Глава 28

Я хотел убежать от него, скрыться в лесу, исчезнуть в тумане, избежать его глаз и сделать свое существование непостижным для него. И все ради того, чтобы мы снова встретились в этой узкой комнате без света на краю здания. — Ты специально за мной по пятам следуешь? Я же сказал, ты просто последняя мразь, которую я хочу видеть на этом свете. Я рявкнул ему эти слова, пока он, нервно улыбаясь, переступал с ноги на ногу. — Нет, что ты! Я просто... Этот сизоглазый дурак подходил ко мне все ближе и ближе, даже не пытаясь ответить на мои вопросы полноценно. Он то обрывал свои фразы прямо посреди слова, то вовсе забывал их продолжать, оставляя за собой огрызки в виде постоянного увиливания от темы. Меня это раздражало только больше. Дьявол просто играет со мной в бесконечную ролевую игру, вырыгивая свои извращенные шутки и бросая кубик каждый раз, как Кен открывает рот в мою сторону. Да сам Кен играется не лучше дьявола, обманывая и заводя меня в тупик каждый раз, как ему заблагорассудится развлечься мной и моими страданиями. — Не подходи, — я вытащил косу, махнув ею перед Кеном, что так лукаво улыбался и трясся в двух метрах от меня — Иначе ты больше не сможешь забавляться со мной своими дурацкими шутейками. Он поднял руки, не снимая с лица свою притворную улыбку. — Я понимаю, Шираи, я все прекрасно понимаю. Ну подумаешь, мне нужно было провести время наедине с собой, чтобы накопить заряд на новые пакости! Тебе же они когда-то нравились, ты что, забыл? Я рычал ему в ответ, даже не стесняясь этого. Больше ничего не будет меня стеснять с этим подлецом. — Мне нравилось только то, как ты безобидно шутил со мной, по одному пошлому слову вкидывая в мой адрес. Но твое поведение уже не похоже ни на один добрый розыгрыш, как бы ты этим его не прикрывал, — я повел косой перед ним, надеясь, что так он отойдет назад и сдаст обороты — Ты серьезно думаешь, что я буду ласкаться к тебе, когда тебе все это время было плевать на меня, и ты просто почем зря строил из себя умирающего лебедя? — Все не так, как ты думаешь, Шираи... Точнее, может и так, но я делал это не со злыми намерениями! — Да черт плевал на твои намерения. Мне все равно, слышишь? Мне не нужно знать никаких твоих намерений, чтобы понять, что ты просто нагло врал мне, — я чувствовал, как был едва готов заплакать от обиды и горечи в горле, но сдержался, лишь взвыв последние слова: — Да я сам уже не понимаю, где ты мне врал, а где нет! — Вот! — он будто подтвердил мои слова и просверкал — Ты думаешь, словно я врал тебе насчет нашей дружбы, наших близких отношений ради Шии... — Ты даже не можешь понять, о чем я говорю. Все равно на Шию. Ты лгал мне о том, что тебе плохо, избегал меня днями, всем видом показывал, будто ты - бедная раненная овечка, а в итоге это все не сыграло ровно никакую роль для тебя. А я верил тебе. Он тихо вздохнул и промычал что-то себе под нос. Наконец его ядовитая улыбка спала с места, а я расслабил хватку своей косы. — Шираи... Кен подошел ко мне снова, на этот раз я не пытался отодвинуть его своей косой. Потому что его речь звучала иначе, она наполнилась странным ощущением сожаления, горьким и прозрачным, как самое противное лекарство на свете. Оно не лечило меня, оно делало только хуже, отравляя последние здоровые органы моего тела. Но я задумался, может, его правда стоит простить и выслушать. Эти мысли вызывают у меня настолько неконтролируемый приступ тошноты, что я не желаю и пытаться с ним поговорить. Все лекарства, которые он тратит на меня, выходят обратно с потоком острой желчи. — Пожалуйста, послушай меня! — но он взвыл ко мне, обращая мои же мысли против меня — Я объясню все, расскажу о себе все, что только можно узнать обо мне. Хочешь, я даже извинюсь? Даже? Этот подонок смеет говорить "даже извинюсь"? Я блестнул косой прежде, чем толкнуть его от себя подальше. — Если такая мелочная скотина смеет говорить мне, что может даже "извиниться", то мне и подавно не надо извинений от тебя. — П-подожди, я имел в виду не это... Нет, прости меня! Шираи, умоляю, прости меня! Он чуть ли не срывал горло в своем истошном крике, но в нем не было и доли искренности и сожаления, которых заслуживают подобные извинения. Нет, ему не хочется получить прощения, он издевается надо мной в своей очередной злосчастной игре, а я должен присягать ему на верность и прощать, раз за разом повторяя одну и ту же ошибку. Кен хотел подойти ко мне, но я ударил его со всей силы, даже в какой-то степени надеясь, что он упадет и с болью убежит от меня. Мне было все равно, действительно ли он пытается извиниться или нет, какие тараканы у него в голове бегают и какие бесы воспевают адские песни, я не заслужил такого отношения. Если у него что-то не в порядке с головой, то пусть сам идет и разбирается с этим. Я уже достаточно помог ему, чтобы в конце мне даже не сказали спасибо. — Да не нужны мне твои "прости". Ты не заслужил прощания. Его глаза блестнули слезой, что мне даже стало стыдно... всего на секунду. Нет, мне не должно быть стыдно за такое. Хотя теперь я чувствую себя монстром. Ужасно. — Я могу загладить свою вину, Шираи... Пожалуйста, прости меня... Я глубоко вздохнул, пытаясь унять свой гнев и обиду, но глубоко внутри своего и так полуразрушенного его шутками сознания я понимал, что подавляя этот негатив в его сторону, я не добьюсь ничего хорошего, как для себя, так и для него. Я изо всех сил старался не смотреть на его жалобные, полные извинений и сострадания глаза. И у меня это получалось просто отвратительно плохо. Он привлекал меня своими едва плачущими, сверкающими фиолетовыми глазами, и хуже всего было то, что я не мог найти в себе силы оторваться от них хоть на секунду. Я всем телом чувствовал, как Кен готов прямо сейчас упасть мне в ноги и слезно извиняться пуще прежнего, и от этого мне было не столько злобно, сколько физически плохо. Я не только предвидел это, я представлял, как сейчас он согнется до моей обуви, обхватит меня руками и заревет, как его голос пронзит мои уши стеклянным криком, и это убивало меня больше всего. Я не хотел это видеть, но от одной ли ненависти к нему? — Я не хочу, чтобы ты извинялся, я сказал уже несколько раз. Иди отсюда и занимайся своими делами, ты же так хотел воссоединиться со своей любимой Шиечкой, какое дело до меня! Я хотел уже пройти мимо него и оставить его гнить в одиночестве в этой комнате, но он успел взять меня за рукав. Я в ту же секунду одернул его с отвращением, не дай боже его кожа коснется моей. Я не отмоюсь от этого позора никогда. — Шираи, пожалуйста... Я помню все, через что мы прошли, помню, как ты помог мне, когда мне было плохо во дворе, как я помогал тебе... Разве тебе самому не были ценны те моменты, что мы провели вместе? Он ударил меня по самому больному месту в сердце. И я хотел отплатить ему тем же, о господи, как же я хотел причинить ему и часть той боли, что испытал из-за него. Но нет. Кен не заслуживает этого столько, сколько заслуживаю я за одни мысли об этом. — Я сам прекрасно это помню, даже не напоминай. Я ценил это время, я думал, что ты хоть немного отнесешься к нашим приключениям вместе как к чему-то важному, — словно ведро с водой, на мою голову вылилась внезапная грусть по поводу времени, что мы успели провести вместе, а каждое воспоминание блеклой пленкой промелькнуло перед глазами — Но, видимо, тебе все же была важнее Шиа. Кен прикусил язык, будто почувствовал укол вины за мой упрек. Или же за то, что мне внезапно стало так тоскливо с его слов. Я кинул в его сторону последний, злобный взгляд и отвернулся, желая все же уйти от него с концами. — Нет, э-это... Мне нужно себя вести с ней таким образом, понимаешь? Я встал на месте, более не двигаясь ни к нему, ни к выходу. — Да? И что тебя вынуждает? Кен замер и схватился за подвязку на его шее, теребя в руках от того, как ему было нервно. Да, я понимал, что ему сейчас плохо, вероятно, даже хуже, чем мне, но я не собираюсь сбрасывать с него ответственность за его слова. Как бы сильно мне не хотелость. — Я... Шираи, я не могу объяснить. Просто... Дай мне время, и когда все уляжется, я скажу тебе все, что ты от меня потребуешь, хорошо? — Кен, — я развернулся, столкнувшись с его отчаянным, жалким взглядом на своем теле. Каждое слово теперь я говорил не как злые, истеричные претензии, а словно отчитывал его за плохое поведение, как мать отчитывает сына перед отцом — Если ты умудрился соврать мне, соврать Шие, и соврать всем о том, что ты на самом деле не врешь, то нам нечего больше делать вместе. Я не хочу это слышать. Уйди от меня. — Шираи, я... Я не хочу уходить... Его глаза помрачнели, окунувшись в глубокий синий цвет, утонули в депрессивном океане на самое дно. Больше не было двух солнечных сфер, что пылали, смотря на меня, остались лишь тусклые планеты, каких в этом мире было еще миллион. Миллион тех людей, что могли бы меня понять, принять и ни за что не врать мне в глаза, в этом или другом временном промежутке, все равно. И из всех этих людей я выбрал только его. Того, кто сыпет ложь, как курам зерно, и чьим зерном питаюсь я до сих пор. Мне не были понятны ни его молитвы, ни мотивы, я не мог представить ни одну ситуацию, в которой повел бы себя так же, как он. И если бы я был на его месте, клялся в верности у чужих ног и слышал в ответ только отказ, я бы с радостью ушел от этого человека, не пытаясь затянуть нас обоих в еще более глубокую дыру. Или же я вру сам себе. Я не знаю. — Я уже все сказал. Я не могу так больше. И ты тоже не можешь, — я махнул рукой, как бы показывая ему, что более не хочу чувствовать его присутствие в этой комнате — Так почему бы тебе не уйти? Хотя бы ради себя. — Я не умею так, Шираи... Моя голова работает совершенно не так. Ты знаешь, какой экстаз я испытываю, слушая то, что ты говоришь? Я обомлел от ужаса, услышав эти слова. А его лицо нисколечки не дрогнуло, оставив фарфоровую, немую гримасу печали. — Ты мазохист? Тогда нам тем более не по пути. Иди отсюда, сейчас же. — Я не могу. Я сказал тебе, что не могу, так почему ты не уходишь от меня сам? Я задумался. Я и вправду даже не допускал такой вариант, как уйти самому. Просто взять и пройти мимо. Да, я попытался, но он снова остановил меня, схватил крепчайшей хваткой за рукав и не отпускал, как последний шанс на выживание. Я могу еще миллион раз сказать ему, что хочу, чтобы он ушел, но никак не смогу уйти первым. И после этого я еще говорю ему, почему он не бросает меня? Действительно. Такую смелую, прикованную цепями к стойлу лошадь и вправду сложно угнать. Сколько меня не попытаются согнать с одного места, я никак не покину его сам, только буду выжимать последние соки из хозяина, лишь бы он сам бросил меня на произвол судьбы. Но Кен не был ни моим хозяином, никем, чтобы отпустить меня на волю. С самого начала я был свободным, и я зачем-то выбрал его. Я метался между тем, чтобы отпустить его и уйти, наконец закончив эту линию раз и навсегда, но я не мог. Я просто не имел никаких сил, которые казались мне сверхъестественными, чтобы побороть эту глупую привязанность к образу, который я, верно, сам себе и внушил. И все же эта привязанность была направлена к нему, призрачному и блеклому, которого я очевидно запоминал другим в своей голове и цеплялся за его характер, проявленный лишь на секунду за все время, что мы были вместе. Я запомнил его не таким, но я верил, что чувствовал в нем что-то перекликающееся с моим внутренним миром. Может быть, я смогу дотронуться до его настоящей личности, если сам дам об этом знать? — Потому что я не такой... человек, — слово "человек" едва сошло с моего языка, ибо я совсем не мог себя так называть — Если ты сам уйдешь от меня - значит, это твое право. Но я все-таки выбрал быть с тобой, почему я должен внезапно отказываться от этого? Ты никто, чтобы на это повлиять. Я выдвинулся вперед, сократив расстояние между нами до минимума. Этого было достаточно, чтобы он испугался и вздрогнул, застыв на месте, достаточно, чтобы обхватить его руками и, наконец, почувствовать хоть какое-то тепло, но недостаточно, чтобы набраться достаточной смелости и вправду сделать что-то подобное. Наверняка он видел свое отражение в моих глазах, потому что он высматривал их так испуганно и дрожаще, словно ему и впрямь напомнили, каким же жалким он выглядит сейчас для своего надуманного облика фиолетового принца. Но где-то в глубине души я боялся и того, что он видит в моих глазах не себя, глупого и безнадежного, а меня, настоящее чудовище, что свирепо кричит и рычит на него. Даже если я пытался выглядеть совсем не так. Но он все еще оставался на месте, прижав руку к сердцу, рассматривая мое лицо и выжигая глаза своим пурпурным взглядом. Он изменился, стал не столь отчаянный и скорбящий, сколь искренне испуганный моими... действиями. Рискованными и опасными, но я все еще верил, что так сделаю только лучше. На самом же деле я просто идиот, который метается от одного чувства к другому, да? Ведь сейчас мне уже не так злобно, я не хочу накинуться на него и порвать в клочья, не хочу убить или заставить сбежать от меня в страхе. Я понял, что теперь моим доминирующим чувством было желание сделать все лучше... сделать ему лучше в частности. Даже так, такой внезапной близостью, к которой обычно я подхожу осторожно и трепетно. Сейчас ничего трепетного не было, но мне все еще хотелось обнять его и прижать к себе. — Я с самого начала никогда не уходил от тебя, даже если обещал это сделать много раз. Я такой же глупый, как и ты, Кен. А глупые люди часто способны исправлять друг друга, вдохновляя своей глупостью. Я думал, что должен был вселить в него надежду этими словами, даже если прежде я говорил, что не хочу иметь с ним ничего общего. Я говорил ласково, необычно ласково для меня, что это заставляло меня погрузиться в страх самому. Я не хотел никому вредить, и знал, что этого недостаточно для помощи и утешения, но разве я в своем существовании так плох, что не могу помочь хоть немного? В конце концов я раскрыл руки и обнял его, более не способен претерпевать эту огромную дистанцию между нами в пару сантиметров. Его тело оказалось холодным, слишком холодным, но мне было немного не до этого. Я руками обхватил его хрупкую, талую, будто свечу, физиономию и положил голову ему на плечо. Я так радовался тому, что не видел его лица. Наверняка он выглядит сейчас каким-то испуганным или нервным, не до конца понимает, что вообще произошло. Да и я сам не понимаю. Я не помню, чтобы мы прежде могли обниматься так интимно, интимнее, чем когда он утешал меня, клал свои теплые руки на мою макушку и ласково гладил. Его руки были теплыми, а сейчас они холоднее льда. Я не пытался за них взяться, он тоже не стремился обнимать меня в ответ, я просто знал это. Знал, каково бояться и дрожать всем телом, пока руки медленно немеют от нагнетающего холода. Кен был холодно-синего цвета, лишь изредка напоминающего мне закатное небо, но он был самым теплым для меня человеком. Я не хочу его ненавидеть. И не могу. Это сковывает меня, но я никогда не смогу возненавидеть его, что бы он ни делал. Может, когда-нибудь я пойму, какие намерения стоят за твоими действиями. А пока мне остается только тихо сопеть тебе в плечо, обнимая, надеясь, что все наладится само собой. — ...прости меня за то, что я не могу ненавидеть тебя. Эти слова сами птицей слетели с моих губ, будто опасаясь чего-то извне. Такие тоскливые и прозрачные. Я не был уверен, что Кен слушает что-либо, что я говорю. И если не слушает, то пусть он сам будет себе судьей за это. Я не могу больше думать о плохом. Сам Кен виноват в таком моем переменчивом поведении, или же я сам являюсь полувлюбленным дураком, мне все равно. Пока я держу его в своих руках, его дрожащее тело будет напоминать мне о том, что мне все равно. — Я... П-прости... Я услышал, как Кен захлебнулся в этих словах, сглатывая слезы и все еще не прикасаясь ко мне. Его голос был сломан где-то внутри еще в самом его горле, будто он — заяц, загнанный в угол страшным волком, молящий о пощаде. Хотя я знал, что зайцы никогда не просят пощады. У них нет голоса, коим можно кого-то упрашивать, а значит, и Кен, верно, совсем не просил никакой "пощады". Это было внутренним голосом, вырвавшимся так же инстинктивно, как он иногда отпускал свои колкие шутейки в любой незначительный и неподходящий для этого момент. Я пытался найти в этой ситуации хоть каплю хорошего, и вот, наконец, я нашел — как прекрасно было видеть его слабую, разваливающуюся сторону, открытую и настоящую. С каждым моим описанием его состояния, верно, я звучу так, будто издеваюсь над ним, но я и вправду находил его по-своему нежным и аккуратным. Хрупким как хрусталь, и я боялся его разбить, поэтому держал так, чтобы он и не думал упасть сам и разбиться об пол. Но в итоге мы оба рухнули на пол, причем спокойно и плавно, что можно было сказать, что мы опустились, как пара листьев, опавших с дерева. Кен все еще не прижимался ко мне, только я обнимал его нежно и аккуратно. Я не обижался на такое холодное отношение, да и холодным его счесть не смог, поэтому мне оставалось только слепо тыкаться в его плечо и смиренно молчать. Кто знает, может, мы бы провели так все время ровно до тех пор, пока кто-нибудь не пришел и не сказал бы нам, что Шиа уже заново научилась ходить, или что-то такое. Я был бы не против. Но он дрожал и хлюпал носом рядом с моим ухом, едва различимо похныкивая и в эту же секунду заглушая это каким-то тихим мычанием. По крайней мере я слышал, как он раз за разом глотает накопившиеся слезы. Хотелось бы похлопать его по спине и сказать, что ему совсем необязательно их сглатывать, но, боюсь, ему не нужно мое точное разрешение. Он и так не будет останавливать себя в этом. Внезапно я почувствовал, точнее, услышал, как он шелестит одеждой под моим телом. Мои руки все еще не сходили с его плеч и спины, но мне было приятно хотя бы слышать, как он двигается. Знать, что он не замерзшая на месте статуя, а все еще живой человек. Так странно звучит, учитывая, что я даже сам себя едва могу назвать человеком. Где-то послышался скрип от пола, настолько тихой стала комната, и он внезапно проглотил все оставшиеся хлюпающие звуки вместе с каким-либо намеком на наше присутствие. Я слышал только его совсем тихое, почти невесомое дыхание, и то где-то далеко от меня, словно он отвел лицо в сторону. И вот что-то коснулось моей спины. Рука, трясущаяся и ледяная, даже сквозь одежду заразила мое тело своим колючим холодом. Я охнул, но совсем не от боли или чего-то такого, а от радости, что он принял мое объятие, спокойно и нежно. Едва его ладонь сползала с ткани моего хаори, закравшись прямо на кимоно, я почувствовал, как накидка постепенно слетает с моих плеч. Она не была тяжелой, но я ощутил необычную легкость после данного жеста. Не знаю, что Кен пытается этим сказать, но я был несказанно этому рад. Его лицо все еще было отвернуто в сторону, на этот раз я сам убедился в этом, слегка отстранившись и встретив глазами черные волосы. И встретил он меня не только ими, но и полурасстегнутой рубашкой, обнажающей его бледную кожу от ключиц до груди. — Эй... Ты чего раздеваешься? — спросил я, недоумевая. В груди закололо что-то теплое от этого вида, но я был больше испуган, чем удивлен его действиям. Даже щек я его не видел, чтобы определить, хоть краснеет ли он от своих внезапных шуток или нет. Шуткой ли это вообще было? Да, обязано ею быть. Я заметил, что под моим лицом все это время сияло голое плечо, холодное, как давно потаявший воск. Я отстранился. Мне не хотелось видеть подобное сейчас, именно тогда, когда я решил обнять его и хоть как-то улучшить ситуацию. Я сделал что-то не так? Что он вообще задумал? Нет, это какой-то бредовый сон. Я этому не верю. Где-то далеко в комнате на полу лежал черный, как смоль, его плащ. Я не заметил, как ловко он его снял и бросил куда-то, и от этого мне становилось только холоднее и страшнее. Вместе с горячим уколом в груди образовался плотный и жгучий комок, который я пытался изгнать и сглотнуть со всех сил. У меня не получилось, и он обнял мою талию руками, а затем повалил назад. Я наконец увидел его лицо, и оно было совершенно не таким, каким я его мог представить при таких рычащих действиях. Он был испуган. Нет, не просто испуган, его глаза как будто отражали неизбежную смерть. Нижнее веко было смочено слезой, а ресницы подрагивали, как тонкая ниточка, которую раз за разом беспокоят волнением. Лицо было розовым, почти красным, естественным для такой ситуации. Но как же оно не сочеталось с его испугом в глазах. С его отчаянием и тоской, будто он принимает решение, которое не хочет принимать. Я боялся даже думать о том, какое это решение. Это возмущало меня заново, заставляло сердце биться и обливаться гневом и кровью. Нет, я не должен себя так вести, по-любому любой бы другой человек это спокойно принял как часть успокаивающего ритуала. Но это было неправильно. А может, я просто надумываю, и он не имеет ничего в виду этими броскими действиями. Я надвисал над ним, по бокам меня окружили мои же волосы, и я не мог видеть ничего, кроме него. Кена. Со сползающей с плеч рубашкой, взъерошенными волосами и багрово-румяными щеками. По телу прошлась какая-то горячая волна нетерпения, непонятный мне трепет, от которого я хотел избавиться и мечтал никогда его больше не чувствовать. О Господи. Я напоминаю себе животное, которое внезапно озверело от одного только раздражителя, точнее быка, свирепо несущегося на красное полотно. Но быка раздражает не полотно, его раздражают только люди вокруг. Полотно призвано скрывать кровь быка. Он был полотном для самого себя. Мои руки задрожали, что я забоялся, как бы мне не упасть прямо на него. Я едва мог удержать себя, расставив руки в стороны и оперевшись ими об пол. Мне хотелось убежать, но я не мог. Мне было интересно и больно даже думать о том, что будет дальше, какие действия он приберег для меня на такой случай. Я ведь всего лишь-то хотел сделать как можно лучше, а в итоге он посчитал это достаточной причиной начать вести себя как недолюбленный павлин? Господи, лучше бы ты и вправду пошел к черту и я просто ушел от тебя. Но я не могу уйти даже сейчас. Черт, я не могу контролировать то, что чувствую, смотря на его лицо. Кен поднесся к моему уху, держась за мои плечи, практически топя и утаскивая ближе к себе в бездну. Его дрожащее, готовое в любой момент прерваться плачем дыхание обожгло мою кожу. Я замер в ожидании худшего. — Шираи... Я г-готов извиниться перед тобой, — он сглотнул, его голос становился нежнее и озабоченней с каждым словом — Прости меня. Я буду знать, что мне не стоит так делать. Он извинялся не за то, что делает сейчас, но за то, за что я пытался выжать у него извинения. И это было хуже. Гораздо хуже. В горле встал ком. Сколько бы я ни глотал, как бы сильно не хотел оторвать его от себя, я не могу. Тело замерло подобно оленю на дороге перед машиной. Нет, я не хочу быть животным. Хватит делать это. Хватит. Я пытался рукой отодвинуть его, оторвать его руки от себя, словно разорвать ветви тернового венца, но все без толку. Он обхватил меня руками, лишив меня любой возможности двигаться. Не свободы, а именно возможности. Я был всецело поглощен и очарован этой близостью. Мне хотелось разорвать себя на части, а затем его. От гнева и печали. Но их затмевали другие чувства, те, которые я прежде никогда не испытывал. В нижней части моего тела расползлось, будто змея, отравляющее и сжигающее чувство, которое я даже описать не мог. Это странно. Это так странно и несносно, что я правда готов заплакать. Но он пытался успокоить меня, проведя пальцем по линии моего лица. Он выглядел слишком красиво, слишком плачевно, я оплакивал его, словно мертвое тело, потому что в нем не было ничего живого. Почему тогда я чувствую это? Не тепло, но огонь, ядовитый и приносящий мне одни только страдания. Кен в ту же секунду, как приложил свою руку к моему лицу, отвернулся от меня, его лицо теперь смотрело куда-то в стену. Щеки все еще блестели от слез, а губы дрожали, пытаясь улыбнуться. Эта улыбка... Такая отвратительная, что я смотреть на нее не мог. Но он продолжал держать меня за щеку, заставляя меня тем самым дрожать в ужасе. Я сам заметил, как мое дыхание участилось, а сердце забилось по-новому в панике и истерике. Я не чувствовал ни малейшей доли тепла, а только холод, ледяной и омертвляющий, хотя мне было жарко, как в адском котле. Он даже не смотрел на меня. Ему было так же противно, как и мне. Тогда зачем все это? Зачем он это делает? Зачем я продолжаю этому способствовать? Я не знаю, вершат ли насилие над ним или надо мной. — ...давай сделаем это быстро, пожалуйста. Не хочу втягиваться в процесс... надолго. Он шепнул эти слова, и в моем сердце образовалась трещина. Кен едва забрался рукой в пространство меж моей груди и ткани кимоно, как я отвел его руку от себя и встал. Сердце не просто билось — оно гналось, убегая от животного страха. Желание быстро скрылось за завесой гнева, и я направился к двери из этого убого места. Господи, я ненавижу его. Я ненавижу его целиком и полностью. Ненавижу за то, какие чувства он заставляет меня испытывать. — Шираи, ты куда? Спросил он так, словно в корне не понимал причину моих действий. Насколько тупым надо быть, чтобы не понять даже этого, а? Тем не менее, его глаза выражали искреннее удивление. Он не выглядел больше таким загнанным и отчаянным, он был так, словно мой внезапный побег только облегчил его тяжкую ношу. О какой вообще ноше идет речь? Я хотел верить, о боже, как же сильно я хотел верить в то, что он просто идиот, который верит в правоту и полезность своих действий, на деле губящих же его самого. Потому что так я могу чувствовать к нему хоть какое-то сочувствие. В противном случае я его возненавижу. Я не ответил ему. Я молча выбежал из комнаты, рукой вцепившись себе в грудь, поправляя одежду и с тоской вспоминая, что оставил там свою проклятую накидку. Пусть черт ее сопрет, главное, чтоб не трогал меня. Я мало имел представления о том, что он может делать один в этой темной комнате. Он не вышел следом за мной. Ничего не сказал на прощание и не думал даже пытаться за мной погнаться. В конце концов, это было его главной целью — убрать меня со своих глаз и не уходить самому. Мне нужно было слушать его с самого начала, а я зачем-то позволил себе проявить такое фамильярное отношение к нему. Как же это было ужасно. Я никогда в жизни не захочу к нему прикасаться, даже задумываться о том, чтобы с ним как-либо взаимодействовать... Я хотел бы так думать. Правда хотел бы. Но мне остается только успокаивать себя тем, что это все мне приснилось. И все же я не мог унять это... тепло, которое распространил по мне Кен. Стоит еще раз прогуляться по тому мертвому полю и забыть обо всем.