ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Берлина Джина, запряжённая парой вороных коней, плавно въехала на территорию Эталамарис. Колёса мягко прошелестели по вымощенной камнем дороге, огибая ухоженные клумбы с благоухающими цветами. Резиденция, расположенная на берегу озера Лакрима, словно парила над зеркальной гладью воды, отражаясь в ней своей изящной архитектурой. Воздух был напоен свежестью вод и ароматом хвои, доносившимся из окружающего резиденцию леса. Ещё не успела карета остановиться у парадного входа, как из дверей стремительно вышел Намджун. Забыв о всяком этикете и приличиях, он сам, лично, распахнул дверцу берлины. И в следующее мгновение сильные руки Намджуна подхватили омегу за талию, принимая из кареты, ставя на землю, бережно, но крепко прижимая к себе. Джин почувствовал, как его закружило в вихре чувств, как сердце забилось чаще, отзываясь на жар объятий.       Намджун уткнулся лицом в пушистые волосы омеги, замер на мгновение, вдыхая их сладкий аромат, словно пытаясь насытиться им после долгой разлуки.       — Здравствуй, мой сладкий, — и в следующую минуту его поцелуи, жадные и нежные одновременно, сыпались на виски, щёки, шею. В каждом прикосновении чувствовалась та тоска и любовь, которые он так долго сдерживал в себе. Джин обвил руками шею альфы, прижимаясь к нему всем телом. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Были только они, их переплетённые тела в объятии, шёпот признаний, теряющийся в шуме ветра, и безграничное счастье воссоединения, которое они так долго ждали. Озеро Лакрима, словно живое существо, тихо вздыхало у их ног, храня тайну их любви.       Не разрывая объятий, Намджун подхватил омегу на руки, словно тот был невесомым. Джин тихонько вскрикнул от неожиданности, но тут же обвил руками шею, как плющ, боясь потерять это долгожданное тепло. Не отрывая взгляда от любимого лица, император понёс его в дом. Шаги его были уверенными и быстрыми, он буквально летел по ступеням. Слуги открывали двери перед ними и замирали в почтительном поклоне, не смея поднять глаз, не смея нарушить интимность момента.       Внутри резиденция Эталамарис поражала своей роскошью. Стены, украшенные фресками и гобеленами, высокие потолки, огромные окна, открывающие вид на озеро — всё создавало атмосферу утонченности и величия. Но сейчас Намджун не замечал ничего вокруг. Его взгляд был прикован к любимому, к его чуть порозовевшим от смущения щекам, к блестящим от счастья глазам, к мягкой улыбке, игравшей на губах.       Он пронёс его через просторные залы, утопая ногами в пышных коврах, и, наконец, остановился, войдя в покои. Осторожно поставив омегу на ноги, Намджун нежно провёл рукой по его щеке, заглядывая в синие глаза. В них читалась любовь, нежность, благодарность и ещё что-то неуловимое, что заставляло сердце альфы биться чаще.       — Мой нежный цветок, — прошептал Намджун, голос его хрипел от переполнявших его чувств. Соги закрыл за ними двери спальни, отгораживая их от всего мира. — Как же я по тебе соскучился. Каждая секунда без тебя была вечностью.       Его слова были прерваны жадным поцелуем. Он прижал Джина к себе. Руки его блуждали по спине омеги, поглаживая, сжимая, вызывая дрожь, пробегающую по всему телу. Сокджин отвечал на поцелуй с той же страстью, пальцы запутались в волосах альфы, притягивая того ближе.       — Мой император… — выдохнул Джин, когда им удалось на мгновение прервать поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. — Я… Я тоже очень скучал. Мне… Мне так не хватало тебя.       — Мой Джин, — прошептал Намджун, осыпая поцелуями его лицо, шею, плечи. — Ты — мой воздух, моё солнце, моя жизнь.       Намджун снова прильнул к его губам, в этот раз поцелуй был более нежным, полным любви и бесконечной нежности. Он целовал Джина так, словно хотел вложить в каждый поцелуй всю свою любовь, всю свою тоску, все свои невысказанные слова.       — Мой нежный цветок, — прошептал он, отрываясь от губ Джина. — Ты — самое прекрасное, что есть в моей жизни.       Сердце Джина трепетало от нахлынувших эмоций. Он всегда знал, что Намджун любит его, но эта и предыдущая их встреча… Они были особенными. В них было что-то… Отчаянное, будто альфа предчувствовал что-то неотвратимое…Джин видел эту тоску в глазах Намджуна, чувствовал её в каждом прикосновении, в каждом поцелуе. Обычно сдержанный и спокойный, император сейчас был словно натянутая тетива, готовая вот-вот лопнуть. Его объятия были крепкими, почти до боли, поцелуи — жадными, обжигающими, словно он хотел насытиться Джином, запомнить каждую черточку его лица, каждый изгиб тела.       Джин не понимал, что стало причиной такой перемены.       «Что же терзает тебя, мой повелитель?»       Он хотел бы спросить, но статус любовника не позволял ему задавать такие вопросы, хоть они и были очень близки.       Тревога тонкой змейкой скользнула в сердце омеги…        Он ласково провёл рукой по щеке Намджуна, заглядывая в его глаза, пытаясь найти там ответ. Но взгляд императора был затуманен страстью и…       Ещё чем-то, чего он не мог понять. Не мог разглядеть…       Он прижался к Намджуну ещё сильнее, словно пытаясь защитить его от невидимой угрозы, защитить их любовь от надвигающейся беды, словно тонкий хрусталь, готовый разбиться от малейшего толчка.       Затем, отстранившись, Намджун дрожащими руками развязал пояс саварма Джина. Ткань, словно струящаяся вода, соскользнула с плеч омеги, открывая взору альфы его прекрасное тело. Он не смог сдержать своего восторженного вздоха. На мгновение замер, словно завороженный, любуясь открывшимся ему зрелищем…       Бледная, бархатистая кожа омеги мерцала в мягком свете, а изгибы его тела манили своей грацией. Не в силах больше сдерживаться, Намджун продолжил покрывать поцелуями, жадно впиваясь в нежную кожу, оставляя на ней алые следы. Каждый поцелуй был наполнен любовью, тоской и невысказанной болью. Он целовал его в шею, в плечи, ключицы, спускаясь всё ниже. Джин тихо стонал, откинув голову назад, его пальцы судорожно вцепились в плечи императора. Он был пьян от ласк, от его прикосновений, от его близости. Тело горело, каждое прикосновение отозвалось волной сладостного жара.       Поцелуи становились всё более страстными, он опускался всё ниже. Его руки скользнули по бёдрам омеги, обжигая своим теплом. С легким шелестом Намджун стянул с Джина шёлковые штаны, окончательно обнажая его перед своим взором. Взгляд альфы потемнел от желания, скользил сверху вниз по любимым изгибам. Теперь он стоял на коленях и любовался красотой своего омеги, его изящными линиями, гладкой кожей, которая манила прикоснуться…        Джин задрожал, чувствуя на себе пылающий взгляд Намджуна. Прикрыл глаза, смущённо кусая губы, но руки альфы уже нежно придерживали его за округлые ягодицы, не давая отстраниться. Член налился кровью от желания и пульсировал, требуя разрядки, завязав всё в паху тугим узлом.       Альфа переместил руку, обхватил его и отодвинул крайнюю плоть, провёл языком по всей длине. После накрыл головку горячими губами…       Джин застонал от неописуемого наслаждения. Обхватив альфу за затылок, притянул ближе. Он не в силах был контролировать нарастающее желание. Слишком долгий перерыв теперь требовал выхода, и каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый вздох лишь разжигали пламя, грозящее сжечь их обоих.       Намджун погружал член с каждым разом всё глубже и глубже в горло, сгорая сам в наслаждении, пока омега не излился, содрогаясь всем телом, едва стоя на дрожащих ногах. Альфа сделал ещё пару поступательных движений, сжимая рукой пульсирующую плоть, помогая излиться ему на своё лицо.       После, обтерев подолом саварма вязкую жидкость и тяжело дыша от нарастающего желания, поднялся с колен и подхватил свою драгоценность на руки, бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Сокджин обвил руками шею императора, прижимаясь к нему всем телом, пряча лицо, уткнулся в изгиб плеча, сбивчиво вдыхая любимый аромат сандала. Солнечный свет, струящийся сквозь шёлковые занавеси, мягко освещал комнату, играя на их коже. Каждый вдох, каждое движение — всё было пропитано чувственностью и нежностью…        Подойдя к просторной кровати с балдахином, аккуратно опустил его на мягкие шёлковые простыни. Не отрывая взгляда от любимого омеги, дрожащими от нетерпения руками начал раздеваться, сбрасывая с себя одежду. В тёплом дневном свете его тело казалось ещё более мускулистым и притягательным. Джин протянул к нему руку, слегка проводя пальцами по прессу…       Прикосновение было таким желанным, что Намджун невольно задержал дыхание, напрягаясь. Воздух накалился до предела, наполненный предвкушением и сладкой мукой желания.       Опустившись на кровать, лёг на Джина сверху, придавливая своим телом, покрывал его лицо нежными поцелуями.       После раздвинул ноги того, и… Медленно вошёл, погружаясь в горячее естество, издавая приглушённый рык. Остановился…       Давая привыкнуть и почувствовать наполненность, удерживая торс на весу на одной руке, второй гладил лицо любимого, едва касаясь кончиками пальцев, следил за тем, как тот, прикрыв глаза, тонул в наслаждении…       После нагнулся, целуя веки, словно смакуя каждый миг, затем скользнул к виску, опускаясь на локоть, к щеке…        И наконец нашёл его губы…       Поцелуй был медленным, глубоким, полным невысказанной любви и желания. Джин тихо стонал, отвечая на ласку, его руки сжали ягодицы альфы, притягивая любимого ещё ближе, приподнимая бедра и подаваясь навстречу…       Тепло их тел смешалось, создавая вокруг них окутывающее облако интимности. Шёпот ласковых слов терялся в нарастающем ритме. За шёлковыми занавесками балдахина мир продолжал существовать, но для них в этот миг была только бесконечная нежность и страсть, связывающая их воедино…

***

      Берлина, взметая клубы пыли, резко остановилась у ненавистных ворот Эталамариса. Чонина словно пружиной выбросило из кареты. Он не ждал, пока опустят подножку, не замечал кланяющихся слуг. Ноги сами несли его к дому, к источнику своей многолетней боли.        Каждый удар сердца отдавался в висках…       Каждый вдох обжигал лёгкие…       В голове хаотично метались обрывки воспоминаний: нежные слова Намджуна, его прикосновения в прошлую их ночь… Впервые за десять лет брака, подарившие ему надежду, заставляющие поверить, в то, что есть, за что бороться.       Эталамарис, символ его боли и унижения, сегодня для него стал полем битвы за свою любовь, за свою семью.       Чонин взлетел по ступеням, не чувствуя под собой ног. Рука, дрожа, с силой сжала ручку двери. Он распахнул её одним рывком, готовый к чему угодно, готовый увидеть всё, что окончательно разрушит его иллюзии.       Он ворвался в спальню, ожидая увидеть…       Никого…       Он огляделся…       Обманчивая тишина, пропитанная призрачными отзвуками недавнего присутствия, давила на него со всех сторон…       Смятая постель, ещё хранящая тепло двух тел, кричала о том, что произошло здесь всего пару часов назад. Воздух словно вибрировал от остаточного аромата чужого омеги, смешанного с родным, до боли знакомым запахом супруга.       И только красная роза на подушке…       Смятая, потерявшая былую свежесть.              Символ дома Цветов!       Будто вызов, брошенный ему в лицо.       Этот цветок, казалось, сосредоточил в себе всю горечь предательства, всю боль обманутых надежд, всю соль его унижения.       Чонин протянул дрожащую руку и взял розу…       Она была лишена шипов — очевидно, омега заботливо удалил их…       Но один, самый маленький и коварный, остался. И именно он…       Словно Сиеджи защищался от него, вонзился в кожу Чонина. Резкая боль пронзила руку, жалкое подобие той невыносимой агонии, что разрывала его душу.        Он вскрикнул, захлебнувшись криком боли, отчаяния, разбитых надежд…       С рычанием, больше похожим на вой раненого зверя, он сжал розу в кулаке, сминая нежные лепестки, словно пытаясь уничтожить не цветок, а источник своих страданий…       Ненавистного Сиеджи!       — Ненавижу! — вырвался из его горла хриплый, полный боли крик, полный отчаяния. — Ненавижу!.. Ненавижу!.. Ненавижу!.. — повторял он снова и снова, сжимая кулак ещё сильнее… Впивая шип глубже в плоть, словно пытаясь физической болью заглушить невыносимую агонию, разрывающую душу на куски, пока кровь, смешавшись с раздавленными лепестками розы, не заструилась по пальцам, словно горькие, кровавые слёзы.       Каждая капля — осколок надежды на счастливую жизнь, на ту любовь, которую ждал все эти годы…       Теперь эти капли, словно капли яда, жгли его изнутри, отравляя душу горьким разочарованием.       Силы покинули его, ноги подкосились, и он рухнул на пол рядом с кроватью, опустившись на колени. Рыдания сотрясали его тело, крики боли, дикие, нечеловеческие, перемежающиеся с хриплыми криками:       — Ненавижу!..       — Ненавижу! — разносились по резиденции, эхом отдаваясь в каждом коридоре, каждой комнате.       Слуги, застывшие в ужасе, чувствовали, как ледяная дрожь пробегает по спине. Душа холодела от этих душераздирающих звуков, от осознания безысходного горя своего господина.       Каждый крик, каждое выдохнутое «Ненавижу!» отдавался в их сердцах тупым ударом, заставляя сжиматься в болезненном спазме…       Никто не смел войти, парализованные страхом и благоговейным трепетом перед чужой, непостижимой болью…

***

      Карета, словно издеваясь, плавно покачивалась, убаюкивая измученное тело Чонина. Но покой этот был обманчив, мним. Под шёлковым савармом неистово билось сердце, разрываясь от боли, каждый толчок словно удар молота по истерзанной душе.       В голове вихрем проносились воспоминания, обрывки счастливых мгновений с Намджуном, теперь окрашенные горечью предательства. Ещё вчера они казались ему залогом счастливого будущего, путеводной звездой в темноте отчаяния…       Теперь же — лишь насмешкой судьбы, жестоким напоминанием о том, чего он лишился.       «Сиеджи…» — имя омеги, словно проклятие, сжимало горло Чонина. Он видел его лицо перед собой: мягкие черты, ласковую улыбку, приторный аромат роз, которым пропитался весь Эталамарис, словно меткой, обозначающей территорию, завоёванную у него, у Чонина.        Ненависть, жгучая, разъедающая, пульсировала в каждой клетке его тела. Он сжимал кулаки, чувствуя на руке боль от шипа проклятой розы, словно печать позора, выжженная на его душе.       «Не будь его…» — мысль, словно заноза, впилась в сознание.       Чонин пытался убедить себя, что без Сиеджи всё было бы иначе. Что Намджун принадлежал бы ему, любил бы его.       Но глубоко внутри он понимал, что это лишь иллюзия, попытка спрятаться от правды, которая была слишком болезненна.        Если бы Намджун любил его, никакой Сиеджи не смог бы встать между ними.       Чонин закрыл глаза, пытаясь заглушить голоса в своей голове, но видения прошлого накатывали с новой силой…        Вот он и Намджун, молодые и счастливые, дают друг другу клятвы верности…        А вот — холодность в глазах супруга, отчуждение, которое росло с каждым годом…       И наконец — Эталамарис, который должен быть их семейным гнездом, превратился в символ его унижения.       Это они с Намджуном должны были проводить здесь время в уединении.       Он открыл глаза, уткнувшись взглядом в тёмный угол кареты. Мир вокруг казался серым, бесцветным, лишённым жизни. Так же, как и его душа, выжженная огнём предательства, истерзанная когтями боли и отчаяния.       Но осталось лишь пустота, зияющая рана, которую не заполнить ничем…       И ненависть, въевшаяся в сердце…       Ненависть к Сиеджи…       К Намджуну…       К себе самому…       Ненависть, которая была единственным ощутимым доказательством того, что он всё ещё жив.       Пустота в душе Чонина постепенно заполнялась чем-то тёмным, вязким, похожим на яд.       Ненависть к Сиеджи, сначала жгучая и острая, теперь превратилась в холодную, расчётливую злобу. Мысли, словно змеи, извивались в его голове, сплетаясь в тугой узел.       «Не будь его…» — эта фраза, как навязчивая мелодия, звучала снова и снова, превращаясь в маниакальный рефрен.       «А что, если…»       Внезапно карета словно наехала на камень, резко встряхнув Чонина. Но это было не физическое сотрясение, а толчок внутри, прозрение, от которого по телу пробежала ледяная дрожь.       «Что, если Сиеджи действительно исчезнет..?»        «Исчезнет из жизни Намджуна…»       «Из этого мира…»       «Тогда, возможно…»       Чонин резко выпрямился, в глазах появился блеск. Мысль, ещё минуту назад казавшаяся кощунственной, теперь овладевала им целиком.       Устранить Сиеджи. Избавиться от него. Навсегда.       Он начал обдумывать варианты, с холодной методичностью отбрасывая неподходящие.        Нанять убийцу?.. Слишком рискованно, слишком много ненужных свидетелей.       Отравить?.. Тоже опасно, могут вычислить.        Нужен хитрый план, безупречный, не оставляющий следов.       Мысли лихорадочно проносились в голове, словно ища выход из лабиринта.        Он должен быть осторожен, очень осторожен.       Одно неверное движение — и всё рухнет. Но он справится. Он обязан справится. Ради семьи. Ради своей любви. Ради себя самого…       В глазах Чонина появилась решимость. Перед ним возникла цель, и он был готов идти к ней, не останавливаясь ни перед чем. Потому что боль была сильнее страха наказания. Сильнее голоса совести. Сильнее всего на свете…       Берлина несла его по дороге в Азултар.       Он возвращался домой.       Мимо проносились поля, деревья, словно смазанные в одно неясное пятно. Колёса мерно стучали по дороге, отбивая ритм новой жизни, зарождающейся в душе Чонина, жизни, в которой не было места унижению и боли.       Унижение, которое он терпел годами, переросло в гнев, а гнев — в холодную, твёрдую решимость бороться за своё счастье, за свою любовь.       Он смотрел в окно кареты на проплывающий пейзаж, но не видел его. Взор его был обращён внутрь, к тому плану, который, словно мозаика, складывался из разрозненных осколков мыслей.       Он больше не будет жертвой… Он отвоюет то, что принадлежит ему по праву.       Мир вокруг, размытый и безжизненный всего несколько часов назад, начал обретать резкость, наполняться новым, острым смыслом. Каждое дерево, каждый поворот дороги, каждый порыв ветра — всё вокруг казалось частью его плана, элементом большой игры, в которой он, наконец, стал активным участником. Он не знал ещё всех деталей, но был уверен в одном: он не отступит!       Он готов на всё, чтобы добиться своего!       Сиеджи стал препятствием на его пути к счастью, и Чонин устранит это препятствие!       Любой ценой…       Эта мысль теперь наполняла его странным, холодным спокойствием, уверенностью в своих силах.       Берлина везла его не просто домой, во дворец, а к новой жизни, жизни, в которой он сам будет вершить свою судьбу…       Наконец карета достигла дворцовых ворот. Чонин, выйдя из неё, бросил короткий, отрывистый приказ обоим соги, сопровождавшим его:       — Ни слова о том, куда я ездил! Никому. Ясно? — в их глазах мелькнул испуг, они быстро закивали, опустив головы.       Он шёл быстро, почти бегом, меняя маршруты, выбирая самые безлюдные переходы, словно боясь, что его кто-то увидит, остановит, задаст вопросы, на которые у него не было ответов.       Каждый шорох, каждый скрип половиц заставлял его вздрагивать, оборачиваться. Он чувствовал себя загнанным зверем, ищущим убежище.       Намджун не должен знать, что он ездил в Эталамарис. Ему этого знать не надо.       Наконец он добрался до своих покоев. С облегчением захлопнул за собой двери, повернул ключ в замке.       Он устал. Слишком устал.       Ему нужно было время, чтобы обдумать всё, как избавиться от ненавистного омеги. А для этого нужны были силы.       Он стянул с себя одежду и рухнул на кровать, из последних сил натянув на себя одеяло, укрываясь с головой. Долгое время он лежал неподвижно, мысли кружили в голове, подобно вихрю. Пока наконец усталость не взяла верх, и он провалился в зыбкий, тревожный сон, преследуемый обрывками воспоминаний всего того, что с ним произошло за эти двое суток.       Даже во сне тревога не отпускала его…

***

      Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щель в занавесках, коснулись лица Хёнджина, заставив его медленно открыть глаза. Нежный аромат лаванды и чего-то сладковатого, едва уловимого витал в воздухе. Рядом с ним на кровати было пусто. Фуюми не было. Улыбка сама собой тронула уголки его губ.       Омега, скорее всего, уже проснулся и, вероятно, отправился привести себя в порядок — хотя время было ещё очень ранним.       Несколько дней, проведённых здесь, в уютной спальне Дома Цветов, наполнили его каким-то необычным, тёплым чувством. Это были счастливые дни, полные нежности и тихой радости, проведённые рядом с омегой.       Хёнджин поднялся с кровати. В каждом жесте чувствовалась благородная стать аристократа, дополненная скрытой мощью воина, готового к бою.       Хорошее настроение, подобно солнцу за окном, светило изнутри.       Он накинул саварм, его пальцы едва коснулись шелка, и подошёл к окну.       Спальня находилась на втором этаже. Рука Хёнджина потянулась к занавеске, но застыла в воздухе…       Взгляд, скользнувший вниз, зацепился за картину, которая заставила кровь закипеть в жилах…       Фуюми у ворот, в объятиях другого альфы..!       Кровь прилила к голове Хёнджина, обжигая лицо жаром ярости. Мир вокруг померк, оставив лишь ослепительно яркое пятно боли за глазами. Невероятная, жгучая ревность пронзила его насквозь.       Все чувства: нежность, счастье, спокойствие — исчезли, уступив место бушующему урагану. Разум затуманился, застилаемый красной пеленой ревности. Он слышал лишь бешеное сердцебиение и рёв негодования, разрывающего его изнутри и боль…       Быстрыми движениями он надел хакама и натянул сапоги.       Взгляд упал на балкон, примыкающий к спальне. Резким движением, с силой и точностью опытного воина Хёнджин перемахнул через перила.       Никаких колебаний, никаких сомнений…       Только жгучая потребность сбежать от увиденного предательства…       Он шёл быстрым, решительным шагом, каждый мускул напряжён, его фигура, обычно элегантная и спокойная, теперь излучала ярость и боль.       Каждый шаг — отчаянное стремление к бегству от этой измены, от Фуюми в объятиях другого альфы…       Он оставил позади Дом Цветов, оставляя там обрывки разбитого сердца, унося с собой лишь жгучую боль, которая прожигала его изнутри.       Он шёл, не замечая ничего вокруг, всё расплывалось перед глазами в кроваво-красном мареве ярости. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди. В голове билась одна навязчивая мысль, словно бешеная птица, запертая в клетке:       «Почему? Почему это случилось опять?»       Словно проклятие: предательство, чувство обманутого доверия, снова и снова обрушивалось на него...       И сейчас, в этом залитом утреннем свету, пришла боль от новых шрамов, добавившихся к тем, которые он, казалось, уже залечил.       В каждом его шаге слышалось отчаяние, смешанное с бессильной яростью на самого себя.       «Почему он опять выбрал не того омегу?..»

***

      Солнечный свет, просачиваясь сквозь прозрачные занавески, едва касался лица Джина, но он его не замечал. Внутри кареты царила тихая и комфортная атмосфера, отражающая безмятежность в его душе.       Воспоминания о встрече с Намджуном, о прошедшем времени, проведённом в его объятиях — почти целые сутки, но всё равно слишком мало — кружили в его голове, нежными вихрями, окрашивая всё вокруг в нежные тона счастья.       Он чувствовал себя парящим, словно на невесомых облаках, нежась в тёплых лучах любви, храня в душе воспоминания об их близости. О шёпоте слов, о касаниях рук, о тихой, глубокой гармонии двух душ, сплетающихся в единое целое.       Мир за окном кареты словно растворялся, оставляя лишь светлое, нежное чувство бесконечного счастья и мирного спокойствия.       Карета медленно приближалась к Дому Цветов, и Джин, всё ещё витающий в облаках счастья после встречи с Намджуном, рассеянно смотрел в окно.       Внезапно, сквозь лёгкую дымку воспоминаний, прорезалась острая деталь реальности.       На аллее, ещё достаточно далеко от Дома Цветов, он увидел Хван Хёнджина.       Но это был не тот аристократ, которого Джин знал — изящный, сдержанный, полный скрытой силы…       Это была лишь его тень, искажённая, сломленная…       Походка быстрая, резкая, почти судорожная; фигура согнута, словно под тяжестью невидимого груза; саварм развевается на ветру, как чёрные флаги, предвещающие бурю. Всё это говорило о боли, о глубоком, всепоглощающем отчаянии…       Светлое, нежное чувство, рожденное мгновениями близости с Намджуном, померкло, сменившись острым чувством тревоги.       Что-то произошло, что наложило свою тяжёлую печать на молодого ковергарда, сломав его привычную грацию, сменив спокойствие на хаотическое бегство.       Джин невольно замер, прильнув к окну кареты, вглядываясь в отдаляющийся силуэт, в его неровную, ломаную походку, в развевающиеся полы саварма.

***

      Карета остановилась у ворот Дома Цветов. Джин, всё ещё потрясённый увиденным, медленно вышел. Перед ним, у ворот, стояли Фуюми и его отец, оживлённо беседуя.       Их разговор прервался, как только они заметили Джина, на лице которого было написано беспокойство. Джин, не в силах сдержать тревогу, поинтересовался:       — А чем это вы так обидели господина Хвана? Что он так стремительно бежит от Дома Цветов?       Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, словно осколки разбитого стекла, отражая беспокойство, с которым он наблюдал за стремительным бегством молодого ковергарда.       Отец Фуюми и сам юноша переглянулись, на их лицах отразилось замешательство, смешанное с неким скрытым ужасом, который Джин инстинктивно почувствовал.       — Как бежит? — Фуюми переспросил, брови его сдвинулись в недоумении. Он, казалось, не сразу уловил всю тревогу в словах Джина, всё ещё пребывая в послевкусии прерванного разговора с отцом. На некоторое время повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким шелестом листвы и тревогой, нарастающей в сердце молодого омеги.       После Феликс, как будто опомнившись:       — Отец, прости, мне пора идти, — слегка поклонился и, бросив короткий взгляд на Джина полными тревоги глазами, бегом направился в дом. Взлетел по лестнице, перескакивая через две ступени на второй этаж, сердце его бешено колотилось в груди. Он вбежал в комнату, где всего полчаса назад оставил спящего ковергарда. Комнату, наполненную теплом и их тихим смехом, нежными прикосновениями, шёпотом слов любви. Комнату, где они провели несколько незабываемых дней, укрывшись от всего мира.       Теперь она была пуста…       Лишь занавес на открытой двери на балкон развевался на ветру, словно последний вздох их мимолетного счастья.       Хёнджин ушёл…       Ушёл по непонятным ему причинам… Не простившись, не сказав ни слова, не оставив записки.       Холодная пустота комнаты обжигала Феликса изнутри. Предчувствие, тяжелое, как свинцовый груз, сжимало сердце…       Почему-то он знал, знал с леденящей уверенностью, что Хёнджин ушёл навсегда…

Год 1645

      Феликс помнил тот день, как будто это было вчера. Папа умер. Их дом, некогда полный тепла и любви, опустел, оставив после себя только горькую пустоту и неутихающую боль.       Они с отцом жили вдвоём, пока… Пока не появился он. Омега по имени Чихару. Молодой, красивый и напористый, с холодным блеском в глазах, он пришёл в их жизнь, как холодный ветер.       С первых же дней его появления в доме Феликс стал мешать ему…

***

      Двенадцатилетний Феликс склонился над свитком, старательно вырисовывая иероглифы кистью. Запах сырой земли и кожи пропитывал их тесную комнатку, которую они снимали в подвале большого дома — запах мастерской отца-сапожника. Угли в очаге почти догорели, оставляя лишь слабый накал. Отец, альфа с добрыми, усталыми глазами и мозолистыми руками, склонился над новой парой сапог, его широкие плечи сгорбились от труда. Аромат свежей рисовой лепёшки и нежного цветочного чая смягчал резкий запах кожи и клея.       Феликс вспоминал папу… Покинувшего их год назад.       Они жили скромно, но всегда было достаточно риса и чаю.       Любовь царила в их маленьком доме, как нежный аромат сакуры весной.       Феликс учился в школе каллиграфии, его иероглифы были ровными и элегантными, и папа всегда гордился его успехами.       Внезапно в комнату ворвался Чихару, он спустился по ступенькам, его костюм из шёлка резко контрастировал с простой одеждой Феликса и его отца:       — Я нашёл место, куда мы можем пристроить твоего сына, — это Дом Цветов, — запальчиво проговорил он. — За него дадут хорошие деньги, и мы сможем снять другое жилье, а не прозябать в этом сыром подвале, — он демонстративно погладил ещё совсем плоский живот. — Наш ребенок не должен дышать этой сыростью.       Феликс притворился, что занят письмом.       Он слушал и не мог понять, что это такое — Дом Цветов. Почему за него дадут много денег…       — Вон он какой красивый, — голос Чихару вибрировал на высоких нотах. — Пусть мальчишка зарабатывает уже сам. С таким-то смазливым личиком! Почему мы должны ещё и его кормить? Тех денег, что ты зарабатываешь, нам не хватает, а скоро появится наш малыш…

***

      Следующее утро выдалось серым и дождливым. Отец, осунувшийся и бледный, с потухшим взглядом, разбудил его рано. Он не смотрел Феликсу в глаза, когда говорил, его голос был тихим, хриплым, словно он всю ночь проплакал: — Одевайся, сынок, — сказал он, избегая взгляда. — Нам пора. — Куда мы идём? В школе сегодня выходной, — тихо проговорил Феликс, чувствуя всем нутром неладное.       Отец не ответил, опустил голову, пряча глаза. Феликс дрожащими руками натянул штаны, путаясь в рукавах от нарастающего волнения, надел саварм.       Дорога, куда они направлялись в то утро, показалась Феликсу бесконечной.       Дождь, который лил как из ведра, не прекращался ни на минуту.       Отец сжимал его руку, ладонь его была холодной. Казалось он пытался что-то сказать, но как будто то слова застревали в горле. Он всю дорогу открывал рот, словно рыба, выброшенная на берег, и лишь беззвучно шевелил губами. В его глазах стояли слёзы, которые смешивались с дождевыми каплями, стекая по щекам и теряясь в уже промокшей ткани его саварма.       Феликс весь промок до нитки и дрожал от холода. Зубы стучали, а тонкие пальцы, сжимаемые влажной, ледяной рукой отца, посинели. Он время от времени поднимал голову, пытаясь заглянуть в глаза родителя.       Дом Цветов выглядел обманчиво приветливо. Яркие цветы, несмотря на проливной дождь, обвивающие стены, казались издевательской насмешкой над тревогой, всё больше нарастающей в сердце совсем ещё юного омеги.       Когда они остановились перед тяжёлыми воротами с коваными розами, отец наконец заговорил. Говорил он тихо, запинаясь, словно оправдываясь перед кем-то невидимым, обращаясь скорее не к сыну, а усопшему супругу:       — Я… Я не хотел… Так получилось… — бормотал он. — Прости меня… Прости…       Он обнял сына, крепко, отчаянно, словно пытаясь удержать его, защитить от неизбежного, нагнулся, целуя куда-то в шею.       Феликс не ответил на объятия. Его тело было напряжено, как струна. Он чувствовал, как дрожат руки отца….              Он не мог поверить в то, что это происходит с ним…       Что отец сейчас уйдёт и оставит его здесь…       Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и у ворот появился красивый омега, укрывающийся от дождя под зонтом, который над ним держал старый соги, сопровождающий его.       Он окинул Феликса оценивающим взглядом:       — Я дам вам за него двести хикари, — обратился он к альфе.       Тот только смог кивнуть.       Красивый омега с синими глазами отсчитал монеты и вложил в протянутую ладонь отца увесистый мешочек.       Всё происходило как во сне…       Феликс наблюдал за всем происходящим: как дрожат пальцы отца, сжимающие хикари, как блестят на его щеках дождевые капли, смешанные со слезами.       Внутри Феликса всё оборвалось.       Его продавали, как ненужную вещь, обменивали на деньги. И самое страшное — тот, кто его продавал, был его отцом.       Слова, произнесённые омегой — «двести хикари» — отдавались в его голове глухим звоном, словно цена, выбитая на его собственной душе.       После этого отец развернулся и быстрым шагом пошёл прочь.       Феликс вдруг как будто опомнился:       — Не-ет!.. Отец!.. Не оставляй меня! — он рванул с места вслед за ним.       Но его догнал красивый омега и, ухватив за кисть руки, одним рывком прижал к себе, обнимая со спины.       Феликс вырывался, разжимал пальцы незнакомца, сцепленные на его талии:       — Отпусти меня! — кричал он до хрипоты в голосе. — Нет, отец!.. Забери меня! Я не хочу!.. Ты не можешь меня оставить!       Джин нагнулся, прижимая юного омегу к себе крепко, удерживал того как мог и шептал ему на ухо:       — Тихо… Тихо, милый… Всё будет хорошо…       — Нет! Отец! Я хочу домой!.. Не оставляй меня! — тот продолжал биться в истерике. Вырывался с неистовой силой.       Не веря до последнего в то, что его продают…       Что его предают…       Юный омега бил Сокджина ногами, нагнулся, в попытке укусить за руку. Но тот вовремя одернул её, перехватив того ниже талии, по животу.       Его бросают…       Тут, под проливным дождём… У чужих ворот…       Выбрасывают, как ненужную собачонку…       — Отец! Не оставляй меня! Я хочу домой!.. — дождь безжалостно хлестал по лицу, смывая последние следы детства, оставляя лишь горький привкус безысходности и ледяное предчувствие неизвестности, ждущей его впереди.       Альфа уже скрылся за поворотом.       Он ни разу не обернулся, только ускорил шаг. Почти бежал.       Улица опустела.       Не было никого…       Только Джин, удерживающий бьющегося в истерике юного омегу под проливным дождём… И по-прежнему стоящий у ворот старый омега с зонтом, который утирал слёзы со своего лица…       — Папа! Папочка!.. Почему ты оставил меня?.. — теперь Феликс взывал к небесам. — Папа… Родненький, почему ты оставил меня?.. Забери меня к себе!.. Папа, папочка!..       Сердце Джина сжималось от нестерпимой боли за этого белокурого омегу.       Когда-то он сам был на его месте. Он как никто другой понимал, что чувствовал сейчас этот брошенный ребёнок, преданный родным человеком.       Понимал, как рушится сейчас его прежний мир…       Как рушится вера в самое светлое, что может быть на этом свете…       Вера в незыблемое — любовь родителей…