Страсть императора, охватившая его, была чем-то особенным, обжигающим, словно огонь, который не гаснет. В его объятиях Джин чувствовал не только любовь, но и некую трепетную нежность, как будто император опасался, что эта встреча может быть последней.       В его глазах Джин видел что-то новое, что-то, что вызывало в нём легкую тревогу. В его прикосновениях чувствовалась едва уловимая хрупкость, словно он держал в руках что-то драгоценное и боялся уронить.       Не успел он обойти все покои и взглянуть, чем же заняты омеги, как прибежал взволнованный Акира и объявил встревоженным голосом:       — Сиеджи, у ворот стоит соги самого Ким Сынмина и требует хозяина Дома Цветов!       Джин вздрогнул, его сердце замерло. Он не ждал такого визита, особенно после вчерашнего. Ким Сынмин — брат императора, человек, чьё появление в Доме Цветов всегда было связано с неприятностями. Он нервно потёр переносицу, пытаясь собрать мысли.       Омега глубоко вздохнул, понимая, что его спокойное утро закончилось, он направился на выход, надо было узнать, чего же вновь желает господин Ким.       Джин вышел и взял письмо, которое принёс соги, которое предназначалось лично ему, сжал в руке конверт. Он не знал, чего ожидать. Его сердце билось быстрее, словно птица в клетке.       Он вернулся в Дом Цветов и, закрывшись в своей комнате, сел за стол.       — Что же сегодня желает господин Ким? — прошептал он себе под нос, разглядывая плотный конверт.       Ким Сынмин был завсегдатаем их заведения. Правда, не появлялся здесь сам никогда, омег ему доставляли в назначенное время в указанное место, которое значилось в письме.       Он не хотел раскрывать его, не хотел знать, что там внутри. Но любопытство и тревога переполняли его.       Не в силах больше сопротивляться, осторожно вскрыл конверт и обомлел, когда прочитал его содержимое. Его сердце, только что затихшее от волнения, вновь забилось в бешеном ритме. Глаза его расширились, а дыхание перехватило. Слова в конверте были словно удар молнии, разрядившийся в его душу.       Казалось, что всё вокруг замерло. Воздух стал густым, и в ушах Джина прозвучал приглушённый гул. Он чувствовал, как по вискам катятся капли холодного пота, а тело охватывает дрожь.       Он перечитал слова в конверте ещё раз. Внутри Джина бурлило море эмоций: ужас, отчаяние, гнев и одновременно с этим — глубокое чувство беспомощности.       Он чувствовал себя запертым в ловушку, из которой не видел выхода.       Он был словно корабль в шторм, который может пойти ко дну в любой момент.       В послании было написано следующее:       «Сегодня вечером, в двадцать часов, омега с синими глазами и белой розой в волосах с праздника Цумихираи должен ожидать меня в доме двадцать восемь на улице Белого лотоса.       До встречи,       Ким Сынмин».