Повторение ошибок.

Колкое сено протягивается точечной болью от пят и до самого лица, ощупывая бледную, но уже погрубевшую кожу. Осоловелым взглядом еврей ведёт от тёмных, деревянных стен и возвращается к изнемождённому на вид английскому солдату, лежащему у обшарпанной лавки. Застывшая кровь на его одежде принадлежала точно не врагам - об этом говорили колотые раны на руках и других оголённых частях тела. Было его даже немного жалко; он словно медленно умирал. Приглушающий свет от лампочки падал золотом на тёмные, запутанные кудри и отдавал оранжевой корочкой на чужой тёмной коже. “Интересно, он говорит на английском?”, чуть потягиваясь на месте и приподнимая голову для большей видимости, подумал мужчина. Он умел говорить на английском, французском и немецком языках, чуть-чуть на нидерландском, - такая страсть к познанию исходила от родителей, что тщательно занимались обучением Кремье. Жаль только, что теперь он совсем один и понимает о неизбежности прискорбной участи.  Чуть ёрзая на месте и собираясь с мыслями, бледные губы приоткрываются, а корпус тела немного наклоняется в сторону противолежащего, выдавая несколько английских предложений: — Вы говорите на английском. Я прав? — с ноткой горечи спросил Жиль и заметил, как два зелёных глаза теперь направлены точно в его сторону. — Вы правы, всё-таки я из английской армии. — после слабо вычерченных слов послышалась тихая усмешка.  Сейчас роковой момент: Жиль должен, нет, обязан спросить о том, перс ли этот человек на самом деле. Но приведёт ли его эта правда к хорошему концу? Да и что вообще, чёрт возьми, происходит? До этого момента он и не задумывался, но теперь всё чётче видел размытые красные пятна на шее того, словно в бреду вспоминая всё, что сделал тот итальяшка с этим мужчиной в… В прошлом? К горлу подступил либо ком, либо мерзкая мокрота, заставляющая прокашляться и издать несколько сплёвывающих звуков. Совсем туго сейчас приходится Жилю. Вместе с важными для него словами тянется и хрипота: — Вы… Как вас зовут? —, с неумением проворачивает бельгиец и теребит пальцами рук, не решаясь на ключевую развязку, — Имя многое может значить в наше время. Я - Реза. — и он снова соврал. В который уже раз он представляется чужим именем и как долго он обманывает не только других, но и себя?  — Зови меня Дарвиш. — теперь сомнений не было, он - настоящий перс. Этот акцент, эти повадки и этот жгучий взгляд - всё в нём было этакое персидское, горячее. И как только те двое не поняли сразу, что он - настоящий перс? “А может он и понял…”, с ужасом подумалось Резе, пока его ладони ложатся на грубую землю, ногтями цепляясь за неё и подгибая колени, вставая на четвереньки и медленно подползая к солдату. Хотелось углубиться в красоту этих глаз, прорываясь сквозь темноту лесной чащи, заходя всё глубже и глубже - в самую глушь. Реза знал, что одному из них сегодня суждено умереть. Но кому же?  — Я… Я ненастоящий перс, Дарвиш… Я-я просто… —, всё накопившееся слетает с уст так же быстро, как и слёзы, появившиеся на глазах в мгновение ока. Он - грешник, что сейчас кается перед нечтом, более близкому к Богу. Он пытается оправдаться, отодрать от себя имя “Реза”, уже высеченное на его коже глубокими шрамами Клаусом Кохом. Как же ужасна эта участь: быть тем, кем ты не являешься на самом деле, и каждый раз видеть в зеркале уже не Жиля Кремье, жившего в Бельгии и помогающего своим родителям в семейном бизнесе, а Резу, этого грязного, жалкого псевдоперса, дёргающегося от любого прикосновения или шума. Этот мужчина сам себя презирал и искал причину всего этого уже не внутри себя, а в лице Дарвиша; он всматривался, запоминал эти острые очертания, густые брови, пухлые, тёмные губы, приоткрывающиеся в расслабленном виде. — Мне нечего тебе сказать, Реза.. —, слова, словно колом по сердцу. И чего же стоило ожидать этому презренному? Голубые очи опустились в стыдливой манере. Бельгиец ведёт плечом от настоящего перса и льнёт к ближайшей стене, вслушиваясь в ночную тишину и отдалённые шаги сменяющих друг друга солдат.  Эта ночь будет долгой. “Он обманывал меня? Да как он посмел…. Этот грязный перс!”, брови искажаются в гримасе неприкрытой обиды, выворачивая наизнанку все яркие эмоции, скрываемые за вечно холодным выражением. Он всё видел и слышал. Он догадывался, он искал, находил и игнорировал. Или же он не прав в своих додумках? Кто же из них настоящий перс? Никогда ещё Клаус не встречал арабов и тем более персов, а вот евреев - чересчур много. И тот самый Реза, которого он знал - полностью походил на самого обыкновенного, чистейшего по крови еврея. Почему же он игнорировал этот факт? Нет, почему продолжает игнорировать, выворачивая все карманы и ища пистолет, патроны? В руках уже знакомые листы бумаги, на них аккуратный, привычный почерк, хозяином которого мог быть лишь один человек. И чёрт бы побрал этого человека, иначе почему сейчас гаупштурмфюрер так заводится из-за одного лишь его ничтожного образа в голове? Пальцы сжимают, мнут эти блядские бумажки под всей накопленной ненавистью, а через пару минут заботливо разглаживают, возвращают всё к изначальному виду - этот скачок в настроении был не столько бессмысленным, сколько неожиданным, потому что такая перемена проявлялась только по отношению к “учителю” и ко всем моментам, которые они провели вместе. И всё же нужно что-то решать.  Кох нервно, кругами ходит по своему кабинету, рыщет что-то по углам и метается взглядом от одного предмета мебели к другому, достаёт из кармана зажигалку и сигару, закуривает. Табачный дым в такие минуты был как раз кстати: он успокаивал и так уже расшатанные нервы, позволял на момент расслабиться, пока за окном медленно темнело и густой, холодный туман сменялся безмолвной, синеватой темнотой. Мрачные мысли отошли на задний план, сейчас он думал рационально, полагаясь не только на свои эмоции, но и на логику. Сейчас он не мог даже толком понять, кто из этих двоих прав - роттенфюрер Макс Байер или он, гаупштурмфюрер Клаус Кох? Выбор был очевиден, потому как делать его не в свою пользу было бы себе дороже. Такую роскошь он пока не мог себе позволить. И плевать он хотел на всех, пока рядом с ним есть тот, кто понимает и может совладать с яркими эмоциями офицера. Пусть пока Реза и не принимает его, но скоро примет. “Обязательно примет.”, а вот слов этот эсэсовец на ветер не бросает. Именно эти мысли стали ключевыми в решении вопроса, над которым думал мужчина. Три стука в дверь и знакомая, надоедливая макушка просовывается в дверной проём, а после слышится раздражающий всё время голос, не предвещавший ничего хорошего:  — Я могу войти? Роттенфюрер Макс Байер. — уже с большей, чем когда бы ни было, уверенностью вторит офицер. — Роттенфюрер Макс Байер… — устало повторяет за младшим Кох и сверлит того взглядом, усмиряя свой гнев, — Проходите. — Мужское тело с прямой осанкой делает два шага в комнату, мигом умело запирая за собой кабинет и вставая вновь в положенную солдатам позу. Он уже не мнётся, будучи уверенным в своей победе над наглым евреем, но всё ещё не позволяет себе говорить до момента, пока этого не позволит старший офицер. — Я уже и не хочу слышать то, что вы мне, скорее всего, скажете. — веки прикрываются, брови вновь сводятся в хмуром положении. Он уже не смотрит на Байера, пытаясь сконцентрироваться на мелких деталях, расположенных на его столе. — Говорите, пока я выполняю свою работу. — в готовности выслушать очередной бред, ариец берёт в руки перьевую ручку и по примеру Резы вписывает имена новоприбывших евреев, считая каждую строчку и выводя буквы в точности, как это делал его учитель фарси. Монотонно и скучно, хотя вся та болтовня юноши забавляла его во время этой работы, которой он был вынужден заниматься именно из-за Макса. Приподнятые плечи встали ровно под угол 90°, а подбородок чуть поднялся: — Прошу, вы сами видели ту сцену на полигоне, разве этот… —, Байер пытается подобрать более нежные слова к описанию гадкого человека, лишившего работы его возлюбленную, — Этот “перс” —, с сарказмом выделяет слово “перс”, — стал бы так себя вести, стоило только мне упомянуть о его невежестве? — Удар по столу, сделанному из тёмного дуба, затыкает молодого офицера и заставляет чуть заметно вздрогнуть, не смея больше издать ни звука. Кох тоже думал над тем, что сейчас произнёс Байер, но и на этот вопрос он смог найти ответ раньше этого несмышлённого мальчишки: — Когда вашей жизни грозит опасность, роттенфюрер Байер, то вы будете не только вздрагивать от любого обвинения в вашу сторону. — с ноткой агрессии, твёрдо выразил гаупштурмфюрер. Он вернулся к письму, не произнося больше ни слова. Эта несдержанность не была подходящей всегда строгому, правильному образу офицера, но дополняла его в этот момент, создавая в уме роттенфюрера Байера всё новые домыслы насчёт взимоотношений Коха с несчастным евреем. “Неужели слухи правдивы… Этот недо-перс действительно «мальчик для утех»?…” В голове молодого парня моментально всплыли воспоминания о перешёптывающихся лицах товарищей и их насмешки в сторону сутулого пленного. Эти мысли Макс оставил напотом, пряча их далеко и надолго.  — Тогда разрешите откланяться. — с кроткостью произносит роттенфюрер Байер и незаметно сливается с окружающим пространством, оставляя после себя лишь еле заметный хлопок дверью и резкий запах мужского парфюма. Пальцы приостанавливаются в написании, взгляд серо-голубых глаз тянется до выхода из кабинета и после перебирается к своему висящему на рейле пальто. Ладонями он облакачивается о стол и приподнимается, разгибая локти до конца. Тяжко вздыхает, отрываясь от своего места работы и, с отчаявшимся видом, медленно перебирая ногами, дошёл до того самого элемента одежды. Тонкие пальцы тянутся к карманам пальто, шуршат там и с некоторым раздражением ускоряют свой темп, явно что-то ища. Чёрт бы побрал этого Резу, из-за которого сейчас Клаус находится в таком состоянии! Иногда и ему самому кажется, что он давно сошёл с ума из-за этого перса; делает слишком много для него и ради него. Только ради него. Даже сейчас его рука, протягивая из кармана одну пулю, вздрагивает и чуть ли не роняет её, но вовремя удерживает сильной хваткой. Сейчас ведь только он может спасти своего учителя, предав принципы эсэсовцев и свои собственные, сдирая с себя эту ужасную оболочку, которую так с трудом когда-то надевал. Эти чувства, которые он испытывает, заставляют всё больше хмуриться, впадать в некоторую хандру и придаваться глубоким размышлениям. Свет из окон серыми бликами ложится на место, где раньше сидел Реза: тогда его волосы тускнели, голубые глаза выражали страх и беспокойство, а часто и смирение. Дыхание того мужчины учащалось, стоило только сделать шаг к нему, а сердце бешено колотилось и иногда тело делало лишнее, наивное вздрагивание. Всё это поведение кричало, молило о помощи. И кто же ему смог бы помочь, если не Кох? Это ведь только в его власти, не правда ли? Такие мерзкие мысли льстили, пробивались в душу и приятно щипали. Вот и сейчас он готов оказать убогому персу ещё одну услугу: спасти ему жизнь. Потом ему, конечно, придётся за это расплатиться, но это будет потом. Револьер и несколько патронов. “Сколько же туда вставить? Две? Три штуки? Ха, словно русская рулетка.”, горький смешок срывается с уст. На плечах уже излюбленное, чёрное пальто. Кох собирается выйти наружу, пропуская в лёгкие поток свежего воздуха и выдыхая все свои “запрещённые” мысли. В четырёх стенах слишком мало кислорода, света и других недостающих частей для рациональной работы мозга. Тонким, мрачным фуляром концлагерь накрывает ночное время суток. Поднимая взгляд на небо уже и не ожидаешь там увидеть звёзды, потому как недавно растворились даже их слабые очертания. Грязная дорога чуть изматывала, походка становилась более расшатанной, но сейчас Клаус шёл с определённой целью, доставляющей ему некоторое удовольствие. Очи чуть прикрываются, уголки губ приподнимаются, тянутся в хитрой ухмылке; в такие моменты он был похож на лиса, знающего всё наперёд, предугадывающего конец любой истории и сцены. У этого сарая было два входа: передний и задний. Он был старым, широким, но невысоким. Иногда казалось, что крыша вот-вот должна обвалиться, но её постоянно, снова и снова “реставрировали”. Рядом с ним всегда чувствовалась сырость от тёмных досок и неприятный характерный запах, из-за чего офицер каждый раз морщил нос. У переднего входа стояли дежурные, которых и можно было бы обойти или договориться с ними, применяя данную ему власть, но было нежелательно. Сейчас наш Кох не хотел, чтобы его хоть кто-то видел в этом месте. Пришёл ли он повидаться с Резой из чистых побуждений? В каком-то извращённом смысле - да.