Повторение ошибок.

1946 год. Начало июля. Мужчина сидел на своём излюбленном кресле, молча смотря в газету и взглядом перебирая каждую напечатанную там букву. Всё наконец закончилось. За стеной слышны уже привычные, женские шаги; они отличались своей лёгкостью, тонкий каблучок мягко бил по паркету и иногда оставлял на нём еле заметные следы. Идиллия.  Даже чуть потрёпанные стены не мешали наслаждаться жизнью, которой только недавно овладел Кремье. На них висели различные картины, Жиль имел потребность к созиданию прекрасного и удовлетворял её, как мог. По обыкновению он спал на диване, было сначала трудно привыкнуть к нечту мягкому после того, как несколько лет спал либо в сарае, либо на твёрдой кровати вместе с другими “пленными”. Все ужасы давно позабылись, ибо быстрая адаптация к новым вещам была визитной карточкой еврея. На здоровом, посвежевшем лице красовалась улыбка, полная умиротворения и прочей приятности, выказывающаяся в аккуратных, непринуждённых движениях. Более ему не надо было опасаться за свою жизнь и, пусть он и не выбрал пребывание на новой земле для евреев - Израиле, а остался в Америке, где свобода играла ключевую роль в развитии страны - он был по-настоящему счастлив. — Милый, обед готов! — звучит с кухни девичий голос, что чуть прерывался под мужскую речь, доносящуюся из радио. — Скоро буду, дорогая. — сиюминутно по помещению эхом раздаётся ответ. Тонкие пальцы неторопливо складывают прессу и оставляют её на банкетке. Взгляд, по старой привычке, снова проходится по поверхности вещей в комнате. Всё будто в новизну.  Ноги больше не волочатся устало, а шаги вполне себе уверенные, твёрдые и собраны под более мужской мотив. Походка и осанка понемногу вытягиваются в силуэте, как будто идут на выздоровление после долгой простуды. Заглядывая за угол Жиль видит обычную, для 40-х годов, кухню: не яркие, но приятные, пастельно-белые стены, новенькая газовая плита красного цвета, который был на тот момент в моде, и несколько кремовых шкафчиков вместе с припаркованным поблизости обеденным столом. По паркету, туда-сюда, носится худенькая девушка в явно приподнятом настроении; коренная американка, бывший доктор, оказывающий помощь приезжавшим сюда со второй мировой. Нельзя сказать, что Жиль был полностью в её власти и в его глазах она была “той самой”, но его, несомненно, влекли её светлые, блестящие глаза и стройность, присущая не многим леди того поколения. Плечо прилегает к стенке вырезанного на кухню прохода, а сам еврей тихонько наблюдает за своей возлюбленной, вальяжно порхающей по кухне. Она была блондинкой с волосами по плечи, но часто убирала их в хвост или пучок, напоминая о временах, когда они только познакомились в больнице, после того, как еврея успешно доставили в место не столь отдалённое от того лагеря. У женщины было хорошее ощущение пространства и потому та никак не удивилась, когда краешком глаза заметила среднего по росту, кудрявого мужчину. Уголки её губ приподнялись в хитрой ухмылке, а руки, оторвавшиеся от дел, потянулись к плечам того. Тая от этой нежности, которой еврей никак не мог насытиться, он покорно прилегает к возлюбленной и утыкается ей в плечо, запечатлевая у себя в голове этот момент и всё, что он сейчас ощущает. — Тебе нужно будет сейчас сходить кое за чем, иначе нашему ужину не дано будет очутиться у нас на столе сегодня вечером. — мягко звучит женский фальцет, пока кисти её рук осторожно перебирают складки на рубашке Кремье. Услышав в ответ тихое урчание, девушка, выглядящая довольно, ведёт под руку еврея к обеду. На столе, с чуть пожелтевшей от времени скатертью, уже красуется первое и второе - любимый сырный суп Жиля и макароны в сливочном соусе. Это были его любимые блюда. Уже и не верится, что сейчас он может есть это, а не остатки с кухни или еду, приготовленную для него Кохом… Точно, Кох. Что же с ним стало? Отматывает где-то срок? А может, его уже растреляли? “Сейчас это не имеет ко мне никакого отношения.”, из раза в раз вторит себе мужчина и присаживается за стол, не приступая к трапезе и будто воспитывая в себе данную привычку для нечта важного, терпеливо ожидая чего-то. Мирель(так звали ту самую женщину) уже не видела в этом чего-то необычного, а потому просто похлопывала возлюбленного по спине и словно успокаивала. Так как она работала с подобными персонажами раньше, то и повидала немалое количество людей, а особенно евреев, вышедших с концлагерей с довольно странными “повадками”. Тонкие пальцы обхватывают черенок оловянной ложки и черпают ею из тарелки немного супа, тут же поднося к устам и пробуя, наслаждаясь ещё ярким и насыщенным вкусом. Кажется, что в такие моменты он был по-настоящему счастлив: уютный, тёплый дом, любимая женщина рядом, горячая еда и желанная свобода. Но вот, обед подходит к концу и сейчас двое стоят в прихожей; Кремье собирается в магазин закупить нежостающие продукты на сегодняшний ужин. Берёт с рейла своё излюбленное тёмно-коричневое пальто, накидывает на плечи и потирает свою переносицу, вновь рассматривая данный ему список: огурцы, помидоры, красные бобы, сливочное масло… Ничего необычного. В списке никогда не было тушёнки, как не странно. Почему-то эта семейная пара избегала как разговоров о “том самом”, так и об упоминании даже таких, казалось бы, незначительных мелочей. Бельгиец ещё раз вглядывается в аккуратное лицо, запоминая на ходу все его черты, словно готовится к сиюминутной смерти без всякой возможности увидеть девушку снова. Ладонь ласково прижимается к чужой щеке, сухие губы тянутся к женскому, аккуратному носику и оставляют на нём чуть щекотное из-за колкости ощущение. Кисть руки убирается в карман. — Скоро вернусь, не скучай. — ненавязчиво бросает Кремье своей возлюбленной и ступает прочь из квартиры, закрывая за собой дверь на ключ. Дорога до магазина была вполне простой, но пересекалась с несколькими перекрёстками, где нужно было быть аккуратным, дабы тебя не угораздило попасть под колёса. Вполне себе обычный для мужского взгляда пейзаж: маленькие улочки с курящими сигары незнакомцами, полуподвальные магазины и мастерские, где в открытую можно было наблюдать за работой, популярные на тот момент кафешки с молодёжью внутри и, что примечательно, чётко очерченные линии тротуара для безопасности таких же пешеходов, как и Жиль. На данный момень бельгиец с американкой проживали в городе Пелла, штат Айова. Тут Мирель выросла, потому ей было комфортно и привычно, а Кремье просто не был против. Здесь он работал бухгалтером в одном приличном заведении и мог позволить себе такое лишь за славу, принёсшую ему как уважение, так и некоторую прибыль. Люди часто засматривались на него, словно прожигая в мужчине дыру и останавливаясь лишь в таком случае, пока не почувствуют взаимный взгляд, направленный уже на них. Ему, конечно, не был такого рода “интерес” неприятен, но всё же в повседневной жизни это могло чуть озадачить, ведь не каждый будет готов показывать свои недостатки, идя вразрез со своим званием “героя”. Кажется, в одной из тех самых тёмных и узких улочек он увидел знакомый силуэт, отвлёкший еврея от дороги. “А..? Кто это? Он меня знает?” в голове звучало много подобных вопросов, пока ноги уже автоматически несли своего хозяина в пункт назначения. Широкая мужская спина и шляпа, присущая лишь одному человеку. Показалось ли? Этого уже он никогда не узнает, ибо то, что он на миг отвлёкся на эту личность посреди дороги - стоило ему жизни. Один миг. В ушах ужасно громко зазвенело, в глазах потемнело. Тело вдруг стало тяжёлым, всё, на что успел кинуть свой прощальный взор Кремье - машина, которая на огромной скорости неслась прямо ему навстречу. “Удача снова не на моей стороне.” пролетали последние строчки, пока взгляд уже был прикован к небу над ним. Кожу неприятно покалывало от сырой земли, к языку приливал неприятный, металлический привкус. Когда-то он уже чувствовал такое. То же сероватое небо, то же ощущение наступающей смерти. Казалось бы - он выжил, решил прожить достойную жизнь и взял от жизни всё, но чего-то явно не хватало. Совершил ли он ошибку в прошлом? Да и ежели так, то какую? Сознание мутнеет, понемногу глаза закрываются под тяжестью век, а голова отпускает бесполезные, ненужные мысли. Пальцы более не дрожат, да он их и вовсе больше не чувствует. Это ли не достойный конец истории Жиля Кремье?