Повторение ошибок.

“То есть это не любовь?” Слова - столь знакомые, ласкающие ранее слух, вдруг стали холодными, наполненными ложью и горечью, словно обожжённой сталью прошлись по коже. Они заставляют чувствовать на языке тонкий привкус грязи. Безмолвие окунулось с головой в смуту событий, напоминающих о тёплых воспоминаниях, насквозь пропитанными фальшивыми улыбками. Сквозь кудрявые пряди мелким потоком пробирается еле морозный ветерок; он доводит до дрожи, дарит некое успокоение и придаёт силы встать навстречу “новому будущему”. Голова полностью опустела; не осталось больше тех чувств, которые чуть ранее так звероподобно овладевали Жилем, срываясь с петель и нанося различные травмы на хрупкое тело. В моменте не так легко было разглядеть стройный женский силуэт среди золотых колосьев и лазурного неба. Поверхностно оглядев местность вокруг себя и снова возвращаясь к наиболее соблазняющему виду, Кремье отметил для себя привычный пшеничный цвет светлых, длинных волос, отражающуюся от неба голубизну волнительных очей и любимое лёгкое платье обладательницы на её худом теле. Давно он не видел столь прекрасную картину, а потому и слова сложно было вымолвить за раз; приходилось метаться взглядом по полю и каждый раз сглатывать слюну, подбирая подходящую интонацию: — Нет… Это.. Мирель.. —, запинка между словами и неуверенный тон уже были шаблоном для обычного разговора, — Я не хотел оставлять тебя одну… —, тяжёлые веки прикрываются под грузным весом совести. Он мнётся на месте, пока до пальцев рук мягко докасаются злаки, прогибающиеся под силой лёгкого ветерка. Она - та, кто поймёт, не осудит и простит, пригреет под боком и оставит рядом с собой, слушая вечное воздыханье по родному дому. Но разве не Мирель Кремье его “родной дом”? Не она ли приняла его таким, каким он был? Что же на самом деле он чувствует к этой девушке? Вину? Сожаление? Любовь? Одна сплошная фальш скрывалась за манящими словами, и это чувствовалось. Как же не чувствовать боль за родственным тебе сердцем? Как же раньше оно могло трепетать от прикосновений, а сейчас вздрагивает от отстранённости чужого взгляда? Невыносимо страшно Жилю сейчас видеть это разочарование в голубых очах. Уста возлюбленной еле двигаются, тихо выдавая короткие слова на французский манер: — Тогда почему променял меня на него? —, Жиль чётко слышит каждое слово, звенящее в ушах оглушительным рёвом, который словно исходил из души противостоящей. Её лицо омрачается, взгляд устремляется куда-то за спину Кремье, заставляя сжать руки в кулаки, царапая ладони, и съёжиться под напором резко сменяющейся погоды. Лазурное ранее небо поспешно темнело, накрывая двух человек ночной вуалью с приглушённым лунным светом. Ветер возвысился, уже с силой надавливал на мужчину и чуть ли не срывал его с места вместе с быстро тлеющими колосьями.  — Что ты такое говоришь!? Я бы никогда…! —, он вновь запнулся, — Не может быть… Нет.. —, с каждым словом его всё сильнее затягивало назад, пока Мирель стойко, с прямой осанкой, продолжала глядеть тому за спину. Холодные ладони легли на плечи хрупкого мужчины. Тонкие пальцы жестоко сжимали пальто на них и тем самым делали невыносимо больно, словно выворачивая суставы и проникая сквозь свежую плоть, прорываясь в самую суть Резы.  Жиль запрокидывает голову назад и оглядывается, всё ещё сопротивляясь и стараясь увидеть своего тирана. Лицо его корчится в неимоверных муках, передавая все скрытые ранее эмоции. — Именно это и прекрасно в тебе, Реза. —, чужое имя слышится на бархатном баритоне и будто пулей стреляет в грудь. Уже знакомая наощупь ладонь нежно ведёт по плечу, после перебирается на шею и подушечками пальцев чуть надавливает на неё, останавливаясь в движении на несколько секунд.  Грязно. Омерзительно. Жиль, словно парализованный, не может сдвинуться с места и овладеть своим телом полностью, впопыхах делая тщетные попытки. Теперь и это ему неподвластно. Теперь и это в руках немца. Его рука скользит к подбородку псевдоперса, обхватывает его и тянет на себя, опаляя горячим дыханием бледную кожу у шеи. В горле дыханье спёрло, сердце точно отбивает польку в ушах, не сбавляя темп. — Это всё - простой кошмар… —, точно эта фраза Жиля попадает в цель, потому как в следующую секунду цвета тускнеют, ощущения сбиваются, а голова вмиг проясняется. Неприятная, колкая боль в области висков являлась своеобразным отрезвителем для еврея, чьё прибывание в сарае до сих пор сводило весь его комфорт на “нет”, и он каждый раз трепетно ожидал своего скорого освобождения. “Какой ужасный сон…”, пробегает мысль, после чего лицо морщится в брезгливой гримасе. Сейчас ситуация немного изменилась, и теперь Кремье хочет не столько вернуться к своим собратьям по несчастью, сколько остаться вживых после вызволения из этой деревянной клетки. Он ведёт головой с одного бока на другой, вновь бросает мимолётный взгляд на изнемождённого Дарвиша и чуть приподнимается на локтях, смотря на главный вход в здание, охраняющееся снаружи двумя солдатами по обыкновению. Сколько уже прошло с того момента, как их двоих сюда закинули? Три, четыре или пять часов? Больше половины ночи? Мужчина давно потерял счёт времени.  Дарвиш спит мёртвым сном, как и положено отдыхающему солдату. “Пусть это будет его отпуск.”, с некоторой шутливостью подумалось Жилю, когда с уст слетел еле заметный, саркастичный смешок. Сейчас самая удобная ситуация для того, чтобы напоследок посмеяться. Почему-то Кремье был уверен в том, что уже завтра его тело будет закопано в братской могиле или оставлено на границе с Беларусью - тут было не так много вариантов. Тело чуть отдёргивается, когда дверь заднего входа, давно не использующаяся, издала истошный, неприятный скрип. “Заметили ли это солдаты?”, со скоростью света еврей оглядывается на главный вход и удостоверяется, что приставленные сюда эсэсовцы явно глухие. Он снова становится на четвереньки и максимально тихо ползёт к скрипучей двери, пока она не приоткрывается и оттуда не высовывается привычное, напряжённое лицо Коха, чей взгляд был точно направлен сверху вниз на Жиля. Немая сцена. По-своему забавная и даже довольно актуальная ситуация для описания их взаимоотношений. Кремье было хорошо знакомо такое положение их статусов. Оба мужчины замерли, пока в воздухе витала не самая лучшая атмосфера для их “воссоединения”. На лице еврея ярко читался вопрос: “Что ты здесь делаешь, чёрт возьми?”, а Кох лишь затыкал его своим холодным взглядом, не оставляя и надежды на свободу слова. Голова немца качнулась назад, подзывая за собой Кремье, а высокий силуэт чуть отдалился от двери, оставляя её приоткрытой в ночной тиши. Подошвы потрёпанных ботинок медленно, но верно становятся на землю и укрепляют свою позицию мелким притаптыванием, также проверяя себя этим способом на устойчивость после некомфортного сна. На самом деле еврею сейчас требовалось не так много времени, чтобы собраться с силами. Привычное это было дело - без вопросов следовать за арийцем и слушаться его во всём, не смея даже думать о том, чтобы вякнуть что-то неприглядное в его сторону. Всего лишь инстинкт самосохранения. Кремье подошёл к двери и, чуть дотрагиваясь кончиками пальцев до неё, пошире приоткрыл, попутно выходя из здания и стараясь не нарушать здешнюю тишину. Перед глазами предстаёт уже не такой гордый на вид эсэсовец, что не может не напугать бедного пленного, который уже наверняка надумывает себе очередную беду. Хотя он и виду не подаст, лишь снова, сгорбатившись, подойдёт к офицеру и даже не даст знать о своём появлении. — Реза, — Кох, не оборачиваясь и стоя спиной к еврею, зовёт его по имени, словно товарища, — Скажи, можешь ли ты мне лгать? —, каждое брошенное с тонких губ слово нарушает безмолвное молчание ночного неба, раздражительно проходясь мурашками по телу “перса”.  Кудрявый мужчина незаметно сжимает кулаки и опускает вниз голову, непреклонно повторяя каждый раз одни и те же слова, будто заговаривая самого себя:  — Вы в праве и верить мне, и нет, но я настаиваю на том, что никогда вам не мог лгать, офицер. —, вызубренный текст мягко ложится на напряженные плечи Клауса, частично избавляя его от нагнетающих переживаний. Он прячет руки в карманы лёгкого пальто, поворачивается к Жилю, подходит к нему на приличное, близкое расстояние и приободряюще кладёт руку на предплечье, успокаивающе поглаживая. — Я просил называть меня Клаусом, Реза. —, во время столь нежных речей его рука тянется к чужой опущенной макушке, пальцами заводится в волосы и с силой сжимает их, насильно поднимая лицо перса к верху, въедаясь безжизненными зрачками в противоположное лико. Все негативные эмоции на лице Резы то ли доставляли некоторое удовольствие, то ли наоборот - отталкивали. Немецкий офицер наивно считал, что это самая великая честь для этого убогого - быть под своеобразной защитой арийца. Сажа на лице пленного возмущала офицера, который более и не сказал ничего, дожидаясь ответа от мнительного товарища. — И-извини, Клаус… —, сложно было говорить, когда над тобой нависает человек с очерченной в глазах жестокостью и властью в руках, способной прямо сейчас отнять у тебя жизнь. И всё же, стоило только Клаусу услышать своё имя, слетающее с обветренных губ, как сразу его хватка перестаёт быть столь беспощадно-грубой, медленно отпуская затылок Жиля и смягчаясь. Точно, он же не за этим пришёл сюда, но это было лишь воспитательной мерой, пришедшейся как раз кстати. Отходя всего на один шаг назад, Кох поспешно вынимает из карманов оружие, поглядывая то на псевдоперса, то на ствол револьвера. Он, всё ещё находясь в процессе размышления, мимолётно увидал трясущиеся руки противостоящего и опешил, понимая, что причиной этого тремора являлся пистолет в руках солдата. — Не трясись так, убивать свой источник знаний я не собираюсь. —, с ухмылкой беря руку бельгийца в свою и преподнося её к себе поближе ладонью вверх, Кох замечает мозоли на чужих пальцах и грубую от работы кожу. Неприглядное зрелище быстро проходит, как только на рабочую ладонь аккуратно кладётся револьвер. Кох заставляет Резу сжать пальцы на рукояти и не отпускает, вглядываясь в голубые очи напротив. — Я очень тебя уважаю, Реза, — с некоторой наигранностью начинает офицер, покорно склонившись к бледному лицу перса, — поэтому и даю выбор, от которого будет зависеть наше будущее. —, с законченной мыслью ариец наконец отступает и натянуто улыбается. Даже давая этому человеку в руки оружие, он уверен, что тот никогда не посмеет наставить дуло на своего благодетеля - он просто не мог так поступить. Лицо Резы всё так же ничего не выражало, будто пустая оболочка с кукольными составными частями. На миг показалось, будто тонкие брови чуть нахмурились, потупив взгляд на вещь в своих руках:  — Так я… Должен убить Дарвиша? —, с ноткой непонимания обращается бельгиец к немцу, поднимая очи на высокий силуэт. — Так вы уже с ним познакомились? Неужто он говорит по-английски? — отвечает вопросом на вопрос Кох и сминает свои тонкие губы в скрытой неприязни, — Впрочем, это неважно. Нет, я не говорил тебе об этом. —, руки вновь прячутся в карманах тёмного пальто, задевая и чуть оттопыривая неаккуратный крой. — Я лишь говорю, что тебе решать, кто здесь выживет, а кто - нет. —, он поясняет самыми простыми словами свою мысль и не сводит глаз перса, наблюдая за каждым его точечным движениям и прокручиванием пистолета в слабых руках. Их взгляды пересекаются, но напряжение никак не спадает, а потому и биться в попытках наладить разговор не было смысла: не та ситуация, не то время, не то место. Время поджимает, а значит пора прощаться. Напоследок “лапа” Коха падает на голову Жиля и треплет её, выдавая на прощанье несколько слов:  — Утром придут солдаты, не воспоьзуешься пистолетом - вас убьют обоих и, возможно, я лично займусь этим делом. —, после этого офицер моментально разворачивается в небрежной манере, оставляя Кремье одного в размышлениях. Так они и разошлись: Жиль, терзаемый сомнениями и извечными проблемами, и Клаус, с гордостью вспоминая о благородной услуге, которую он оказал этому персу. Худощавый мужчина сжимает рукоять оружия и тихо заходит в сарай, где всё ещё мирно спал английский солдат. “И что же мне делать? Чему мне поддаться?”, испуганный взгляд осоловелых глаз метался по округе, опуская тяжёлые веки в уставшем образе сутулого заключенного. Кремье толком и не знал как пользоваться ружьём, потому не мог проверить ни патроны, ни готовность этой вещи к выстрелу. И в том прошлом, и в этом словно ничего не меняется: по его вине вновь умрёт невинный человек. Хотя кто сказал, что он умрёт? Разве не для этого ему и дали выбор: убить или быть убитым? Сохранить одну жизнь из двух или потерять сразу обе? К чему он придёт, если вновь последует за Кохом? Эти бесконечные вопросы отдавались эхом по травмированному сознанию еврея, что сейчас сидел на положенном ему месте и пялился в одну точку почти не моргая. “Холода наступают.”, он шмыгнул носом и сильнее укутался в старое, одолженное у знакомого немца пальто, которое уже было ему не по размеру. Действительно ли он не желает зла Жилю и так великодушно предоставляет ему еду, одежду и… Выбор? Впервые кто-то в этом месте даёт еврею право голоса. “Может он и не такой бесчеловечный..”, приятно отдаётся мурашками по коже, пока уголки губ чуть приподнимаются. Перепады настроения в стрессовой ситуации были нормальными для психически неуравновешанного человека из концлагеря. Иногда, в суровые зимние будни, бельгиец наблюдал за германским офицером и поражался точности его работы: он, сидя за своим рабочим столом, хмурился над уже проделанной работой и по нескольку раз перепроверял её, часто стуча пальцами по дубовой поверхности. Сконцентрированное лицо его выглядело строго и элегантно, сдержанно и моментами даже пугающе. Сразу можно было понять, что вся требовательность к солдатам рангами ниже его бралась не из личных желаний, а из суровости воспитания и аскетичности окружавшего его общества. Замечая и перебирая у себя в голове все эти аспекты, мужчина неосознанно жалел Клауса Коха. Создавалось ощущение, будто его никто никогда и не любил, настолько сложный образ был у его “ученика”. До сих в памяти свежо воспоминание об их вечернем диалоге, проходившем на кухне под неспешной работой Кремье.  “У каждой медали две стороны.” И потому сейчас жестокость заменяется великодушием, а грязь россыпью сладостных слов?  Жиль приподнимается на коленках, спотыкается о колкую траву желтоватого цвета и вновь падает, упираясь спиной к стене и скорчивая лицо, изгибаясь в пояснице. Тяжёлый вздох разносится по всему деревянному зданию, будя товарища по несчастью. Зеленоглазый тем временем держится рукой за бок и пялится на еврея, медленно переводя взгляд на огнестрельное оружие в хилых ручонках. На вопросы уже совсем нет сил, потому перс привычно молчит, пока Жиль собирается с силами чтобы хотя бы подняться. Наконец встав и немного потянувшись, бельгиец наклоняет голову вбок, ведя руку с оружием себе за спину, цепляясь за крой пояса. Робкими шагами тот подходит к лежачему и присаживается перед ним на корточки, собираясь вновь завести диалог: — Скажи, у тебя есть семья?.. —, бельгийский акцент Кремье чётко слышался в его английском говоре. Горечь мялась на языке вязкой хурмой. Дарвиш мягким взором, не присущим солдату, одарил Жиля и из последних сил вывел несколько слов: — Не надо жалеть меня, Реза. Я с самого начала был готов умереть, ведь я - солдат. —, подавившись слюной перс закашлялся, еврей в эту же минуту взял его за плечо и второй рукой начал легонько похлопывать по спине с безмолвной грустью на лице. Кому же суждено было умереть в этом злопакостном месте? С чего начался весь его путь? Почему он жалеет людей, которые не имеют к нему никакого отношения? Разве раньше он был таким мягкотелым? Что-то в нём всё время менялось и ломало те железные принципы, которые всегда его сопровождали, во всех временных отрезках. Рука вновь заводится за спину и достаёт оттуда испачканный в грязи револьвер. Подушечки пальцев ведут от его ствола до спусковой скобы, ощупывая принадлежность, пока их обладатель терялся в сомнениях.  Ночь не такая долгая, какой может иногда показаться; часто в долгих часах скрываются быстротечные минуты, чувствующиеся гораздо легче в безостановочном потоке мыслей. Глоток влажного воздуха в горле сейчас чувствуется мерзкой сыростью, прилегающей к задней стенке. Дуло пистолета вплотную приставлено к мужскому щетинистому подбородку. В прорубях между досками стен сарая уже виднеются слабые лучи рассветного солнца. Заскорузлые пальцы с силой надавливают на спусковой крючок, пока всё тело ноет от боли и умоляет сбавить напряжение, переходящее в физическую травму. Выстрел. Оглушительным звоном он раздался по округе в утренней тиши. Еврей весь сжался, когда перед глазами ему открылся даже в некотором роде “умиротворённый” вид: загорелая когда-то кожа теперь медленно бледнела, оставляя неразборчивые тёмные пятна на ней, зелёные глаза понемногу обесцвечивались, приобретая вид фарфоровых камешков, длинные ресницы с полузакрытыми веками делали восточную красоту всё более совершенной на смертном одре. Только было одно “но”, повергающее в действительный ужас - алая, тёмно-красная кровь была повсюду, начиная с прекрасного лица и заканчивая одеждой Кремье. Огнестрельная рана на нижней стороне лица, где пуля моментально пробила мозг и осталась где-то там далеко внутри, не могла не делать эту картину ещё более ужасающей. Реза падает на грязный пол, роняет из рук пистолет и вжимается в землю, начиная хвататься руками за голову и дрожать. Сейчас он - убийца, как и все те, кого он презирал до этого момента. Он сбит с толку собственными оправданиями, идеями, действиями и непониманием. Всё это - его проклятье, потому что на самом деле всё идёт так, как шло и раньше: он вновь убил перса, только уже своими руками, напрямую взаимодействуя с жертвой. А жертвой чего? Жертвой обстоятельств и еврейского эгоизма. — Время… Время покончить с этим.. —, громко сглатывая и автоматически закрывая нос пальцами, бельгиец дрожащей кистью руки в спешке хватает револьвер и подносит к своему виску. За стенами слышатся уже несколько солдат, топчащиеся у главного входа в недоумении и страхе войти. Галдёж и неразборчивая немецкая речь слились воедино, вместе с шуршащими по траве шагами. Жиль всхлипывает; он не хочет умирать, только не сейчас. Он зашёл слишком далеко и теперь добрался до самого дна океана. Двери уже начинают открываться, когда еврей наконец решился на по-настоящему смелый поступок - выстрелить себе прямо в голову. Подушечка пальца ложится на спусковой крючок и со всей силы надавливает на него, когда вдруг еврей понимает, что ничего не происходит. “Что…” - единственная промелькнувшая мысль в голове. Утро его встречает насмешливым морозом, пробирающимся под самую плоть. Крики и грубые отдёргивания германских солдат раздаются приглушённым эхом в голове. Он не смог.