Повторение ошибок.

Серость обыденных дней, тяжёлых взглядов и изнемождённых лиц. Среди всей этой грязи являлась она: бледность кожи идеально варьировалась со строгими, правильными чертами светлого облика, рыжеватые пряди волос были скромно убраны под офицерскую пилотку. Её имя, словно парфюм, распыляется на сладких устах чуть резковатым ароматом. Изгибы тела под проливным дождём соблазнительно притягивали взоры солдат к себе, но самое очаровательное, по скромному мнению Байера, были её оголённые, по-детски нежные плечи. Эльза. Неприступная, строгая, резкая - она напоминала крепость Вевельсбург, где часто Геббельс проводил званые вечера в это холодное время года. “Снаружи - холодна, внутри - горяча и, может быть, ребячески наивна.” пролетает в мыслях, пока солдат кидает неоднозначные взгляды особе за столиком напротив. Мысли - об одной, решения действовать - о другой. В столовой всегда было зябко, но уютно; атмосферу создавали ещё зелёные, молодые ребята, собирающиеся в группы и бурно что-то обсуждающие за обедом. Глаза монотонно бегают от строчки к строчке, цепляясь за каждую непонятную им закорючку. — И? Ты тоже думаешь, что это “ужасный” и “отвратительный” почерк? — с нетерпением спрашивает блондинка. Чуть взбудоражена и на нервах из-за одной и той же ситуации, продолжающейся уже которую неделю. Её руки, вместе с локтями, опираются о стол, корпус тела немного подаётся вперёд, а взгляд обжигает чужое лицо. Если не ответить сейчас, то, скорее всего, она вырвет бумажку с еврейскими именами из рук и скроется в неизвестном направлении. Сцена не из приятных. — Я бы так не сказал… — неуверенно начинает Байер, проводя очами по стенам столовой, — Но, возможно, дело не только в этом? — Он не успевает заметить искривившееся лицо Эльзы, как тут же она срывается с места, напоследок вернув себе своё рукописное творение и грубо попрощавшись: — Значит, “не только в этом”? Ну и подонок ты, Макс. — процедила она сквозь зубы. Женскую спину провожают взглядом несколько рядом снующих солдат и одна пара чисто-голубых глаз, смотрящих с неприкрытой тоской. Безответная любовь настигла его в ту пору, где не было места чувствам и эмоциям. Он злился на себя, на это время и на единственного мужчину, который запал Эльзе в душу. Он не мог злиться на неё и не хотел того. Сейчас все его мысли были забиты не Резой Жуном, а Матиасом Хоффманом - этим ужасным мужчиной, который охомутал немку и сразу же бросил, словно ребёнок, уставший от игры с одной и той же игрушкой. На плечо упала чья-то тяжёлая, но тёплая ладонь. Повернув голову по направлению, взглядом тот сразу же замечает знакомые черты лица и зелёную, потрёпанную работой шинель. Широкая улыбка на лице так и верещала о том, что эти ребячьи глаза всё видели, «от и до». — Ха-ха, Макс, она тебе явно не по зубам, — хлопает по плечу и с грубой манерой присаживается рядом, заливисто смеясь — может, уже сдашься и замутишь с Яной? — Байер старался не замечать невежественности армейского товарища вплоть до момента, пока он не упомянул Яну - подружку Штрумпф и девушку, с которой он однажды провёл горячую ночь. Чужая рука была откинута с плеча одним грубым движением, намекая на переступание черты. И так кислая мина роттенфюрера исказилась в ещё бóльшую, обременённую брезгливостью и отвращением. Он мог бы прямо сейчас в шутку слегка ударить товарища в бок, но сдержался и стал вставать из-за стола вместе со своим подносом с недоеденным обедом. — Больше не упоминай Яну при мне, если не хочешь когда-нибудь ночью откинуться. — грозно усмехаясь сказал Макс, довольно быстро оставив солдата в гордом одиночестве. Пусть это будет ему уроком.  “За мной он не пойдёт - кишка тонка, и на том спасибо.”, не оборачиваясь и с уверенностью идя вперёд подумалось роттенфюреру, который уже отсчитывал свои шаги от солдатского корпуса, куда ему нужно было прийти после приёма пищи. Голова чуть опускается вниз, походка становится более спокойной и медленной, корпус тела чуть покачивается из стороны в сторону; он оттягивал таким способом время, ибо ему до смерти не хотелось идти и разбираться со всей своей дальнейшей работой, потому как убивать отловленных евреев на границе это далеко не приятное дело и, можно сказать, именно оно было ненавистно юноше больше всего; вся эта грязь, поднимающаяся пыль и яркий запах крови, резко отдающийся в ноздрях, сводили с ума и постепенно, словно саранча, разъедали рассудок молодого солдата. Сквозь осенний туман отдалённые силуэты людей напоминали тени мертвецов, идущих по одному из бесчисленных кругов ада, каждый раз спотыкающихся об свои же ноги и, боясь наказания, тут же встававших снова. Выше них всегда были надзиратели, которых можно сравнивать с чёртами или дьяволами - смотря кто выше. Их выдавали чёткие, отточенные до идеала шаги и прямая осанка, следы сапогов на мокрой грязи и оружие в расслабленных руках, повисшее на плечах. В этом районе с полигоном было всего несколько комкующихся рядом друг с другом зданий, между которыми уместились узкие, тёмные и пропахшие сыростью улочки. И вот, проходя мимо таких построек, в одной из кардо Максу послышался не диалог, а скорее ссора двоих людей, что выдавал один громкий, наполненный яростью женский голос и уставший, но раздражённый мужской тембр. При таком раскладе лучшим решением было бы пройти мимо и не наживать себе проблем, но любопытство роттенфюрера взяло верх, когда его острый слух уловил в женском голосе нечто схожее с голосом его возлюбленной Эльзы. Он тихо пробирается к кирпичной стене, льнёт к ней, пока его сапоги утопают в осенней грязи вперемешку с листвой и навостряет ухо, вслушиваясь в каждую нотку неаккуратных движений. — Попользовался и бросил, да, Хоффман? — и, действительно, это оказался строгий, яркий и злой голос Эльзы, который ни с чем уже не спутаешь. Есть ощущение, словно сейчас эта хрупкая девушка ударит по физиономии командира и в глубине своей души Байер молился, чтобы всё оно так и было, но чувство субординации не позволяло Штрумпф совершать такого рода вещи. Со стороны мужчины пока тишина. — Поэтому ты… Отправляешь меня на границу? На фронт..!? Там, где мы проигрываем!? — вздрог в яростном звучании отчётливо слышен даже на расстоянии и это не может не заставииь сердце Макса пропустить один бит, когда вся информация, только что издавшаяся из бледно-красных уст, дошла до мозга и моментально переварилась. Продолжение диалога лишь усиливает гнев, кипящий сейчас в немецком юноше. Звучит хрипловатый баритон: — Офицер Штрумпф, позволял ли я вам хоть когда-нибудь говорить со мной в таком тоне? — нотки холода заставляют тело покрыться мурашками на секунду. Было такое чувство, словно сейчас он смотрит свысока и вполне себе уверенно держится, не позволяя своим эмоциям выйти наружу. — Вы и сами знаете, что здесь даже у стен есть уши… —, рефлексы Байера сработали и тело вздрогнуло, чуть сжавшись, — Неужели не думали, что я узнаю обо всех ваших грязных словечках, что произносятся в стенах лагеря? — сквозь вылетающую из уст речь слышится усмешка в сторону девушки. “Так значит, он всё-таки… Нет, не может быть…” догадок в голове Макса становится всё больше и потому, услышав тяжёлые приближающиеся шаги, он быстро сворачивает за отдельный угол, ведущий к следующему корпусу с казармой. Тяжёлой походкой он наматывал круги по полигону вместе с евреями, которых уже не замечал и подсознательно игнорировал, пока перед глазами всплывал образ командира, а лицо рефлекторно корчилось в гримасе отвращения. Ему хотелось прямо сейчас сжать руки в кулаки, зайти в кабинет этой свиньи и набить ему рожу так, чтобы мама родная не узнала. Впрочем, всё это было лишь в его мечтах, хотя…  “Стоит ли…? А, блять, Эльза…” он вспоминал об Эльзе и о том, что её вот-вот отправят на фронт из-за каких-то паршивых слов! Да ладно, будто это самая важная проблема в его жизни…! Напыщенный нарцисс, эгоист…!  “Нет, надо с этим что-то делать.” спустя буквально секунду после этих слов, Байер ринулся с полигона к корпусу администрации, где были расположены кабинеты важных генералов и офицеров. В голове бушевала тонна оскорбительных слов в сторону Хоффмана, которую он и собирался вывалить, как только войдёт в кабинет, но вот он: стоит, нервно оглядываясь, напрягаясь всем телом и бормоча себе что-то под нос, будто полоумный. Это могло бы продолжаться вечность, если бы дверь не открылась сама по себе прямо перед ним, заставив молодого человека вздрогнуть и оставить свой бесконечный поток мыслей в ступоре. — Вы так и будете там всё время стоять? — зло звенит по кабинету голос командира Хоффмана, сам же он и дёрнул быстро дверь для солдата, после чего сразу же спрятался в глуби своего кабинета, бродя по нему с кипой бумаг на руках и разбирая их по дороге.  — И-извините, командир… — спешно и тихо вторит Байер, проходя внутрь убранства. И оно, к удивлению, было не таким, каким себе представлял его роттенфюрер: бледно-зелёные стены с вертикально выставленными вдоль линиями цвета слоновой кости, мебель из тёмного дуба в сочетании с берёзовыми дополнениями выглядела элегантно и сдержанно, торшер прямо у рабочего стола и стул с мягкой обивкой добавляли комфорт, но вот повсюду были разбросаны документы, карты стратегий и записи о новых «еврейских поставках». Макс переступает через порог с и следит за каждым своим шагом, чтобы не дай бог не наступить на ту или иную бумажку. Он смотрит себе под ноги и находит местечко почти посреди кабинета для того, чтобы встать ровно и поприветствовать старшего по званию. Взгляд командира холодный, притуплен тяжёлой работой и лишь отдалённо напоминает того самого горделивого петуха, коим он казался вне стен этой комнаты. Хоффман останавливается вблизи своего рабочего стола и поясницей облакачивается на него, скрещивая ноги в ожидающем выражении. — Ну так? Представьтесь. — нетерпеливо рявкает, даже не глядя на Байера и полностью поглощаясь иными делами. Макс начинает уверенно, но медленно эта уверенность теряется на фоне слов, что тонкими нитками запутываются в его мыслях: — Роттенфюрер Макс Байер, сэр! Мне нужно… —, нервно сглатывает, — Мне нужно с вами поговорить… — бывший решительный взгляд теперь бегает по стенам пространства, прячась и избегая главной темы. — И что за разговор? Не тратьте моё время, роттенфюрер Байер. — недовольно хмыкнув произносит Матиас, наконец оторвав себя от бумаг и посмотрев в сторону солдата. Их взгляды на миг пересекаются и от этого у Макса по спине пробегают муражки, но даже им он не даёт взять верх над своей решительностью защитить свой «предмет обожания»: — Вы ошибаетесь, принимаете неправильное решение, командир. — как по строчке, будто заученно назубок говорит молодой парень. Он уже увереннее выпячивает свою грудь вперёд  и приподнимает голову в гордой манере, только лишь эти наглые глазки сверкают, словно дразнят темновласого человека перед собой. Хоффман изгибает бровь в вопросительном выражении и поворачивается корпусом тела к младшему по званию, украдкой оглядывая его с ног до головы несколько раз перед тем, как ответить наглостью на наглость: — Так значит теперь решения командира будут критиковаться жалкими мальчишками, подобранными с улицы в ряды великой армии Германского Рейха? — не теряя самообладания, но явно проводя черту между положениями, произносит Матиас. С его уст слетает грубая усмешка как только он замечает нахмуренное лицо Байера, которого, видимо, задело бесцеремонное суждение командира. И всё же противопоставить ему он ничего не может - не имеет на то власти. Чёрные, кожаные сапоги делают два шага в сторону роттенфюрера, после замирают в шестой позиции. Их лица находятся в нескольких дюймах друг от друга, командир ростом оказался чуть выше Макса на четыре-пять сантиметров, и это «чуть выше» в данный момент ощущалось так ярко, так показательно и так раздражающе для Макса. — Вы меня хорошо расслышали, роттенфюрер Макс Байер? — протягивая надменно звуки вторит Матиас, уголки губ которого устремляются вверх в выразительной ухмылке. Юноша почти не дышит, ощущая на себе впритык чужой взгляд и стараясь избегать его любыми способами, ища спасение в стенах данного убранства. — Боюсь, у меня что-то со слухом, командир… — сквозь зубы процеживает и поджимает уста младший, строя недовольную гримасу, будто бы занимаясь подстрекательством. Хоффман поражённо усмехается и вновь наклоняется к противоположному лику: — Тогда читайте по губам, мистер Байер. — при этих словах он хватает его за шиворот и грубо притягивает поближе к себе, заставляя солдата удивлённо взглянуть на него. Именно он и сумел довести командира до такого состояния, когда тому аж хотелось хоть как-то заткнуть рот этому наглецу, хоть как-то заставить его вслушиваться в каждый издаваемый с губ Матиаса звук и полностью озадачить его, растоптать на месте. Зрачки узятся и веки чуть прикрываются, выискивая хоть один недостаток в лице собеседника, но даже этот шрам на брови в приближённом виде выглядел необычно и, на искреннее удивление Хоффмана, интересно. Дыхание обоих чуть прерывается на мгновение; у одного из них замирает сердце и подкашиваются ноги в страхе, а у другого в голову лезут непонятные и очень, очень странные мысли насчёт первого. Хоффман прищуривается, лишь на миг задумывается о следующих своих действиях и с силой за тот же самый ворот притягивает Макса к себе, соединяя их губы в нетерпеливом, довольно грубом и жестоком поцелуе.  Первые несколько мгновений Байер пребывает в шоке с широко распахнутыми глазами и недоумением. Мысли в голове разбегаются, бьются о черепную коробку и запутываются ещё сильнее, пока сердце оглушающим стуком отдаётся в ушах. В миг весь страх перед чином выше развеялся, словно песок, а глаза зажмурились и руки потянулись к плечам командира, нехотя отталкивая его от себя и прерывая их поцелуй, слушая перебившееся от удивления собственное дыхание. — В-вы… — он заикается и поджимает губы, — Командир, я не.. — смущается, щёки Байера розовеют с каждым следующим словом, — Я не гей… Не голубой… — он словно пытается оправдаться, вбить в свою пустую голову слова, свалившиеся с его языка тяжёлым комом пыли, но вот беда - Хоффман уже не слушает, нет, точнее не слышит его. …