Повторение ошибок.

Секундная потеря сознания повторилась: размытые облики рядом рокочущих людей, их заскорузлые пальцы омерзительно бегали по груди бельгийца, давя на неё и стараясь привести того в норму. Но всё было тщетно. Учащённое ранее дыхание уже ослаблялось, дорожная пыль словно оседала на лёгких, противясь тому самому моменту, которое часто незнакомцы называли “вторым дыханием”. “А оно вообще существует?” с долей надежды подумалось Кремье, который уже принял свою участь и медленно закрывал глаза, забываясь в объятиях Морфея. Минута. Сердце снова учащённо бьётся, сквозь тонкие веки льётся слабый свет, машинально открывая глаза и в тот же миг промаргиваясь, еврей не осознавал ничего из того, что происходило. Мужчина застыл. Он вновь видит уже знакомое лицо, слышит тот же отточенный немецкий акцент в ряду с английским говором: — Ты снова отвлёкся. Неужели думаешь, что тебе это сойдёт с рук только потому, что учишь меня фарси? — звучит сквозь нахмуренное лицо, на которое мягко ложатся блики близстоящего торшера. Кажется, это всё было обыкновенным кошмаром; вот, он сейчас проснётся в своей тёплой кровати, одарит объятиями свою ненаглядную блондинку и день начнётся заново. Только вопреки всем ожиданиям, Жиль не возвращался в привычное и счастливое “будущее”. На лбу проступили капельки пота, кудрявые пряди волос съезжали и перекрывали поле зрения, но никак не терялись в гуще событий. Взгляд мечется к рукам - одна кисть руки неплотно сжимает перьевую ручку, другая - лежит на маленьком кусочке бумаги с аккуратно вычерченными там словами на “фарси”. — Я… Извините. — постыдно вторит бельгиец и возвращается очами к образу широкоплечего эсэсовца. Он был таким же, как с того самого последнего дня их встречи: утончённые, правильные черты лица, холодный и отчасти скупой взор смотрел впронизь бледного и изнемождённого лика напротив, блеклые и тонкие губы сжимались в противной усмешке. Тогда бельгийцу показалось, что и не было никакого дома в Америке, не было и тех светлых дней, проведённых рядом с Мирель, и его любимых блюд тоже. Будто всё это в одночасье стало сном, покрытым тонким фуляром мечтаний и постепенно растворяющемся в и без того смутном сознании. Крепкие на вид руки немца соприкасаются с плечами темноволосого, отряхивают с них уже приевшуюся грязь и быстро убираются обратно, стоило только Клаусу встретиться с прекрасными голубыми, пронзительными очами. “На вид определённо еврей, но ведь у них тесное родство с персами, не так ли?” часто думалось Коху, пока в мыслях всплывали все те неловкие движения учителя. Его несуразная походка придавала ему некоторого очарования в глазах других людей, хотя это раздражало и без того ревнивого офицера; вдруг посмеют позариться на него, а не то хуже - украсть и удерживать силой! Сплошь и рядом были эти предатели, льстецы и подонки, недостойные и капли доверия гордой арийской персоны. — Ты устал наверняка. В последнее время работы на кухне невпроворот, потому иди. Завтра будешь мне должен. — грубо выдавая свою заботу, немец отпрянул подальше от хиленького мужчины и взглядом проводил его до двери, одновременно с этим доставая из шкафчика бюро хьюмидор с особыми, высеченными на нём узорами. Оттуда и вынималось табачное изделие, закуривалось над металлической(покрытой лаком) зажигалкой и приносило некоторое расслабление подтянутому телу. Плечи опускались, Клаус падал на кабинетное кресло и сверлил взглядом окно, рассматривая и подмечая про себя все особенности поведения привезённых в лагерь евреев. И давно ли его жизнь стала такой блеклой, с отсутствием каких-либо красок? Все его дни были окрашены в серый, но с появлением перса что-то изменилось. И это “что-то” было внутри, глубоко в подсознании Клауса, будто своими узловатыми пальцами Реза сжимал, придавал форму, выворачивал и лепил нечто из внутреннего мира арийца. Но ведь его душа - не глина и, уж тем более, не пластилин! Снаружи тот всегда был строг как с собой, так и с другими, но перед тем самым особенным пленным он был бессилен, словно открытая книга. Как же судьба несправедлива! Немец думал о том, что не будь этой войны и был бы Реза не персом а, допустим, немцем, то всё сложилось бы по-другому! Они вместе могли бы выпивать, по-товарищески проводить время и этот хиленький, убогий перс не вздрагивал бы каждый раз при любом резком движении эсэсовца. Чистые, голубые и полные страха глаза выкатывались вместе со всеми душераздирающими изнутри эмоциями, передавали их и метили прямо в сердце арийца, задевая его своей прекрасной синевой. Несколько резких стуков в дверь, сразу после - из-за двери высовывается голова офицера Макса Байера. “Неприятный тип. Привёл ко мне перса, получил обещанные банки тушёнки и потом заявил, что ошибся!” Кох с раздражением велел войти юноше, который уже с некоторой видной робостью перешагнул порог комнаты и, выпрямляя спину, встал у двери с высоко поднятой головой и рукой, поднятой точно под 45° с распрямлённой ладонью. Что творилось в его голове? Клаус был уверен, что этот рядовой и сам не понимал себя, а потому должен беспрекословно слушаться и уважать старших. — Heil Gitler! —, выдаёт с гордостью солдат и заводит две руки за спину, не смея смотреть в глаза старшему по званию, — Роттенфюрер Макс Байер пришёл доложить о захвате новых заключённых в лагерь, среди которых был обнаружен перс. — Немец опешил, замер на мгновение и приподнял брови в неприкрытом изумлении. Ноги не слушаются: стали тяжелее, хотя были более худыми, чем он привык, обувь больше размером утопала в грязи, потому каждый новый шаг нужно было делать чуть ли не насильно заставляя себя с силой поднимать стопу. Осоловелыми глазами Кремье озирался по сторонам, изучал до жути знакомую местность и никак не мог понять: почему он снова тут? За что его так наказали? Сквозь туманные рощи под лёгкую одежду пробирается еле ощутимый мороз, оставляет безобразную дрожь по коже и обжигает еле видимые ранки на ней. Жиль проходит между рядов евреев, при взгляде на них пятится и отходит подальше; сейчас они точно голодные звери, способные заглотить невинного человека только из соображений того, что он в милости у фашистских псин. Все они были одеты бедно и искали малейший кусочек ткани, но кто на что был горазд - потрёпанные штаны, рубашки, пальто и кое-где у детей в руках была единственная игрушка, которую разрешили оставить до “особого” дня. Идти нужно быстрее, пока в сознании не отпечаталась точно доля вины из-за этой ужасающей разум картины. Он и сейчас помнит все их имена, фамилии… Даже лица узнаются без особого труда. Заходя в барак и сбрасывая с себя коричневое пальто, кудрявый мужчина кидает его на своё бывшее спальное место, а после сам садится туда и разбирает у себя в голове всю полученную ранее информацию. Пазл не складывался: в его голове отпечатался широкоплечий силуэт в одной из маленьких улочек перед смертью, а после мысль: “не он ли это?”. В смутных серых глазах после реинкарнации не было ответа, но эта кроткость и знакомые до ужаса жесты были настолько настоящими, что в один момент псевдоперсу наверняка хотелось заплакать и обнять бывшего товарища, который в их последнюю встречу вытащил его отсюда. Возможно, его привязанность имеет под собой начало стокгольмского синдрома, хотя сам Жиль в это не верил, уж что-что, а тело до сих пор помнит всё и невольно отдёргивается при чувстве малейших движений в свою сторону от немца. “Чёрт бы побрал тебя, Клаус Кох.” наконец слабый на вид мужчина понял, почему он здесь или, по крайней мере, причину своего пребывания в прошлом. Сожаление. Вина. Все эти эмоции отложились тяжким грузом на сердце и, даже когда проходило не малое количество времени, Кремье иногда заглядывал в тайне от жены в старые газеты и искал там имя и фамилию того самого “знакомого”. Особой веры у голубоглазого не было, но он верил в нечто высшее, по крайней мере сейчас уж точно. “Завтра… Завтра новый урок. Заметки?” судорожно копаясь в карманах верхней одежды и щупая каждый их уголок, Жиль ужаснулся - не было ничего, абсолютно ничего. Конечно, он помнит весь псевдо-фарси наизусть до сих пор, тем более со временем, проведённым здесь, воспоминания освежаются ещё лучше, словно разум подстраивается под условия прежнего проживания, “Ну ничего, надо будет соориентироваться уже в кабинете, будущее… Оно же пока не должно измениться, правда?” только подумав об этом и проведя худой кистью руки по волосам, тот слышит резкий шум и автоматически прилегает к ближайшему окну, чуть подгибая колени и прижимаясь ухом к холодной стене: — Сюда, офицер! — слышится мерзкий голос рядового Байера, но дальше лишь интереснее: — Это тот самый перс, о котором я говорил! — тело Жиля покрылось мурашками, к горлу резко подступила слюна, которая заставила того еле слышно прокашляться, дабы не обращать на себя внимания лишними звуками, стены здесь были очень тонкие. Солдат ниже званием продолжает: — Один минус - он совсем не говорит по-немецки, а вот насчёт английского я не в курсе. — со своей обычной неуверенностью вторит и, якобы дружелюбно, поправляет ворот настоящего перса. Что же случится с Кремье после этого? Выживет ли он? Обманет вновь Коха или совершит нечто непростительное?