Осень «Всё хреново» — Лето «Всё хорошо»

... Ударь одного, и поранишь нас обоих.

Разве не все мы порой чьи-то монстры, даже когда параллельными разрезами ножниц мучим сами себя? Январь. Пропитый посредственным прошлогодним алкоголем под помпезный-позорный перезвон бутылок и напрочь забитый надоедливой разноцветной пылью от светящихся гирлянд и оглушающих салютов, которые разрывали улицы и дворы на части восприимчивым животным назло. Месяц окрыляющего предвкушения новых великих свершений и огромным булыжником тянущего на дно ожидания очередной стопки лютого пиздеца. Ничего удивляющего. Время потерявшихся и потерянных, период расхождения и расхаживания людей по двум разным скамейкам спектра человеческих эмоций: первые счастливы примерно на один и тот же лад, вторые — словно точь-в-точь по Толстому — тонут в пропасти отчаянья, беспомощности, страха или горя. Яся и Елисей на определённый срок внезапно оказываются на противоположных краях с несовпадающими картонными кусками паззла. Она в компании бутылок, окружённая мучной пылью под испуганный вой соседского корги и фальшивый аккомпанемент собственной тревоги, — и потерявшаяся, и потерянная. Он поблизости шатко примирившихся под бой курантов родителей с опьяняющей радостью внутри и уверенным взглядом в будущее, готовый идти навстречу подводным камням хоть ЕГЭ, хоть музыкальной индустрии, и всё же чуть менее потерявшийся и чуть более найденный. Яся пьёт коньяк — Елисей шампанское. В школьном журнале и в конкретном электронном дневнике наклёвывается биполярная отчёркивающая полоска. Когда столь желанная нетишина, до сих пор отдающая колючим, потрескивающим напряжением, воцаряется наконец в их огромном доме, обычно бесприютном, заколоченном серостью и пустотой, Елисей правда ощущает и непривычное, лёгкое спокойствие, и громкое, захватывающее ликование в душе. Отец с матерью оба рядом и даже не колеблют злыми криками стены, и в коем-то веке семья Королёвых действительно похожа на семьи со страниц добрых детский книг без разбитой посуды и швыряемых в окно навороченных телефонов. Вещи вокруг стали вдруг гораздо проще, сведённые к незатейливым словам и несложным поступкам — шуткам, объятьям, и кажется, будто на самом деле забыты старые обиды... Жаль, только на пока и ни хрена неизвестно на сколько. Однако Елисею достаточно удаётся гнать подальше смутные, нервные сомнения, точно издёрганные бельевые верёвки, и, по крайней мере, до середины января он себя полноценно чувствует старательно и с любовью зашитой куклой, выстиранной в лучшем кондиционере для дорогих тканей, аккуратно высушенной и оставленной в заботливых, бережных руках. Прошлогодние тексты кропотливо редактируются, свежие успешно пишутся, а на предплечье эффектно путается-змеится первая татуировка, хоть и жутко чешется под защитной плёнкой и постоянно навлекает праведный гнев живущих по стереотипам учителей. «Ютуб» и «Инстаграм» стабильно и настойчиво снабжают Елисея яркими роликами про фигурное катание и бальные танцы, а мысли у него во многом заняты планами по очаровыванию одной невероятной женщины, неустрашаемо упрямой и настолько же великолепной, запавшей раз в сердце и с тех пор никогда не покидающей его. Несравненная умница и кудрявая красавица улыбающегося, мечтающего Королевича застревает то в раздражающих пробках, то в ненавистной директорской. Яся срывается на задушенное «Блять» и прислоняется лбом к рулю по дороге на работу, сидя в замёрзшей машине, измученная настырной спутницей-тревогой и загнанная в угол со всех концов. Ваську, оказывается, задирают в классе, и Яся нежданно-негаданно и совершенно нежеланно попадает на иную сторону школьной системы координат: Ярослава Олеговна здесь прежде всего любящий и жаждущий крови и мести родитель, а не педагог, специально обученный разбираться с детским буллингом и эмпатично относиться к чужим не видящим границ дитяткам в чистеньких рубашечках и отглаженных пиджачках. «Тоже мне, отличная мать! У неё ребёнок в беде, а она ни черта не в курсе!», — вместе с яростью на других — и на маленьких, и на их бестолковых взрослых — приходит испепеляющий гнев на саму себя, зажимает в тиски мышцы и беспокойный, метающийся разум, сковывает тело тяжёлой мигренью и вернувшейся пульсацией в травмированной ноге. Праздники прошли откровенно дерьмово, а вино напрочь перестало помогать ещё в момент невнятных песенных завываний и торжества орущей музыки у соседей с третьего этажа, смешавших народные с восьмидесятыми. Яся недолго колебалась — прагматично открыла коньяк и устало пролила на чистый, пахнущей мылом пол шипящую «Колу». Ей бы сидеть тогда с Николаем на потёртом диване, есть дешёвые крабовые чипсы из огромного, громко шуршащего пакета — одного на двоих — и спорить из-за выбора кино для просмотра на пару. Увы, старые, любимые лучшим другом марвеловские фильмы Ясе опять не повезло разделить теперь уже с глухими стенами и разъёбывавшей менталку тишиной: Сапрыкин изъявил желание забрать сына к дедушке с бабушкой в тусклые, одинокие для его бывшей жены новогодние дни, замороженные и с горкой присыпанные задолбавшим Ясю мокрым снегом, отбившим любую охоту куда-нибудь выползать из тёплой квартиры. Мир профессионального спорта типично-привычно-логично жесток, а околомирье болельщиков и фанатов сейчас порой тем безжалостнее, и оно не наблюдает ни единого берега здравомыслия в колошматящей некоторых спортсменов реке сплошной неадекватности и от соцсетей тянущейся ядовитой тины. Когда Кира позвонила Ярославе Олеговне поздним рождественским вечером, еле сдерживая разрывавшую на части истерику, Яся быстро вспомнила, за что ненавидит и «поклонников» фигурного катания, и вседозволенность интернета. Кто-то слил в сеть адрес семьи бедной девушки, а к их порогу повадились вершители справедливости с баллончиками краски в карманах, дофига важным мнением и с пламенной охотой расписать «добрыми» словами среднестатистическую входную дверь. «Мы же просто люди!» — думает Яся, приобщая себя к спортсменам, сжимает кулаки и до ранок на ладонях в очередной раз психует: ситуация с как-никак подопечной не добавляет ей крепости нервов и безмятежности душе. А в довесок к мешанине жалящей ярости, ослепляющей, заевшей донельзя трясучки-тревоги за Ваську, за работу, к отраве гнетущего отчаянья от одиночества и недозволения себе реальной поддержки — не заслужила! — в довесок ко всему во главу угла внезапно и нагло заявился-вальяжно-в-кресле-развалился надоедливый, несносный «у-меня-на-каждый-ваш-аргумент-своих-десят-штук» мальчишка, удивляющий настырной игрой «давайте-я-вас-очарую-и-выведу-на-эмоции-а-там-как-пойдёт». Елисей для Яси — одна сплошная проблема, и она до гадкого солёного привкуса тошноты ненавистна, противна самой себе. «Я ебанутая в край, если меня так влечёт к подростку, моему же, блять, ученику! Беседа личные с ним вела, идиотка долбанутая!» — то и дело крутятся распинающие и распекающие мысли в её голове. Но стыду и вине вопреки, Ярославе Олеговне безумно хочется закрыться вновь в безлюдном биологическом кабинете и ещё раз проговорить с Елисеем вдвоём несколько часов напролёт. Ясе хочется повторить их октябрьский, обжёгший память поцелуй и просто раствориться в трепетных, нежных и согревавших объятиях, опять почувствовать его руки на теле, услышать насмешливо и задорно произнесённое им собственное имя, пускай и с отчеством на конце. Змея Подколодовна который месяц подряд методично и кровожадно выносит Ясе мозг, выскребает вилкой, старая ведьма, упёртая гарпия, раскидывающая угрозы не за это, так за другое. Технически увольнять Ярославу Олеговну не за что: нет права у директрисы выпендриваться положением верховодящей ни из-за низких баллов выпускников на пробниках ЕГЭ, ни из-за — естественно! — плохой успеваемости детей из среднего звена, реактивно прорывающихся сквозь трудный пубертатный возраст. И тем не менее, Змея Подколодовна жизнь отнюдь не делает легче. А Яся почему-то до сих пор терпит ежедневный ебучий стресс между буднями и субботой-воскресеньем на короткую передышку точно в лучших канонах типичнейшего случая на стуле у психиатра из частной клиники — нормальная учительница туда, разумеется, не ходит. А Яся по кому-то конкретному боится заскучать, если сменит место работы. Когда остаётся в надёжном безлюдье своей пустой кухни, где никто не подсмотрит и не подслушает, она не сдерживает истерический смех и смеётся, пока не заколет живот, пока не подкосятся колени. Слава богу, Васька не узнает. «Я адекватный, взрослый человек и возьму 11 «Б», чтобы только с ним больше не пересекаться», — вроде бы решение проблемы есть и принимается несложно... ситуация особенно серьёзна. «Крыша ещё не полностью съехала, здравый смысл ещё не полностью из меня выбит». Однако в голове по кругу проигрываются воспоминания, которые не получается стереть, сколько бы ни старалась: вот Елисей ехидничает на очередном уроке, без стыда и совести провоцирует её на грубый ответ, а вот на турбазе очаровательно улыбается заискивающей ровеснице и неторопливо насыпает три ложки сахара в чай, не замечая на него украдкой брошенных Ясей осторожных взглядов. А вот делится с ней же своими худшими страхами и обсуждает любимые фильмы, целует Ясю в губы с языком и приносит ей в убогую палату цветы и шоколад, ругая, что не уберегла себя от пневмонии. Яся определяется. Стоит Елисею увидеть прихрамывающую по кабинету химичку, высоко завязавшую пучок из седых волос и тихо сообщающую, что Ярослава Олеговна дальше у них вести биологию не будет, так он сразу чувствует очень неприятное ошеломление. Однако, когда потом расспрашивает школьный народ и выясняет, что по слухам Яся ушла не просто добровольно, а по своему личному желанию, к его ошеломлению присоединяются тотальная растерянность с печальным недоумением вкупе и даже со странным, горчащим во рту ощущением предательства — правда не понятно, в чём именно оно заключено. Откуда-то из глубины души дрянные предположения нашёптывает ни хрена не помогающее сомнение, подпитывающее увесистый страх: может быть, Яся сменила учеников из-за него, посчитав нежелательной их близость? В воображении Елисея за поцарапанной, обшарпанной кафедрой биологического класса может главенствовать только она одна — его прекрасная соперница в мощном сарказме и в чётком умении качественно подъебнуть, только Ярослава Олеговна с небрежно собранными на затылке непокорными кудряшками и с громким, мелодичным голосом, эффектно шагающая на контрольной между рядами парт. Но требовать от неё ответа Елисей летит уже со сжигающим изнутри гневом, который резкой пульсацией поднимается в груди и окунает в ослепляющую пелену из самых ярких, полыхающих эмоций, застилающих нужность остановиться, успокоиться и всё тщательно обдумать, а не кидаться проткнуть точки над каждой буквой, дабы что? Вытрясти из Яси причины её ухода? По-детски затопать ногами и потребовать немедленно вернуться? Закричать и разобижаться? Елисей об этом не мудрствует долгими размышлениями, слишком поглощённый злостью; и в нём быстро формируется тяжёлое, уже веющее отчаянием и бессилием чувство внезапной утраты чего-то чрезвычайно важного, неприкасаемого, святого, то, какое следует за ним по пятам вдоль шумных школьных коридоров. Ярослава Олеговна — учительница, взрослая женщина, причём неизбежно упёртая, и она вряд ли откажется от принятого решения — назад поворота нет. Ничто хорошее в его жизни не длится вечно. Яся словно специально прячется в полузаброшенной лаборантской, затерянной среди лабиринта из разных комнат и редко кем посещаемой. Найти её нелегко, однако Елисею хватает обменяться парой слов с вахтёршей, выдающей ключи, и получить нужную информацию; наплевав на начавшееся занятие, теперь не мечтающий, не улыбающийся Королевич с яростью одолевает проклятую лестницу, перепрыгивая через три ступени за раз. Разве что не с ноги и по-хамски открывая дверь, он с порога и без прогулок вокруг да около без капли смущения объявляет свои претензии, пугая Ясю прозвучавшим тоном, так и горящим неудержимым бешенством, разрушая любой намёк на вежливость и приличия. — Какого хрена вы нас бросили? — Елисей торопливо захлопывает дверь и грубо выставляет преграду между ними и остальным миром, вышвырнутым вон. — Твою мать! — Яся вздрагивает и аж подскакивает на невысоком стуле, выпрямляясь над целой стопкой тетрадей, небрежно раскиданных по столу. — Какого-... Ты обалдел совсем? Это что за наезды, я щас не поняла? ... А ну-ка давай ... не кричи на меня... Я тебе не подружка и не ровесница! ... Тут вообще-то другие люди есть. — Вообще-то это вам вдруг приспичило свалить в 11 «Б» без объяснений. Яся до основательного охуевания шокирована, до спотыкающейся речи дезориентирована, запутана и от настолько бесцеремонного обращения с собой сразу недовольна; а потом за время их «приветливой» беседы ответная злость стремительно накапливает внутри неё обороты, буквально за несколько минут разгоняя и выкручивая на максимум нервные, дёрганые эмоции. Ишь, орать мальчишка выучился! — Во-первых, я не собираюсь обсуждать с тобой, где мне работать. Во-вторых, я не обязана предоставлять тебе комментарии моим поступкам. С чего ты взял, что я, в принципе, буду реагировать на твои вопросы? — А вы отреагируйте! Ещё раз: почему вы ни с того ни с сего свинтили с нашего класса? Чем мы вам не угодили? Что сверх терпимого натворили? Домашку проигнорировали? Рефераты в срок не принесли? Презентации криво-косо наделали? На пробники ваши дурацкие забили? Почему?! — По кочану, понятно?! Заканчивай мне здесь сцены устраивать, дорогой. Я имею полное право учить кого угодно и кого только моя гнилая душенька ни пожелает, Королёв! И нечего тут у меня отчёта требовать. В конце концов, я присягу не принимала и клятву верности не давала. Вот захотела — и ушла, ясно?! — Это не ответ! — Елисей не стоит на месте, а яростным махом перешагивает досадное расстояние от неё до него. Он чувствует себя переполненным уже не одним гневом, что разъедает душу похуже серной кислоты и жжёт её похлеще пылающего бензина, но и болью, которая многотонной дробью чеканит удары точно в сердце, разрывая его на жалкие куски! — Да какая тебе, блин, разница! — Вы знаете, какая! — Не рявкнуть не получается, и Елисей ничуть не контролирует собственный голос, да и не пытается. Тревога, отчаянье, беспомощность и бессилие, кажется, сейчас сломают рёбра, а те, расколотые надвое, вопьются в лёгкие, и он перестанет дышать! Елисей на мгновение замечает мелкую дрожь своих плеч и сжатые кулаки, однако всё постороннее вмиг отодвигается им на задний план, не важное, не нужное, не существенное! Яся резко поднимается со стула, упирает руки в бока и произносит сквозь зубы: — Даже не думай начинать! Это не имеет значения. А теперь выметайся и иди на урок! — Мы были... — Елисей старается высказать ей, но Ярослава Олеговна перебивает и, приблизившись, тычет пальцем ему в грудь, отчуждённо скривив губы. — Не были. Оставь меня в покое, Королёв. Он принимает ту же позу и поддаётся вперёд, ощущая, что голова кружится и будто мир около них, словно запотевшее зеркало в душе, размывается, плывёт туда и сюда, растекается на мыльные разводы, на крупные капли, струящиеся не по стеклу — по стенам, оклеенным дешёвыми обоями, а колени у него подкашиваются. Елисея короткими волнами трясёт. — Ещё пару недель назад вы другое говорили. Что, смелость закончилась? Быстро же у вас желание сбежать возникло. Рот мне затыкаете, а сами ответить нормально не можете. Вот именно: мы были, я и вы. А прямо сейчас вы упорно пытаетесь сделать вид, что нет. Вряд ли у вас вдруг появились проблемы с памятью, дорогая. — Ты себя слышишь вообще?! Никаких тебя и меня! Пустое, понимаешь? Пус-то-е! А теперь проваливай, иначе я тебя ударю. — Яся дрожащей рукой указывает на дверь и отчётливо осознаёт: ноги слабеют, сердце колотится в бешеном ритме и болит не только морально, но и физически, вызывая сковывающие мышцы спазмы в груди. — Ну честно, это уже смешно и попахивает сталкерством. А ты умный мальчик, хватит заниматься ерундой. Давай же, уходи. Выкинь из головы, забудь, о чём мы вдвоём глупые рассуждения вели. Ничего, ясно? Ни-че-го. — Яся тяжело вздыхает и тихо умоляет. — Пожалуйста! В глаза Елисею не смотрит. — Пожалуйста, что? «Притворись ради меня»? «Естественно, я получу шанс исчезнуть из твоей жизни, ведь мне ужасно страшно заглянуть правде в лицо»! — Елисей пискляво копирует Ясины наигранные интонации, нарочито манерно ведёт плечами, подражая ей преувеличенно и зло прищуриваясь. — «Проигнорируй свои чувства»? «Забей на мои чувства»? Ну? Слабо назвать вещи реальными именами? У Яси прямо посреди их ссоры очень не к месту громко трезвонит телефон, и она тотчас же вцепляется в к сроку подвернувшуюся возможность оборвать сложную «беседу по душам». Елисей выхватывает у неё телефон стремительно и без тени робости сбрасывает звонок, не имея ни капли интереса, кому внезапно понадобилась Ярослава Олеговна, похоже, сейчас действительно готовая гневно зарядить по его пальцам. — Ты сдурел? Когда у тебя вдруг появилось право забирать у меня вещи и трогать мой телефон? Отдай немедленно! — Подождёт. — Елисей на Ясины крики, во всей красе демонстрирующие её взбешённое состояние, не обращает ни чуточки внимания, вызывающе удерживая злополучный гаджет у кудрявой валькирии над головой. — Если не скажите вы, тогда скажу я. — Только попробуй мне перечить! Ты несносный, бессовестный, взбалмошный идиот! — Ага, конечно. — Который в один чудесный день проснулся и, к несчастью для нормальных людей, безответственно решил, будто ему позволено творить любую херню: ну естественно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало! — Яся, широко размахнувшись, дико вплёскивает ладонями и честно? Отчаянно, жадно, свирепо, до искривления пальцев, до судорог в кистях хочет Елисея встряхнуть, дабы тот уже прекратил её мучить, пришёл в себя, вразумился, спустился на землю, в конце концов! Елисей, категорично, уверенно и беспощадно подходит к ней вплотную, оставляя между ними жалкие, ровным счётом ничего не значащие сантиметры, так что друг друга сразу цепляет отлично знакомый аромат парфюмов, без труда замечается каждая маленькая мимическая морщинка, легко определяются издалека неяркие крапинки на радужках, а дыхания вот-вот смешаются воедино. — Я в вас влю- Яся абсолютно непредсказуемо и для Елисея, и прежде для себя самой просто его целует и всё же с ядовитой, забористой, раскалённой добела яростью, с силой сжимает ладонями ему шею, разве что не впивается ногтями и, тем не менее, успевает увернуться и не попасть в крепкие объятья ошеломлённого, но быстро сориентировавшегося парня. Зато, оттолкнув его, без проблем забирает вновь заливающийся телефон и вмиг принимает звонок. — Да, Валь! Я... Я в лаборантской... кофе пью... Не, за пробники оценки отправила давно. Ммм... Серьёзно? Я приду, погоди, я вживую хочу это услышать. Кто к Насте подкатывал? Офигеть не встать, щас прилечу. И пирожные купи, пожалуйста, я деньги на карточку переведу. Хорошо! — Яся за лихорадочным стуком пульса в висках практически не слушает коллегу-подругу, с которой и дружит-то кое-как, если на чистоту и по уровню настоящей близости. Однако отвечает ей вроде бы впопад и даже не навлекает подозрений и любопытных, вообще теперь не кстати вопросов. Ясе кажется, словно она погружена в толщи озёрной воды и предметы вокруг — потолок, окна, тетради, книги — бултыхаются в разные стороны, нечёткие, расплывчатые. Выскакивая из комнаты, Ярослава Олеговна неловко закидывает сумку на плечо, непостижимым образом сумев забрать нужную вещь со стула, и на ходу продолжает что-то невнятное лепетать в трубку Вале. Елисей вовремя перехватывает беглянку в дверях, проворно взяв за руку, и упрямо шепчет, поймав испуганный взгляд любимой женщины: — Я не отступлюсь. Но Ясю всё равно отпускает. Позже. Позже у него будет шанс её переубедить, и, если понадобится, вынудить признать его правоту, вопреки любому отрицанию. После Яси у Елисея остаётся только запах сладких духов и приятный, запоминающийся вкус короткого поцелуя. Гнев, боль, безумие, отчаянье, беспомощность и бессилие через несколько часов постепенно стихают, гаснут до медленно и мирно тлеющих угольков, и лишь тревога не желает освободить Елисея от своих когтей, беспощадно и неумолимо раздирающих ему душу на лоскутки и стирающих напрочь возможность уснуть без мятежных сновидений. Однако, к счастью, к утру в сердце твёрже звучит надежда, а в голове уже формируются дальнейшие планы, и лёгкость частично возвращается, подбадривая и помогая сохранить боевой настрой. Яся измученно, изнеможённо и неторопливо съезжает по гладкой стене коридора, вернувшись домой; и пока Сапрыкин не привозит сына, не раздеваясь, долго сидит на холодном полу, уткнувшись лицом в шарф, мокрый и от снега, и от слёз: их сдержать не получилось. А потом готовит ужин, смеётся вместе с Васькой, терпит очередные пререкания с матерью, болтает со СветланВладимировной, будто ничего не случилось. Но когда ложится в постель, раз за разом беспокойно прокручивает в мыслях слова Елисея. «Хрена с два я позволю тебе трепать мне нервы!» Злость слегка растворилась, однако сожаление о сказанных Елисею грубостях настырно плещется в сердце, не давая хоть немного отвлечься от грусти и полноценно отдохнуть. Елисей заваривает чай с сахаром перед серией компьютерных игр — Яся достаёт с полки коньяк и шоколад с апельсином.