Повторение ошибок.

Сердце пропустило удар. “Как же так? Итальянцев всё ещё нет, а значит.. Байер брешет, ведь так?” все эти размышления доставляли не столько волнения, сколько всё более нарастающей тревоги, отзывающейся головной болью. Кудрявая макушка чуть высовывается из-под тонкого подоконника, взглядом цепляясь за того самого названного перса. Хотя ему ли о подобном размышлять? Сам не лучше. Голубой ворот высокого мужчины в худых пальцах роттенфюрера сжимается и словно с нежностью разглаживается, как будто паренёк в форме лелеял этого англичанина, как своё единственное спасение. А может оно то и было. Пустой взгляд серо-зелёных, обгоревших под опаляющим солнцем глаз направлен вниз, голова не поднимается даже под пристальным взором гаупштурмфюрера. — Тогда что за чёрт ты творишь, роттенфюрер Байер? —, с презрением и грубостью выкладывал Кох, — Он может быть лжецом, вы видите на нём форму этих англичан? Вот и я вижу. — Макс поторопился оправдаться: — Но сэр! Англичане сами по себе блондины со светлыми глазами, а этот весь черномазый, явно из колонии под натиском Великобритании! —, но и этого условия было недостаточно для того, чтобы немец напротив в это поверил. Он ещё раз строгим взглядом оглядел иностранца, приблизился к нему почти впритык и застыл, ожидая чего-то. Роттенфюрер отодвинулся от них обоих, продолжая наблюдать за немой сценой; пальцы гаупштурмфюрера проходятся по сильно испачканной, небрежной форме, доходят до шеи и приостанавливаются, лапая её и иногда с силой надавливая на кадык. Это была словно пытка для вражеского солдата, который всё так же не поднимал головы даже под страхом смерти; он держал своё немое лико, не смея смотреть в сторону паршивости, пошлости, унижения. Персу было противно всё это. И именно данное поведение иностранного специалиста не устроило Клауса: он, словно взвинченный, грубо и с силой обхватывает челюсть англичанина, тянет к себе и вновь сжимает в своей хватке противоположное лико, всматриваясь. Тёмные, запутанные кудри отдавали серыми бликами на туманном солнце, два зелёных глаза направлены точно в голубые небосводы, замутняясь. Чёрные, густые брови были хмуры и безукоризненно немы перед офицером. Жалкое зрелище. Немецкий баритон срывается с уст: — Приведите сюда Резу. Он должен быть недалеко. —, после данного приказа высокий мужчина делает два шага назад от английского сброда и оглядывает поверхность всего грязного, давно потускневшего “поля”: становилось холодно, скоро будет зима и теперь нужно будет чаще следить за персо-евреем, ведь от мороза тому погибнуть никак нельзя было, а про других можно и забыть на мгновение - всех евреев содержали хуже дворовых собак. Жиль всё слышал, всё видел и теперь уже к горлу комом закрадывалось нечто, называемое животным страхом. Давно он не испытывал этого обременяющего чувства, что грузом ложилось на его и без того слабую спину. Моментально сглатывает, зажимается в плечах и уже теснится с ближайшей стеной, пытаясь выловить хоть одно слово из “настоящего” фарси в своей голове, но выходит лишь одно - “ба-ба”. Колени утыкаются в пол, взгляд снова обращается к потолку: “Боже, за что мне всё это?”, немая молитва была вознесена в форме тихих рыданий кучерявого мужчины, что уже готов был прощаться с жизнью. Его нашли на удивление быстро; он и не пытался прятаться, сам вышел  из каменного корпуса и даже не повёл бровью на уже привычное, грубое поведение сопровождающих. Ноги вновь устало волочатся по земле, а его и не спрашивают, удобно ли ему идти в таком темпе и почему тот так часто спотыкается, чуть не ловя носом асфальт. За шкирку его ведут грозные, молодые на вид юноши: обыкновенные эсэсовцы, не повидавшие настоящей жизни, но нашедшие сладость во власти над слабыми, в доминировании над убогими. Кремье хотелось плюнуть в эти до блеска начищенные ботинки, и всё же ради своей безопасности он сдержался, обводя очами наполненный своими “братьями” полигон.  Вдали уже виднелись знакомые фигуры офицеров, один из которых был хорошо знакомым, статным и в некоторых местах даже самодовольным. Не нравился Резе и выжидающий взгляд Коха, направленный точно на него. Проводить каждый день под этим взглядом - пытка, одно неверное решение, движение, слово - и ты уже труп. А вся эта немецкая горьковатость на их языке чувствовалась сквозь процеженные слова и чётко выговариваемые буквы, отлетающие от зубов вместе с правильными и в то же время высокомерными движениями. Хилый мужчина часто наблюдал за поведением немцев и отношением как друг к другу, так и к другим: друг к другу те были подвержены иерархичной системе, где старший по званию словно был олицетворением самого Бога и ослушаться его приказов никак нельзя, иначе далее следует тяжёлое наказание, но всё же “наказывали” людей в концлагерях жёстче, даже за медлительность, осторожность и аккуратность. Жиль всегда закрывал уши в спальном корпусе, дабы не слышать все отдающиеся эхом по широкому помещению голоса, но всё ещё продолжал улавливать и разбирать обрывистые предложения, повествующие о болезнях, несчастьях, сломанных конечностях, инвалидности. Осоловелый взгляд притупляется, замирает и тычется в хладнокровное лико Коха напротив. Тот сразу отступает от нового “гостя” и уверенными шагами движется к Резе, приказывая отпустить беднягу, на лету подхватывая его за подмышку и чуть заметно улыбаясь. Только Реза это и заметил. Разница в росте между англичанином и евреем была весомой, ибо тот был и сложен атлетично, и более походил на мужчину с военным опытом, в отличие от напротив стоящего. Никогда Жиль ещё не думал о наборе мышечной массы до этого момента, когда перед ним предстал этот широкоплечий, смуглый, зеленоглазый мужчина, внушающий уважение с первого пересечения взглядов. Бельгийцу показалось, будто незнакомец впервые поднял голову  с момента прибытия в концлагерь. Было ли это приятным? Отнюдь. “Излишнее внимание…” обречённо крутит у себя в уме Кремье, чуть хмурясь под напором этой чистой, лесистой местности в отражении цвета пленительных глаз. Внимательно понаблюдав за товарищем по несчастью и сделав про себя несколько выводов, касающиеся внешности того, по коже вновь проходит холодок и резкие слова заставляют голубоглазого вздрогнуть, отвести взгляд от пленного, будто только что на это было наложено табу: — Знакомство прошло успешно, Реза? —, приглушённый воем колёс с тележек слышится знакомый баритон совсем близко, чуть ли не у уха. Жиль собирается с силами, сжимает кисти рук в кулаки, раздирая кожу на ладонях грязными ногтями и кивает, теперь уже поднимая голубые, чистые очи к лицу по правое плечо, где, чуть пригнувшись к псевдоперсу, стоял Клаус.  Да, вот чего хочет этот напыщенный немец - власти над этим беспомощным, слабым Резой. Он не прикрывал свои желания, удовлетворённо наблюдая за тем, как одно лишь слово с его уст способно вернуть к себе внимание кучерявого, насильно отстранив его от иностранной красоты англичан из великобританских колоний. Он был уверен в том, что эта его “власть” безоговорочна, естественна и правильна во всех своих проявлениях. Уголки тонких губ приподнимаются, улыбка теперь больше похожа на хищный оскал, а плечо еврея с силой сжимается немцем, он осторожно давит на эту часть тела, показывая своё превосходство в мелочах и легко толкает того поближе к “черномазому”. — Поговори же с ним, Реза. Ты же можешь. —, подначивает Кох и с нетерпением ждёт чуда, где эти два совсем непохожих друг на друга героя начнут действительно общаться на немного знакомом ему языке - фарси. Он перебирается взглядом с одного юноши на другого, слышит лишь тихое бормотание с левой стороны от своего “учителя” и замирает в непонимании: почему эти двое не скажут друг другу и слова? Кох не был терпеливым человеком, каждая секунда была на счету и все эти секунды стягивались в долгие, необъяснимо долгие минуты. Реза громко сглотнул, плечевой корпус его потянулся к противостоящему британскому военному, и тот выдаёт наспех выдуманные слова: — Иль энэ Реза, кер?[Я - Реза, а вы?] —, от такой несказанной глупости Кремье моментально, но незаметно для Клауса, вспыхнул розоватым румянцем. Зеленоглазый лишь покачал головой и нахмурился, думая о том, что его, определённо, дурачат. Ах, если бы Жиль мог, он бы, конечно, провалился сквозь землю! Но им двигало желание жить, и даже эта неловкая пауза, даже этот чётко очерченный стыд на лице не позволяли сломить еврейскую волю к жизни. И чёрт бы с ним - с прошлым, но он всегда жил настоящим и тем, что происходит сейчас, в моменте. Появилась какая-то переменная, она изменила прошлое и сейчас заставляет бельгийца строить из себя клоуна, показывая все свои цирковые трюки. Что за позор! Немой солдат сконфузился, уже начиная перебирать пальцы рук; скорее всего то была его привычка, которую он старательно скрывал от товарищей, ибо не по-мужски это выглядело. Челюсть Резы непроизводно сжалась и чуть заскрипела, когда молчание с правой стороны резко прервалось, и теперь один из офицеров рявкал на другого, причитая его некомпетенстности и неуважению к старшему по званию: — Офицер Байер, вас ждёт наказание. Вы прямо сейчас опозорились перед всем военным корпусом, — Кох молча головой показал на заинтересованных с другой стороны офицеров, которые шли по своим делам и забрели сюда, на это фееричное, без преувеличений, “шоу” — И сейчас вы больше не смеете показываться мне на глаза. — закончил Кох.  На это грубое замечание Макс Байер сначала сжался, ненавистным взглядом пропитал всего Резу и лишь потом отудобился, когда нужно было спасать себя из этой ужасной участи: — Прошу, поверьте мне, офицер! Это самый настоящий перс! С чего бы вам верить той бредятине, что сейчас неумело выдавил из себя этот еврей! — в каком-то смысле он был прав - Реза действительно запнулся во время своей речи и вздрогнул, стоило только упомянуть слово “неумело” в его отношении. Это грубое, но похожее на правду высказывание Клаус не мог оставить без внимания - вокруг них были люди, с удовольствием глотающие каждое сказанное слово здесь. Кисть руки тянется к подбородку, мозолистые пальцы прилегают к грубой коже и немного мнут её в размышлениях. “Что же сейчас было бы правильнее сделать? Как узнать о лгуне? Один из них - нем, как рыба, другой же - сильно взвинченный и неуверенный…”, так много вопросов, но так мало ответов. Сейчас хотелось уйти от всего этого, но эсэсовец не сделал ни одного шага от Резы, словно оставаясь на его стороне до конца. О своей жизни тоже надо думать. — Бросьте их обоих в амбар, пусть там они проведут ночь, а позже я решу, что с ними делать. —, холодно бросает офицер и с силой делает свой первый шаг от бельгийца. Этот шаг дался ему настолько тяжело, будто нога сама приклеилась к земле рядом с псевдоперсом. Первый шаг был сделан.