ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Юнги долго лежал без сна, тесно прижимая к себе хрупкое тело Чимина. Ровное дыхание омеги, соприкосновение его кожи казались чем-то невероятно ценным и хрупким. Мысли роились в голове, не давая покоя. Рассказ Чийоко, пусть и обрывочный, словно заноза засела в сердце.       Он, выросший в атмосфере любви и заботы пусть и в разорившейся, но семье, с трудом мог представить себе подобное детство, полное холода и безысходности. Именно контраст с его собственным прошлым, согретым родительской лаской, делал страдания омеги ещё более невыносимыми в его глазах.       Он вспоминал тёплые руки папы, ласковый голос отца, беззаботные дни, наполненные играми и смехом. И на фоне этих светлых воспоминаний боль осиротевшего маленького омежки казалась ещё более острой, словно тёмная, леденящая тень, упавшая на яркую картину его детства.       Юнги не понимал, что происходит с ним. Этот омега, которого он всего несколько часов назад желал лишь как красивую игрушку, вдруг стал для него кем-то бесконечно важным. Кем-то, кого хотелось защитить от всего мира, укрыть от любой боли и страдания. Эта внезапная, незнакомая ему нежность смущала и пугала своей силой.       Он бережно, боясь потревожить сон того, ещё крепче прижал к себе. Юнги понимал, что Чийоко рассказал ему лишь малую часть своей истории, что за его словами скрывается гораздо большая боль. И это понимание только усиливало желание быть рядом, защитить, помочь ему справиться с тяжестью прошлого.       Так он и провалился в сон, кутая омегу в объятия, словно в кокон…

***

      Юнги проснулся от тонкого аромата жасминового чая и едва слышного звона тончайшего фарфора. Он приоткрыл глаза и замер, любуясь открывшейся перед ним картиной. Чийоко, сидящий за низким столиком у постели, был воплощением изящества и красоты. На нём был роскошный саварм цвета утренней зари, расшитый шёлковыми нитями, изображающими распускающиеся цветы сакуры. Слегка припудренное лицо сияло свежестью. Пухлые губы, тронутые бледно-розовым маслом, изгибались в кокетливой улыбке. Изумрудные миндалевидные глаза, вновь искрящиеся привычной надменностью, словно играли, обещая наслаждение и завлекая в свои сети. Он грациозно разливал чай по крошечным чашечкам. На столике стояла небольшая тарелочка с моти — нежными рисовыми пирожными с различными начинками — и вазочка с нарезанными манго и питахайей.       Заметив, что Юнги проснулся, Чийоко одарил его лукавым, игривым взглядом. В его поведении не осталось и следа от вчерашней уязвимости. Маска безразличия и кокетства, так привычная для обитателей Дома Цветов, вновь вернулась на своё место, скрывая все переживания.       — Доброе утро, господин Мин, — проговорил он бархатным, слегка мурлыкающим голосом. — Я позволил себе принести вам чай. Надеюсь, ваш сон был сладок.       Юнги сел, чувствуя, как воспоминания о вчерашнем вечере, о боли и отчаянии в глазах омеги болезненно отзываются в его сердце. Этот контраст между легкомысленным, игривым видом, тем, как тот выглядел сейчас, и тем, что он узнал о его прошлом, был потрясающим. В груди вновь поднялась волна нежности и желания защитить эту хрупкую душу, так искусно спрятанную за маской безразличия.       — Доброе утро, Чийоко, — ответил Юнги, с трудом подавляя волну сочувствия. — Благодарю тебя.       Юнги огляделся, беря сложенные хакама и надевая. Монеты, что вчера были рассыпаны по столу, полу и простыни, отсутствовали.       — Желаете остаться, господин Мин, или вас ждут дела? — спросил Чийоко, его голос был мягок, а в глазах плясали игривые искорки. Он подал Юнги чашку с дымящимся чаем, его движения были изящны и грациозны, словно он исполнял замысловатый танец.       Юнги растерянно принял чашку, тонкий фарфор приятно согрел ладонь. Вопрос застал его врасплох. Вчерашняя ночь перевернула все его представления об этом омеге. Похоть, которая прежде жгла его, словно пламя, куда-то исчезла без следа, оставив после себя странную пустоту. На её месте рождалось нечто новое, незнакомое, то, что Юнги никак не мог определить. Это было больше чем простое желание, больше чем влечение. В нём смешались нежность, сострадание, желание защитить и ещё что-то неуловимое, щемящее, от чего перехватывало дыхание.       Он сделал глоток ароматного чая, стараясь скрыть своё замешательство. Его взгляд скользил по лицу омеги, отмечая каждую деталь: изящный изгиб бровей, длинные ресницы, мягкую линию губ. Вчерашняя уязвимость, которую Чийоко ненароком открыл ему, словно сняла с него маску безразличия, показав настоящую, хрупкую душу. Именно эта хрупкость, эта скрытая боль так сильно трогала Юнги. Он чувствовал, что между ними возникла невидимая связь, нечто большее, но что, понять пока не мог.       Впервые Юнги смотрел на Чийоко не как на красивую игрушку, а как на человека со своей историей, со своими переживаниями. И от этого понимания в его душе поднималась волна незнакомой ему теплоты и тревоги. Он не знал, как вести себя дальше, как преодолеть эту внезапно возникшую неловкость.       Чимин, наблюдая за замешательством Юнги, ощутил, как сердце тревожно забилось в груди. Вчерашняя откровенность теперь казалась ему непростительной ошибкой. Он не понимал, что на него нашло, зачем он открыл этому мужчине, пусть даже на мгновение, свою истинную сущность. Это было не просто слабостью, это было… Опасно. Опасно, потому что господин Мин ему нравился. И не просто нравился — он ловил себя на том, что ждёт его визитов, что каждый раз, когда господин Мин переступал порог Дома Цветов, внутри всё трепетало от непонятного волнения. Он гнал от себя эти чувства, стараясь не думать о том, к чему они могут привести.       Он — бездомный, безродный омега из Дома Цветов, продажная игрушка для богатых господ. А господин Мин…       Чимин сглотнул, вспоминая безупречную осанку альфы, его дорогую одежду, властный взгляд среди толпы, там, на празднике Цумихараи. И это своё странное желание заставить статного ковергарда ревновать, поэтому он и направился к первому встречному альфе и начал с тем флиртовать там, на площади.       Для него господин Мин был недосягаем, как далёкая звезда. Богатый аристократ, ковергард императорской гвардии — так говорили о нём в Доме Цветов. Какая огромная пропасть лежала между ними!       Внутри всё сжималось от боли и безысходности. Он должен забыть о вчерашнем вечере, стереть его из памяти. Вернуться к привычной роли, спрятаться за маской безразличия, за притворной веселостью. Не надо этому господину знать о его никчёмной жизни ничего. Он просто омега, который доставляет наслаждение.       — Господин Мин, — его голос, несмотря на все усилия, слегка дрожал, — возможно, бокал сливового вина поможет вам проснуться и принять решение? У нас есть превосходный выдержанный сорт, его аромат просто божественен.       Он подал Юнги новую чашку с чаем, стараясь, чтобы его руки не дрожали, и выдавил из себя лёгкую, кокетливую улыбку. Эта улыбка была его защитой, его маской, за которой он прятал смятение своих чувств.       Юнги задумался над предложением Чийоко. Сливовое вино… Неделя отдыха впереди. Что он будет делать в своей холостяцкой комнате в таверне? Скука смертная. Перспектива провести время в компании такого прекрасного омеги была куда более привлекательной. К тому же вчерашняя ночь интриговала. Он словно увидел другую сторону этого юноши. И это пробудило в нём не просто желание, а жгучее любопытство. Ему захотелось узнать, что скрывается за этой маской. Что же на самом деле думает и чувствует этот загадочный омега? Кто он? Откуда? Как жил, чем дышал и как оказался в Доме Цветов? В его голове роились вопросы. Какая история скрывается за этими изумрудными глазами, за этой искрящейся улыбкой? Что заставило его продавать свою красоту и нежность? Юнги чувствовал, что за внешней легкостью и кокетством скрывается что-то гораздо более глубокое и сложное. И эта загадка манила его, словно магнит. Он понимал, что его интерес выходит за рамки обычного влечения. Это было что-то новое, незнакомое, то, что он ещё не испытывал к омегам никогда. Да и гонорар за последнее задание был более чем щедрым, хикари в кошельке звенело призывно, словно подталкивая его к решению.       — Что ж, — медленно произнёс Юнги, — вы меня убедили. Несите ваше вино.       Чимин грациозно поднялся, в его движениях читалась пластика танцора. Лёгкая улыбка играла на его губах, но в изумрудных глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое, словно тень от пролетающей птицы скользнула по водной глади. Он двигался с привычной плавностью, отточенной годами практики в искусстве обольщения, но сегодня в его движениях чувствовалась небольшая нервозность, едва заметное напряжение.       — Я распоряжусь, чтобы принесли и чего-нибудь к вину, раз вы остаётесь на… — его голос был мягким и мелодичным, но в нём проскользнула лёгкая хрипотца, выдавая волнение. Он вопросительно посмотрел на ковергарда, на мгновение задержав на нём свой взгляд, словно пытаясь прочитать мысли мужчины. В этом взгляде смешались надежда и тревога, желание и страх. — Надолго? — продолжил Чимин, чуть склонив голову, отчего белоснежные локоны водопадом рассыпались по плечам. — Может, тогда распорядиться насчёт купальни и обеда? — добавил он, быстро опустив глаза, словно смутившись собственной смелости. В этом жесте скрывалась и привычная покорность омеги из Дома Цветов, и что-то ещё, неуловимо личное, что Юнги не мог расшифровать. Или ему показалось?       Когда омега удалился, Юнги поднялся и, явно нервничая, накинул на себя саварм, который лежал на подушке, аккуратно сложенный, прикрывая свой голый торс. Разгладил его ладонями по груди, так как тот был слегка помят, и взглянул, чуть пригнувшись, на своё отражение в серебряном чайнике, поспешно зачесав пальцами длинные волосы и собрав их в канзаси, что вчера небрежно бросил на стол, перед тем как лечь спать.       — Испепели меня дракон! — нервно пробормотал Юнги. Он сам не понимал причины своего волнения. Что это? Неужели он…       Желание нравиться Чийоко кольнуло его острой иглой.       Да, ему всегда нравился этот омега. Его грация, изящество. Но раньше это было просто восхищение красотой, не более. Сейчас же… Сейчас ему хотелось нравиться Чимину по-другому. Не как постоянному клиенту, щедро уплачивающему за доставленное наслаждение. Ему захотелось, чтобы тот ему доверял… Эта мысль была настолько новой и смелой, что Юнги испугался собственной откровенности.

***

      Хёнджин проснулся первым. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тонкие шёлковые занавеси, окрашивали комнату в нежные золотистые оттенки. Рядом, на белоснежных простынях, мирно спал Фуюми. Его платиновые волосы разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы были слегка приоткрыты. Он не мог отвести от него взгляда. Красота омеги завораживала, каждый раз как в первый. Пудра стёрлась, пока тот спал, и милые веснушки рассыпались по щекам. Он осторожно протянул руку и коснулся их кончиками пальцев. Кожа была гладкой и нежной, как лепесток цветка.       Внутри что-то болезненно сжалось. Он вяз в этой нежности, как в шёлковых сетях, и вырваться не было ни сил, ни желания.       Омега пошевелился во сне, его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Взгляд голубых глаз, сначала затуманенный сном, постепенно прояснился, остановившись на карих глазах альфы, и на губах омеги появилась лёгкая, чуть смущённая улыбка.       — Доброе утро, — прошептал он, его голос был хриплым после сна.       Хёнджин ласково провёл большим пальцем по щеке, обхватив ладонью остро очерченный угол подбородка. Омега прижался к его руке, как котёнок, и тихонько мурлыкнул что-то неразборчивое. Улыбка стала шире, освещая лицо мягким светом.       — Доброе утро, — повторил Фуюми уже более отчётливо и сонно потянулся.       Альфа наклонился и поцеловал его в уголок губ. Нежный, почти невесомый поцелуй. Омега зажмурился от удовольствия, а когда открыл глаза, в его голубых глазах светилось что-то тёплое и нежное.       Хёнджин запустил руку в его платиновые волосы, мягко перебирая пряди. Его взгляд наполнился теплом, на губах появилась лёгкая улыбка. Он задержал руку на шее омеги, большим пальцем поглаживая нежную кожу под мочкой уха.       — Как спалось? — спросил Хёнджин, его голос был низким и хриплым.       Фуюми приоткрыл губы, чтобы ответить, но Хёнджин наклонился и снова поцеловал его, на этот раз чуть дольше, словно смакуя вкус его губ.       — Прекрасно, — прошептал омега, наконец когда Хёнджин отстранился. В его глазах плясали искорки счастья. — А тебе?       Хёнджин не ответил. Вместо этого он придвинулся ближе, обнял и прижал его к себе так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. Зарывшись лицом в шелковистую массу платиновых волос, вдыхал тонкий сладковатый аромат, который кружил голову и опьянял, как самое крепкое вино. Омега обвил тонкими руками шею своего дайана, словно хрупкая лиана обнимает могучий дуб.       Они лежали так, сплетённые в единое целое, не произнося ни слова. Фуюми тонул в этот момент в хрупкой иллюзии любви. Ему хотелось насладиться этим моментом, напитаться, чтобы потом вновь ждать долгожданной встречи.       Теплое сильное тело альфы дарило ощущение защищенности и покоя. Ему безумно повезло. Мысль о том, что его купил именно Хёнджин, согрела его теплом. Этот красивый, благородный альфа с таким пронзительным взглядом карих глаз и нежными, чуть грубоватыми руками… Феликс влюбился в него с первого взгляда, с того самого мгновения, когда Хёнджин пересёк порог Дома Цветов. Но на что он мог надеяться? На эти короткие встречи, украдкой подаренные ласки, слова, сказанные шёпотом?       Иногда, в моменты особенной нежности, Феликсу казалось, что господин Хван отвечает ему взаимностью. Вот как сейчас: он так смотрел, лицо приобрело серьёзное выражение, и казалось, где-то на дне коричневой бездны мелькало что-то похожее на любовь. Или он просто хотел верить в это, выдумывал то, чего нет?       Феликс разглядывал его в ответ, утопая в этих глазах. Ведь такой альфа, как Хёнджин, не мог полюбить его, простого омегу из Дома Цветов. Эта мысль была горькой, как недозревший фрукт, и он старался отогнать её, боясь разрушить хрупкую иллюзию счастья, которое дарили ему эти редкие мгновения близости.       Хёнджин молчал, его взгляд словно изучал лицо Фуюми, запоминая каждую линию, каждую веснушку. Феликс разглядывал его в ответ, совсем не понимая того, что плескалось в глазах ковергарда.       «Почему он так смотрит на меня?»       «Что означает этот взгляд?»       В карих глазах альфы светилась нежность, смешанная с чем-то непонятным, тревожным. Внезапно, словно поддавшись неконтролируемому порыву, он наклонился и жадно накрыл пухлые губы омеги своими. В этом поцелуе не было прежней нежности, он был требовательным, почти отчаянным, словно он боялся потерять то, что держал в своих объятиях.       Он целовал его губы, щёки, шею, словно пытаясь насытиться, наполнить себя этим сладким ядом, которым для него стал Фуюми. Его руки блуждали по телу омеги, сжимая того в объятиях, притягивая ещё ближе. В каждом движении сквозил страх, страх потери, страх остаться без этого хрупкого счастья. Счастья, что в этот миг разлилось по венам невероятным теплом.       Феликс терялся в водовороте ощущений. Страстные поцелуи Хёнджина обжигали, заставляя сердце биться чаще, кровь пульсировать в висках. Он хотел раствориться в этих объятиях, отдаться им без остатка, утонуть в этом океане чувств. Но вместе с опьяняющей страстью в каждом прикосновении, в каждом поцелуе он чувствовал что-то ещё, что-то большее, чем просто физическое влечение. В отчаянной жадности Хёнджина, в том, как он прижимал его к себе, Феликс видел нечто глубинное, необъяснимое.       Это пугало и одновременно завораживало. В его душе рождалась робкая надежда, тонкий, хрупкий росток, цепляющийся за малейший проблеск тепла в глазах альфы.       «Неужели это…?»       «Неужели Хёнджин…»       «Нет, это невозможно».       Он гнал от себя эти мысли, боясь поверить, боясь обмануться, боясь, что эта хрупкая иллюзия рассыплется, как карточный домик, оставив после себя лишь пустоту и боль.       Но сердце упрямо шептало:       «Верь… верь…»       Хёнджин смотрел на Фуюми, и в его глазах разгорался огонь. Каждое прикосновение, каждый поцелуй разжигали пламя страсти, превращая его в бушующий пожар. Дыхание стало прерывистым, рваным, словно он бежал. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Фуюми под его рукой, как дрожит его тело, отзываясь на каждое движение.       Мир вокруг сузился до размеров этой комнаты, до этого момента, до этого человека под ним. Время потеряло всякий смысл, растворившись в водовороте ощущений. Шёпот, хриплый и сбивчивый, сорвался с его губ, отражаясь от стен и теряясь в тишине.       — Жемчужина моя… — он прижимал омегу к себе всё крепче, боясь отпустить, боясь потерять эту хрупкую связь, эту магию момента.       Воздух между ними накалился до предела, словно вот-вот должен был вспыхнуть от одного лишь взгляда. В этом молчаливом диалоге тел, в переплетении рук и ног было больше слов, чем в любых признаниях. Они были единым целым, двумя половинками одного пламени, сжигающего всё на своем пути.       Страсть, словно пожар, разгоралась в Хёнджине всё сильнее, с каждой секундой стирая последние остатки контроля. Его взгляд потемнел, дыхание стало прерывистым. Он больше не мог сдерживать себя. С глухим рыком подмял Фуюми под себя, не давая ему ни единого шанса на сопротивление, да и хотел ли тот сопротивляться? В этом порыве было что-то первобытное, животное, жажда обладания, стремление слиться воедино. Раздвинув ноги омеги, он овладел им резко, словно желая стереть все границы между ними, заполнить собой всю его сущность.       Счастье захлестнуло Хёнджина, грозясь вырваться наружу бурным потоком. Ему хотелось кричать, чтобы весь мир узнал о его чувствах. Слова любви подкатывали к горлу, обжигали язык, готовые сорваться с губ в любой момент.       «Я тебя люблю…» — эта фраза, такая простая и такая сложная, пульсировала в его голове, отдавалась в каждом ударе сердца.       Но как же он боялся этого самого чувства, боялся этой всепоглощающей любви, которая грозила разрушить все его защитные стены, всю тщательно выстроенную им неприступность. Эта фраза была словно запретный плод, манящий и пугающий одновременно. Хёнджин сжал зубы, сдерживая рвущийся наружу крик души. Страх перед собственной уязвимостью, страх потерять контроль над собой был слишком силен. Он боялся произнести эти слова.       Но, чёрт возьми, он действительно сейчас чувствовал именно это. Любил каждой клеточкой своего тела, каждой частичкой своей души. И эта невысказанная любовь жгла его изнутри, словно раскалённое железо.       В самый пик наслаждения, когда мир вокруг рассыпался на тысячи сверкающих осколков, Хёнджин, теряя контроль над собой, издал сдавленный, хриплый стон. Все его тщательно возведенные стены рушились под напором нахлынувших чувств. Слова, вырвавшиеся из самой глубины души, прозвучали жарко, словно молитва, обращённая к высшим силам:       — О небесные покровители, — в этом восклицании было всё: и благодарность, и восхищение, и невысказанная любовь, и страх перед собственной уязвимостью. Он рухнул на омегу, придавливая своим телом, после скатился в сторону и продолжил, загребая омегу и укладывая на свою грудь. Покрывал поцелуями его кудрявую голову. — Как же мне хорошо с тобой!       Голос его дрожал, прерывался вздохами, отражая бурю эмоций, бушевавшую внутри. Это была не просто фраза, а выплеск души, признание в том, что он сдаётся без боя, подчиняясь волшебству момента. В этих словах была вся его страсть, вся его нежность, всё то, что он так тщательно скрывал под маской равнодушия. Они зависли в воздухе, наполненные невыразимой глубиной и искренностью, прежде чем раствориться в тишине, повисшей после бури…

***

      Солнечный свет, пробиваясь сквозь лёгкие занавески, заливал комнату тёплым золотистым сиянием, но не мог рассеять невидимую тень, повисшую между Чийоко и Юнги. В воздухе витал сладкий аромат глициний и лотосов, смешиваясь с тонким запахом дерева и благовоний. Они расположились за низким столиком в окружении благоухающих цветов, которые принесли аяко вместе с обедом, аромат тех казался сегодня слишком приторным. Омеги, бесшумно ступая по татами, внесли подносы с обедом: нежно-розовый лосось, белоснежный рис, маринованные овощи и мисо-суп — всё выглядело изысканно, но аппетит не приходил. В центре стола стоял графин со сливовым вином, искрящиеся блики которого казались тревожными. Молодые омеги изящно поклонились и удалились.       Чийоко, взяв вилку, механически положил себе немного риса. Он пытался улыбаться своей обычной, искрящейся улыбкой, но в глазах, скользящих мимоходом по Юнги, читалось что-то неуловимо изменившееся после вчерашнего дня. В воздухе витала натянутость, словно тонкая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Юнги, наполнив чашечки сливовым вином, протянул одну Чийоко. Они ели молча, лишь изредка обмениваясь короткими, нейтральными фразами. Сладкое, терпкое вино не приносило привычного удовольствия, а лишь подчёркивало неловкость момента. Время, казалось, тянулось бесконечно, каждое движение, каждый взгляд были наполнены сдержанностью и неоговоренными эмоциями.       Они ели в тишине, и эта тишина становилась всё более гнетущей, обволакивая их, словно липкая паутина. Каждое движение, каждый вздох казались слишком громкими, слишком заметными. Мысли метались в голове, словно испуганные птицы, в поисках выхода из этой напряжённой ситуации. Чийоко украдкой взглянул на альфу, пытаясь угадать его настроение. После взгляд его упал на пустые чашки:       — Может, ещё вина? — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, несмотря на внутреннюю дрожь. — А потом… Я станцую для вас, господин Мин.       Идея пришла внезапно, словно спасательный круг в бурном море. Танец… Да, это могло бы сработать. Вложить в него всю свою грацию, всю свою чувственность, растворить напряжение в изящных, плавных движениях. Сердце омеги забилось чаще от волнения и смутной надежды. Ему отчаянно хотелось развеять эту давящую тишину, заменить её лёгкостью, которая была между ними прежде. И почему он вчера сорвался?.. Что его вдруг толкнуло на никому не нужные откровения?       Юнги молча кивнул, и омега тут же наполнил их чашки. Терпкое сливовое вино мягко обожгло горло, оставляя после себя сладковатое послевкусие. Напряжение хоть и ненамного, но всё же ослабло. Чимин, собравшись с духом, поднялся из-за стола.       — Прошу прощения, я на минутку, — извинился он и, слегка поклонившись, направился к выходу.       Вернулся он быстро, а за ним следовал молодой омега с кото в руках.       Музыкант, робко поклонившись альфе, сел на небольшой татами у стены и бережно положил инструмент на колени.       — Я попросил его аккомпанировать мне, — обратился он к Юнги, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно. — Надеюсь, вы не против, господин Мин.       В его глазах плясали искорки волнения и предвкушения. Он уже представлял себе, как плавные движения его тела сплетутся с нежной мелодией кото, как растворится в танце вся неловкость, уступая место красоте и гармонии. Оставалось только надеяться, что Юнги оценит его старания.       Музыкант деликатно коснулся струн инструмента, и комнату наполнили нежные, переливающиеся звуки. Мелодия была плавной и немного меланхоличной, словно шёпот ветра в цветущей сакуре. Юнги, не отрываясь, наблюдал за Чийоко. Всё напряжение, сковывающее его до этого, словно растворилось в воздухе, уступая место странному щемящему чувству.       Чимин закрыл глаза, позволяя музыке проникнуть в самое сердце, и начал двигаться. Его танец был подобен изящному полёту бабочки. Плавные, гибкие движения рук словно рисовали в воздухе невидимые узоры, перетекали в лёгкие, скользящие шаги. Шелковистая ткань его саварма обтекала фигуру, подчёркивая каждый изгиб тела, каждый поворот. Юнги не мог отвести взгляд. Где тот дерзкий, почти вызывающий соблазн, который он видел в танце этого омеги на площади во время Цумихараи? Сейчас перед ним был совсем другой человек. В каждом жесте, в каждом взгляде сквозь полуопущенные ресницы читалась не страсть, а история — история о нежности, о тоске, о глубоко скрытой боли.       Он танцевал словно в трансе, отдаваясь музыке без остатка. Юнги поразила эта хрупкость, эта почти болезненная уязвимость, сквозящая в каждом движении. Его тело казалось невесомым, движения — естественными и гармоничными, словно диктуемыми самой природой. В комнате, освещённой рассеянным светом, Чийоко был похож на призрачное видение, сотканное из лунного света и цветочных лепестков. Юнги вдруг понял, что смотрит на него совсем другими глазами. Вместо вожделения он чувствовал…       «Тысяча демонов…»       «Что он чувствовал?»       «Почему он больше не мог разглядеть в нём того Чийоко-соблазнителя?»       Сам от себя не ожидая, он затаил дыхание, боясь нарушить это хрупкое волшебство.       Танец постепенно достигал своей кульминации. Движения становились всё более страстными, более выразительными. В них читалась не только красота, но и глубокая, почти отчаянная мольба быть услышанным, быть понятым.       «Что скрывается за этой маской беззаботности, которую Чийоко так старательно носит?»       «Какая тайна грызёт его изнутри?» — мысли кружили в голове ковергарда отчаянным хороводом.       И когда последние ноты кото растаяли в воздухе, Чийоко замер, опустив голову, словно ожившая статуя, застывшая в момент наивысшего напряжения чувств. В наступившей тишине Юнги, казалось, слышит биение собственного сердца.       Тишина, последовавшая за последним аккордом кото, казалась почти осязаемой. Юнги, всё ещё под впечатлением от танца, не мог произнести ни слова. Он смотрел на Чийоко, на его поникшую фигуру и чувствовал, как в груди нарастает волна тепла, смешанная с каким-то странным, щемящим чувством. В нём боролись противоречивые эмоции: восхищение грацией и красотой омеги, сострадание к его скрытой боли и… Непонятная, смутная тревога.       Чийоко медленно поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах омеги Юнги увидел уязвимость и… Надежду?       Он не был уверен.       В этот момент ему захотелось сделать что-то, сказать что-то, что могло бы развеять эту неловкую тишину, но слова застряли где-то в горле.       Вместо этого он поднялся и медленно подошёл к омеге. Остановившись напротив него, Юнги неловко протянул руку и легко коснулся его щеки. Кожа под его пальцами была мягкой и тёплой.       — Милый… — начал он, но осёкся, не зная, как продолжить. Что он мог сказать? Что он мог сделать, чтобы излечить эту скрытую рану, которую он так отчётливо видел в его танце?       Чимин вздрогнул от его прикосновения, но не отстранился. Он смотрел на Юнги широко раскрытыми, полными немого вопроса глазами.       И тогда альфа, поддавшись внезапному порыву, притянул его к себе и крепко обнял. Он не знал, что этот жест означает, не знал, что он хочет этим сказать, но в этот момент ему просто хотелось быть рядом, дать этому омеге почувствовать, что он не один.       Омега, сидевший в углу с инструментом, поднялся и бесшумно удалился, прикрыв за собой дверь, оставив пару наедине.       В объятиях Юнги Чимин на миг забылся. Тепло сильного тела, крепкие руки, обнимающие его так бережно… Он не помнил, когда его обнимали вот так — без тени вожделения, без скрытого желания. Просто обнимали, поглаживая по спине, по волосам, словно успокаивая испуганного ребёнка.       Напряжение, сковывающее его мышцы, начало медленно отступать. Он закрыл глаза, прижимаясь к альфе всем телом, вдыхая его запах — смесь сандала и чего-то терпкого, уже знакомого и удивительно успокаивающего. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Остались только тепло, сильные руки и ощущение безопасности, которого ему так не хватало. Это длилось всего мгновение, но казалось, что время замерло.       После, как будто опомнившись, Чимин отстранился и, натянув на лицо вновь свою искрящуюся улыбку, произнёс:       — Господин Мин, я думаю, нас ждёт купальня, — и, взяв того за руку, повёл за собой. Он старался поскорее отвернуться, спрятать глаза, чтобы альфа не успел прочесть в них ничего…

***

      Высокие своды парадного зала дворца Холингдао, украшенные замысловатой резьбой по тёмному дереву с позолоченными драконами, окутывал мягкий рассеянный свет. Резные шары из нефрита, подвешенные на цепях из белого золота, скрывали внутри себя пламя масляных ламп, отбрасывая причудливые тени на стены, украшенные шёлковой росписью. Более крупные светильники, выполненные в форме цветков лотоса из тончайшего фарфора, были инкрустированы перламутром и драгоценными камнями, создавая эффект мерцающего звёздного неба.       Этот мягкий, роскошный свет подчёркивал богатство и изысканность обстановки, делая фигуру Ким Намджуна, одетого в тёмно-синий шёлк, ещё более величественной. Аромат сандалового дерева наполнял воздух, смешиваясь с едва уловимым запахом жасмина. Император стоял у ширмы, украшенной вышивкой с изображением цветущей сакуры. Его фигура, облачённая в традиционный саварм, расшитый золотом, казалась ещё более неприступной в этом окружении.       На полу, покрытом шёлковыми коврами с затейливыми узорами, лежали мягкие подушки для сидения. За спиной Намджуна на низком столике из красного дерева стоял сервиз для чайной церемонии из тончайшего фарфора, украшенный изображениями журавлей — символов долголетия и мудрости.       Рядом с ним, немного поодаль, стоял Ли Минхо. На омеге был изысканный саварм бледно-зелёного цвета, расшитый золотом и жемчугом, выгодно оттеняющий его фарфоровую кожу и тёмные волосы. Минхо старался держаться спокойно, но лёгкая дрожь в руках выдавала его волнение. Он бросал украдкой взгляды на тяжёлую резную дверь, ожидая появления брата правителя.       Дверь распахнулась, и в зал вошёл Ким Сынмин. Его движения были грациозны и плавны, но в глазах читалась едва скрываемая ярость. Он коротко поклонился императору, игнорируя присутствие Минхо.       — Ты хотел меня видеть? — голос того звучал холодно и отстранённо.       — Да, Сынмин, — Намджун повернулся к нему лицом, в его взгляде чувствовалась непоколебимая уверенность. — Я принял решение относительно будущего Калиджида и нашей империи. Господин Ли Минхо, — он жестом указал на омегу, — наследник престола династии Чандок, наших соседей, нуждается в нашей поддержке, чтобы восстановить порядок в своей стране.       Сынмин наконец-то удостоил Минхо взглядом, полным презрения. Омега, казалось, съёжился под этим тяжёлым взором карих глаз.       — И как же мы собираемся ему помочь? Отправим войска усмирять его мятежных подданных? — в голосе того послышалась язвительная насмешка.       — Нет, — голос Намджуна оставался спокойным. — Мы заключим союз. Ты женишься на господине Ли и поможешь ему взойти на трон. Вместе вы объедините Калиджид и принесёте мир в эту многострадальную страну. Этот союз будет выгоден и для Холингдао, мы получим верного союзника и расширим свои границы.       На лице Сынмина отразился целый спектр эмоций: недоверие, гнев, отвращение. Он стиснул зубы, пытаясь сдержать бурю, бушующую внутри. Чёрт, всё решили без него. Это шло вразрез с его планами.       — Жениться? Ты предлагаешь мне стать императором-консортом? — Сынмин процедил сквозь зубы, указывая на Минхо презрительным жестом. — Ты шутишь, брат? Я никогда не соглашусь на этот… — он запнулся, а после добавил, почти выплюнув слова, с отвращением разглядывая омегу: — Этот фарс!       Минхо выпрямил спину, в глазах омеги читалась лишь холодная гордость.       — Вы правы, принц, — спокойно произнёс Минхо, голос его был ровным и уверенным. — Этот брак — политическая необходимость. Но это выгодно обеим империям: как вашей, так и моей.             Ли Минхо, наследный принц Калиджида, с рождения готовился к правлению. Ещё до того, как он научился ходить, его судьба была предрешена — брак с наследником империи Хваён, могущественной державы, раскинувшейся на восточных берегах Моря Жасминового Дракона. Этот союз, скреплённый древним договором между династиями Чандок и Ирволь, должен был стать залогом процветания Калиджида. Однако Минхо готовили не к роли супруга, а к роли будущего правителя Калиджида, первого омеги на троне за многие поколения. Всё его детство было подчинено этой цели. Он с усердием постигал искусство дипломатии, часами изучал запутанные карты торговых путей и военные стратегии, впитывая древние знания предков. Он должен был стать мудрым и справедливым правителем в своей родной стране, способным укрепить её положение и привести к процветанию.       Но внезапно разразился скандал. Словно ядовитый плющ, слухи о позоре оплели имя Минхо, расползаясь шёпотом по мраморным коридорам дворца. Детали оставались тайной, скрытой за плотной завесой придворных интриг, но тень позора легла на некогда безупречную репутацию принца. Брак с принцем империи Хваён, который должен был стать ступенькой к трону, рассыпался в прах. Влиятельные кланы отвернулись от опального принца, лишив его поддержки и поставив под сомнение его право на престол Калиджида.       Позор запятнал не только Минхо, но и всю династию Чандок. Словно раненый зверь, он ушёл в тень, заточив себя в стенах дворца. Годы шли, а династия Чандок, некогда могущественная и гордая, слабела, раздираемая внутренними противоречиями в империи, медленно катилась к закату. Дни былой славы казались лишь призрачной мечтой, далёким эхом былого величия.       Но теперь, когда империя Калиджид устала от изматывающих войн, о Минхо вспомнили. Он оказался последним представителем рода Чандок, последней надеждой на восстановление былого могущества их династии. Именно на его плечи легла тяжёлая, но необходимая миссия — заключить союз с соседней империей Халингдао и заручиться её поддержкой. Именно на него возложили миссию остановить кровопролитие и вернуть мир измученным войной землям.       Под давлением рода Минхо отправил послание императору Ким Намджуну, правителю могущественной империи Холингдао, с просьбой о помощи. Теперь, чтобы спасти свой народ от окончательного краха, Минхо представил себя императору Намджуну законным наследником, опуская скомпрометировавшие его когда-то детали, и обрисовал выгоду союза для обеих империй. Намджун, видя в этом возможность расширить своё влияние, ответил согласием. Он предложил Минхо брак со своим братом, принцем Ким Сынмином, как залог союза и гарантию поддержки в борьбе за трон Калиджида. Минхо, для которого стабильность в его раздираемой войной стране была превыше всего, принял предложение императора. Он потерял многое в прошлом: и трон, и возможность создать семью, бремя собственных ошибок легло на его плечи непосильной ношей. Теперь он был намерен вернуть всё на круги своя.       Несколько дней назад люди Намджуна тайно доставили Минхо в Холингдао. Он прибыл во дворец, готовясь к встрече с будущим супругом и новой жизни, полной политических интриг и скрытых опасностей. Минхо понимал, что игра, в которую он вступил, была невероятно сложной и опасной, но он был готов бороться за своё будущее и будущее своей родины.       Намджун, не обращая внимания на вспышку гнева брата, неторопливо подошёл к резному столику из чёрного дерева. Он взял из изысканной шкатулки нефритовый перстень с изображением летящего ястреба и повернулся к брату.       — Это не фарс, — голос Намджуна, несмотря на внешнее спокойствие, был полон стали. — Это необходимость. Калиджид богат ресурсами, которые нужны Холингдао. Брак с Минхо — ключ к стабильности на наших границах и к расширению нашего влияния. Ты понимаешь это?       — Меня не интересуют ресурсы и влияние, — Сынмин с вызовом посмотрел на императора. — Я не собираюсь связывать свою жизнь с… С этим омегой.       — У тебя нет выбора, — Намджун холодно произнёс, протягивая брату перстень. — Ты женишься на Минхо. Это мой приказ. А твой долг. Мы не вольны выбирать себе супруга самостоятельно, в брак мы вступаем только в интересах государства. Так и я когда-то женился на Ян Чонине. Отказ будет расценен как измена. Ты не настолько глуп, подумай о последствиях, которые выгодны для тебя не менее, чем для этого омеги и его империи. Подумай о Холингдао.       В глазах Намджуна мелькнуло что-то опасное, и Сынмин, несмотря на всю свою ярость, невольно отступил на шаг. Он прекрасно понимал, что брат не блефует. Намджун всегда добивался своего, и в его руках была абсолютная власть. Перстень в руке императора казался тяжелее, чем был на самом деле, — символом непреклонной воли Намджуна и безысходности положения Сынмина, а также будущего союза двух империй.       Сынмин молчал. Гнев исказил его лицо, но постепенно буря стихала. С каждой секундой молчания его взгляд становился всё более сосредоточенным, проницательным. В глубине его глаз, за пеленой внешнего спокойствия, зародился холодный, расчётливый блеск. Тень быстро промелькнувшей мысли лишь на мгновение коснулась его губ, оставив после себя почти незаметную, но твёрдую линию. Он принял перстень, движения его были плавными и контролируемыми, словно он делал ход в сложной игре.       — Хорошо, — произнёс он ровным, непроницаемым голосом, скрывая вихрь мыслей за маской повиновения. — Насколько я понимаю, сейчас Калиджидом правит ваш дядя? — обратился он к омеге.       — Да. Но его правление не устраивает многих. И вот уже пятнадцать лет как наша империя потихоньку идёт ко дну. Ему пора сдать корону власти более молодым, тому, кому это место принадлежит по праву рождения, — Ли Минхо вздёрнул подбородок.       — И как же вы его собираетесь заставить сделать это? — Сынмин вопросительно взглянул на царственную особу и перевёл тот же взгляд на брата?       — Мы отправим наши отборные войска, и ты будешь представлять поддержку своему супругу от нашей империи сразу после заключения брака.       — Войска, значит. Отборные… — Сынмин проговорил это, уже больше обращаясь к себе, о чём-то размышляя, постоял какое-то время, опустив взгляд, разглядывал рисунки на ковре. — Ну что ж, раз у меня нет выбора… Мне придётся согласиться… — проговорил он, растягивая слова.       — Вот и отлично, — холодно ответил Намджун, удовлетворённо кивнув. — Немедленно вручи его господину Ли. Каждый миг промедления может быть истолкован превратно.       Сынмин подошёл к Минхо. Движения его были размеренными и плавными, но в них чувствовалась едва уловимая напряженность. Он протянул руку с перстнем, нефрит мерцал в свете ламп. Взгляд Сынмина, обращённый на Минхо, был сложным, в нём читалась смесь сдержанности и чего-то ещё, не поддающегося простому определению.       — Господин Ли, — начал он, голос его был ровным и спокойным, лишь лёгкая хриплость выдавала недавнюю бурю эмоций. — Прошу простить мою прежнюю резкость. Новости о нашем союзе… Обрушились слишком внезапно. Мне нужно было время, чтобы… Осмыслить их.       Он сделал небольшую паузу, словно подбирая слова.       — Примите этот перстень как символ моего предложения и… Надежды на плодотворный союз между нашими империями.