Повторение ошибок.

Открытые глаза — закрытая навек правда. Перед глазами становится окровавленный силуэт английского солдата с персидскими корнями. Он безмолвно впился мёртвыми глазами в тёмные кудри напротив. Давно красота загорелой кожи увяла, словно так и должно было быть; его смерть была прекрасна, в столь юном возрасте и чудесном состоянии. Пустая оболочка бездыханно лежит на холодных, сыроватых досках. На его одеждах собственная кровь переливается в тёмно-алых оттенках; в каких-то местах она уже была засохшей, но ближе к верхней части оставалась свежей, всё ещё вытекая тонкой струйкой из раскроенного черепа. Какими жертвами далось это Жилю Кремье? Правильно ли он поступил, или теперь, потупив взгляд, он всю жизнь будет стыдиться своего поступка и умолять Боже о прощанье его греха? «Я лишь облегчил его страдания… Ха.» — легче оправдаться, чем жить с чувством вины оставшиеся годы. Глубокий вдох и выдох не помогают справиться с наплывом мерзких воспоминаний и тошнотворного запаха, который фантомно следует за евреем. А что ему ещё остаётся делать? Злиться? Плакать? Сожалеть? Слёзы не выдавливаются даже силой. Пустой взгляд направлен в стену цвета слоновой кости, раньше он видел её почти каждый день из-за одного человека. Снаружи изредка слышны выстрелы, неразборчивая речь солдат, истошные крики пленных. Или только он их слышит? Мозолистые ладони с силой надавливают на ушную раковину с обеих сторон, стараясь заглушить все повторяющиеся из раза в раз воспоминания. Они киноплёнкой оборачиваются вокруг шеи псевдоперса, медленно затягиваясь тугим узлом на ней и мешая дышать её обладателю. В голове рой мыслей перекрывает все внешние назойливые звуки. Сейчас, в противном ему одиночестве, Кремье не смеет сделать и шаг отсюда — из кабинета Коха. Его сюда приволокли крепко держа за кудрявые волосы и единственное, что он успел запомнить — широко распахнутые, серо-голубые глаза Коха, направленные прямо на него. «Его испугал вид чужой крови на мне или представление о том, что это моя собственная кровь?», заскорузлые пальцы переплетаются с кучерявыми, тёмными локонами. Жиль прощупывает кожу головы, временами массируя виски и пытаясь избавиться от очередной головной боли. Томное ожидание своей участи. Этот ли исход предвидел Кох? Хотел ли он сломать Резу, поиздеваться над ним? Тяжёлые мужские шаги прервались у двери кабинета. Снаружи слышатся пара голосов, принадлежащих неизвестному Резе солдату и Клаусу. Для него они все были на одно лицо, будто с размытыми лицами и одинаковыми, грубыми манерами. «Вот бы и Клаус был такой же.» в мечтаниях Жиля пребывали и такие мысли, где он хотел бы не знать этого гордого арийца ни в жизни, но выжил бы он без него и без своей лжи? Кого теперь ему винить? Дверь со скрипом открывается, когда двое уже наконец замолкают и расходятся. Гаупштурмфюрер, проходя мимо Резы, кидает на него вопросительный взгляд и подходит к рейлу, оставляя на нём свою излюбленную, веками проверенную шинель. Неловкое молчание прерывается кашлем старшего по званию. Реакции от «перса» никакой, а значит он ещё не до конца пришёл в себя и толком не может воспринимать вещи, которые были бы нормальным явлением для солдата. «До сих пор на нём эта убогая, испачканная в грязной крови одежда.» ловко подмечает Кох и приближается к хрупкому мужчине, словно зверь, стараясь не спугнуть свою добычу. — Ты злишься на меня, Реза? — пронизывает пространство аккуратный, будто повседневный вопрос с тонких уст начальника. Острый взгляд направлен прямо в опущенные, тяжёлые на вид веки. Уголки губ играются еле заметной улыбкой на лице Клауса, но Реза не видит уже ни мужчину, ни себя. Он отвечает на автомате, будто впервые проговаривая свои настоящие мысли: — Ужасно злюсь, Клаус. — брови искажаются в хмурой гримасе, которую он демонстративно показывает Коху, задирая голову наверх. Рука гаупштурмфюрера скользит по ровной поверхности стола, а сам он нагибается к еврею, смотря уже в чистейшие, лазурные омуты глаз. Сладким мёдом у него в уме скапливалась искренняя речь кудрявого, когда все чувства были вывернуты наизнанку, оголяя настоящую часть лживого образа. Немного неприятно колола в районе груди такая реакция со стороны пленного, но разве сейчас это важно? — Тебе стоит переодеться и… Принять душ. — забота со стороны немецкого солдата не приносила Кремье удовольствия. Он пронзает взглядом чужое лико, смотрит насквозь. — К чёрту. Не нравится кровь того, кого мне пришлось убить? — впервые огрызается и чуть скалит зубы. Кучей на него навалились все невысказанные слова, не проявленные эмоции. Он готов их излить прямо в противоположное лицо, полное непонимания и замешательства. — Это всё ты. Ты дал мне пистолет в руки, блять. — казалось бы, что нервный срыв уже вот-вот настигнет еврея, только теперь в ход пускаются руки. Он чуть приподнимается с места и пальцами цепляется за ворот аккуратно выглаженной рубашки, неопрятно сминая её в кулаки. Их губы теперь находятся на довольно близком расстоянии, — что сразу подмечает Кох и медленно обводит взглядом уже хорошо знакомые ему черты лица. Всё, что их сейчас разделяет - лишь один деревянный стол из тёмного дуба. Но в чём же этот несчастный винит бесподобного Клауса, чьей благодетелью было дать первый в жизни выбор Резе? — Не делай из меня монстра, Реза. Я предупреждаю тебя. — приятное ранее на глаз выражение лица стало более суровым, подходящим под гнетущую атмосферу. Он одаривает Жиля холодным, безмолвным взглядом и осведомляюще сминает губы. Этот глупый крольчонок сам должен понять всю серьёзность нынешней ситуации и то, что сейчас он своими действиями подвергает опасности авторитет многоуважаемого гаупштурмфюрера. — Я дал тебе выбор. Я позволил тебе выбирать и сейчас ты не имеешь право что-либо выдавать в мою сторону. Особенно то, что мне может не понравиться. — сердцебиение спокойно только у одного из мужчин в этом помещении. Тишина после этих слов проходится иголками по телу Жиля, но он до сих пор не отпускает ворот Коха и тянет его на себя. На лице отражается неуверенность в собственных домыслах и некоторое отчаяние, смешивающееся с ненавистью ко всему этому. Он мнётся, но крепкая хватка всё ещё оставляет неаккуратные следы подобных эмоций, потому на тонкое запястье ложится чья-то тёплая ладонь, тем самым потихоньку разжимая ладони и усаживая еврея на место. Неясность в голове не даёт покоя Кремье, который сейчас не понимает, что ему делать: злиться или принять стечение обстоятельств? А что, если Кох сейчас лишь задабривает его? “В конце концов, все немецкие солдаты на одно лицо.” глазами он вновь впивается в уже более размытое лико, становившееся таким, как и у других товарищей Клауса по работе. И нет у них никакого лица, лишь это тёмное пятно вместо человеческого обличья. Гнев не утихает так быстро и ярко отображается на лице Кремье, который кривится и старается совладать с новой волной негативных чувств. «Не буди лихо, пока оно тихо.» Рука на запястье Резы сжимается, доставляя пленному невыносимую боль и заставляя его откачнуться обратно на кресло, съёжившись и скорчив гримасу. — Так ты решил меня отблагодарить? — мимолётом слетает с уст офицера, медленно обходящего рабочий стол и не отпускающего тонкое запястье мужчины. Ему хочется передать все свои чувства и эмоции персу через единственный на то доступный ему способ — через физическое насилие, через мучения. Сейчас перед ним довольно занятная картина: вздёрнутые плечи чуть дрожат то ли от причинённой пытки, то ли от страха, зажмуренные глаза с длинными ресницами и сведёнными к переносице тёмными бровями, бледные, нежно-розоватые губы еле подрагивают и их уголки медленно тянутся вниз. Ноги расставлены, а верхний корпус тела более сутулый и на вид напряжённый, свою руку тот даже не пытается вырвать из крепкой хватки Клауса, потому как вторая его рука была бессильно опущена на подлокотник. Сейчас надо поставить перса на место, и всё же есть единственное «но»: разум Коха опьянял предоставленный его глазам пейзаж и всё то последнее, что могло бы называться «рациональностью» в нашем случае, давно покинуло арийца. Подошва чёрного сапога бесцеременно утыкается на край сиденья Резы, вставая прямо между его ног и тем самым подсказывая, что теперь ему уже точно никуда не убежать. Сейчас он словно заяц, пойманный в звероловную яму. Прочувствовать эту власть над беспомощным Жуном — вот, чего будто всегда хотел этот немец. Он иной раз оставляет между ними паузу, откровенно пялясь на потрёпанный вид Резы и в мыслях у себя усмехаясь тому, как его это может иногда заводить. И ведь это даже не глупая шутка, отпущенная Максом Байером. Всего лишь лишние додумки, которые время от времени замечал за собой офицер, всё время наблюдая за работающим персом. И всё же, сейчас, в моменте, все те капризные желания претворялись в реальность, словно оставляя за собой тонкий шлейф крепкого алкоголя между ними. Несравнимое ни с чем ощущение доминирования. — Клаус, ты- — не успевает договорить Реза, как тут же его перебивают неловким чувством давления в районе паха. — Молодец, Реза. Хотя бы сейчас ты зовёшь меня по имени. — уголки губ слабо стачиваются в горделивой ухмылке, хорошо прикрепившуюся за строгим силуэтом. Носком ботинка Кох еле заметно трётся о ширинку брюк перса, наколяя напряжение вокруг. Дыхание кудрявого заметно учащается, а сам он стыдливо вжимается в кресло, не смея сейчас издать даже малейший писк. Его взгляд, словно у напуганной кошки, мечется по разным углам комнаты и скрывается за тёмными прядями, когда голова совестно опускается. Заскорузлые пальцы вдавливаются в ручки кресла, обхватывают их и нервно сжимают, стараясь не показывать врагу собственной слабости даже среди мелочей. Щёки еврея наливаются светло-розовой краской, свои губы он переминает и покусывает, неаккуратно сдирая с них сухую корочку кожи. Горечь желаний смешивается с едким парфюмом немецкого офицера, чей взгляд был прикован к соблазняющему образу самóй беспомощности, отображённой в маленьком человеке перед ним. Кистью руки тот прилегает к фарфоровой щеке и в моменте наслаждается приятным чувством прохлады, напоминающем зимнюю стужу на границе Беларуси. В такие моменты будет лишним не поддаться искушению и оставить всё за плотным занавесом, потому и каждая мысль арийца имеет под собой сиюминутную материализацию, превращая всё ранее потаённое в реальность; длинными подушечками пальцев он проводит по искусанным, бледным устам и, с силой приоткрывая их, чуть оттягивает уголок рта в сторону. Жилю ничего не остаётся, кроме как вновь поднять подбородок и с хмурым, постыдным видом пытаться прочитать все идеи Клауса, рождающиеся в его голове в неизвестном ему порядке. Кончиком большого пальца гаупштурмфюрер проникает глубже в ротовую полость, обследуя внутренние стенки щёк и чувствуя тепловатую склизкость слюней еврея. “А это… Не так уж и мерзко, как я думал..” на миг думается Коху, пока горячее дыхание Резы становится всё учащённее и ненамеренно обжигает все фаланги ведущего пальца. Подушечка перста мягко нажимает на язык и вызывает тем самым неприятное ощущение рвотного рефлекса, которое Кремье усиленно игнорирует. Давление протыкает его грудную клетку, разливаясь по ней точечным наслаждением от этого странного, по его мнению, процесса. Носок чёрного ботинка офицера бесстыдно заставляет бельгийца возбуждаться и понемногу терять рассудок. Из-за трения в области паха его сдержанность сходит на «нет» и член в брюках постепенно встаёт, а сам Жиль, словно ведомый животной реакцией, покорно расслабляется в крепкой хватке Коха. Единственное, что выдаёт его настоящие мотивы - непокорный, горящий и проницательный взгляд. Биологические инстинкты перекрывали рациональное мышление, постепенно замутняя поле зрения. Клаус сразу заметил, как что-то поменялось в Жуне: он оглядел его с ног до головы, вернулся к своему ботинку и, чуть помешкав, немного отвёл носок в сторону.  — Что естественно - то не безобразно. — с усмешкой произносит и собирается понемногу отступать, мягко убирая с чужого тела свои руки и становясь одной ногой на своё законное место. Он не собирается заканчивать начатое и давать Жилю кончить от “его руки”. По крайней мере, сейчас. Его любопытство было удовлетворено, а Кремье вновь оказался проигравшим в их неосознанной борьбе за место под солнцем. В глазах Резы тускло отражается высокий силуэт, взор всё ещё передаёт чувства томления, похоти и слабо горящего огонька, готового вот-вот потухнуть, стоит только лёгкому ветерку подсобить в этом. Он, пусть и ослабевший, беспомощный и безвольный, но всё ещё непокорный, крепко хватающийся за свою жизнь. Это и делало всю рутину Коха интереснее и даже завораживающе. В кудрявой голове еврея не осталось более никаких надоедливых звуков, слов, событий. В ушах звоном раздаётся каждое раздражающее действие солдата, пока сам Реза пытался настроиться на более спокойный лад и усмирить своё нетерпение в штанах. С щёк до сих пор не сходит румянец, потому как жертва всё ещё толком не может переварить всё происходящее ранее, не может сделать выводы и отреагировать на это “событие”. Кох гаденько ухмыляется, проводя взором собственных очей по расслабленному, хрупкому тельцу напротив-сидящего. Эта усмешка победителя могла бы сейчас стать ключевым моментом в разладе этих двоих, если бы Кремье всё ещё находился в абсолютно трезвом виде.  Он был слишком падок и чувствителен на столь откровенные к нему прикосновения. Ранее либо приходилось ублажать самого себя, либо не было времени на столь приземлённые вещи, но вот от чужих рук совсем другие ощущения, будто кто-то насильно выворачивает его чувствительность на полную. И, если уж брать во внимание прошлую жизнь бельгийца, то такого постыдного возбуждения он ещё не испытывал. Смешанные чувства играются то ли на коже, то ли вертятся на языке и медленно доходят до часто прерывающегося потока мыслей. “Я-я… Возбудился из-за мужчины..!? Да ни в жизни…” отрицание быстро приходит с накатывающимися эмоциями,которые пока никак не выражаются через телодвижения, оставаясь в “спящем режиме”. Немец же, не сильно раздумывая над произошедшим, нависает над пленным и аккуратно придерживается рукой за спинку кресла Резы. Это ещё не конец, но начало подчинения уже положено. Да, Реза обязательно примет его, но после пряника нужно всегда бить кнутом: — Поразмышляй над своим поведением. — мерзопакостно звучит приглушённый баритон. Он разгибает руку в локте и отталкивается от голубоглазого, вытягиваясь в силуэте и выпрямляя спину, возвращая к себе привычную, горделивую осанку, положенную по правилам всем солдатам Рейха. Чёткий ритм шагов приближается к выходу из кабинета, притормаживает и далее слышится лишь уже привычная и, по обыкновению, грубоватая речь немецких офицеров. Приоткрытая дверь незамысловато закрывает собой чужие лица незнакомцев, чей ранг можно было лишь предположить. Среди наплыва слов можно было разобрать лишь что-то вроде “заберите”, “бросьте” и “перс”.  “Что ж, основная мысль понятна.” понуро заключает у себя в уме Реза и ждёт дальнейшего хода событий. Кажется, что он всё ещё чувствует дежа-вю. Происходило ли нечто подобное уже?