EXTRA Глава 29

« Последняя поэма, Комната и Книга »

Шел пятый час того, как я ждал его возвращения в комнату. Комната давила приглушенными цветами. Тускло и мрачно, что мне не совсем нравилось... Мне не нравился запах тающего воска, потому что он напоминает о неприятных вещах, поэтому комнату всегда оставляли темной. Светили только лампы коридора, через щель под дверью шипящие светом на пол. Омерзительный свет. Желтый свет тоже напоминает о чем-то плохом, а о чем — вспомнить не могу. И не хотелось бы. Но желтый свет я все равно не люблю. Обычно днем я веду такую жизнь, чтобы о ней нельзя было вспомнить потом. Я и правда забываю ее. Это мой способ отделаться от последствий некоторых вещей, которые очень хочется сделать, но нельзя сделать, ибо я боюсь последствий, но мне хочется их сделать, поэтому я их и делаю. Некоторые бы пожалели о том, что забывают о своей жизни, но что мне дело до этих "некоторых"? Я в действительности не похож ни на кого другого, как мне часто любят говорить. Истинная снежинка, раз говорить о существе. Бесплотный и напоминающий чем-то запах сигаретного дыма, улетает из под носа, когда он начинает нравиться тебе больше всего. Мне не нравился запах сигаретного дыма. Им была пропитана комната, он так же замещал запах талого воска. "Это к лучшему", — как любил говорить себе я, и не только я. Для всех замена чем-то серьезным лучше милого и детского. Очень странный и непонятный мне феномен. Конечно же потому, что я недостаточно с ним знаком. Я когда-то попробовал убедить себя в том, что он не работает, потому что так вся бы моя жизнь полилась по склону вниз. Но вовремя я понял, что работать с тем, чего не знаешь сам, гиблое дело. Самому мне всегда было все равно на сладкость или серьезность вещей. Для меня они все были серыми. Одна или две вещи в комнате было черными. Я сам себе в этом напоминал животное, потому что видеть цвета мне совсем не под силу. Могу указать пальцем на небо и сказать, мол, "оно голубое!" или "оно светлое!", но это только на вид. Какое оно внутри я никогда угадать не смогу. Да и не нравится мне угадывать такое. Грустно, что мало кто показывает свою истинную натуру — всегда приходится все угадывать. В комнате были окна, но были и шторы, их закрывающие. Небо я редко видел. Солнце тоже не вылезало из-за туч. Откуда я знаю, что на улице тучи? Это мне рассказывают мимо проходящие люди. Они вечно толпятся за этой дверью и о чем-то говорят. Больше всего им нравится обсуждать цвет роз в саду или сегодняшнюю погоду. Конечно я видел розы. О них нечего сказать, если честно. Ни запах, ни цвет мне их не нравится. С людьми происходит то же самое, и о них я тоже не говорю. Иногда я вижу, как части этой толпы, маленькие, сравнимые с точку, заходят в комнату и сразу же выходят. Так полагаю, это служанки или что-то вроде того... Уж сильно люди любят называть их служанками. От службы в них одно название. Комната постоянно была грязной, так что было очевидно, что служба никогда не проводилась. Они все заглядывали в мою книгу, в которой я записывал тянущие меня вниз мысли, а потом выходили, притворяясь невинными. Пока есть эта книга, мои мысли еще не совсем заполнены одной похотью, потому что я читаю ее и вспоминаю о прекрасности плохих мыслей. Эти мысли точно были не хорошими, а хорошим быстро присытишься. В подобный вечер я сидел в комнате. Шел пятый час того, как я ждал его возвращения в комнату. Его — того человека, которому можно открыть эту книгу. С ним я тоже становлюсь похож на книгу. Он открывает меня и читает, ему весело с таких поэм, которые я пишу, только он понимает, о чем я пишу. А другие люди не понимают. Я их тоже не понимаю, потому что в моей книге нет ничего интересного. И его тоже не понимаю. Но он мог тешить себя чем хотел, я никогда не жаловался. В общем-то этот вечер я уже описывал. Комната давила. На этом все. Но минутами ранее случилось не очень хорошее для меня событие. Я не мог найти свою книгу, а за дверью слышал, как два голоса в один щебетали о чем-то. Я давно не слышал щебетание птичек, а они мне его заменяли. Было приятно узнавать о мире через них. Но не о своем мире. Его я и так хорошо знал, а они не знали нечего, поэтому делали ложные выводы обо всем. Почему-то слышать, как они читают мою книгу, не было ни страшно, ни противно. Я привык, что моя книга не принадлежит мне. Страшно может быть только ему, а его пока нет, я жду его уже пятый час. — Смотри, что нашла! Кажется, это дневник того самого полудохлого мальчика. Интересно такое почитать, как ты думаешь? Первый голос был женский. — Не знаю... Но ему же будет обидно, если мы просто так возьмем и прочитаем все, что здесь есть... Второй тоже женский. Они ничем не отличаются, поэтому и говорят в один голос. — Да ну ты брось. Он какой-то излишне добрый ко всем. Его однажды случайно толкнули, пытались извиниться, а он начал извиняться в ответ. При этом так улыбался, будто подыгрывал. Противный он какой-то, не знаю... Да, так и было. О своей жизни я вспоминаю тоже по словам чужих людей. — Все равно, это как-то... неприятно. Представь, если бы ты была тихой девочкой, а кто-то... — Ты знаешь, что я никогда не была бы тихой девочкой. Открывай уже быстрее, прочитаем, и я эту дрянь сожгу наконец! — С-сожжешь?! Но это же...! Я не боялся за свою книгу. Пусть сожжет, я буду не против. Но ему это не понравится, и он подарит мне новую, чистую книжку, чтобы я продолжал писать свои мысли. Иногда мне кажется, что он делает это от безысходности, потому что сам я не могу выражать свои мысли, кроме как записывать их на бумажку. Он меня любит и поэтому заботится обо мне, что было крайне приятно. — А что? Мне обратно ее вернуть, по-твоему? Как я это сделаю? — А как тогда ты ее взяла? Эта часть была моей любимой и долгожданной, потому что я сам не знал, когда успели выкрасть мою книгу. — Прокралась к нему в комнату, пока его там нет, и потихоньку стащила. Все так делают. Тебе ли не привыкать! — И все-таки не сжигай ее... Верни потом обратно. Заметит - его дело, он не обидится... А вот если ее совсем не станет, ему будет обидно. Первый голос начал читать мое произведение. Оно было нескладным и без рифмы. Я старался подражать поэмам, которые переводили с другого языка неумелые переводчики. По моему мнению, в таких поэмах можно уместить гораздо больше смысла. И атмосфера у них тоже соответствующая. О природе можно написать и в рифму, и это будет звучать красиво. О чувствах тоже. Но это были поэмы иного рода. Я сам не знал, о чем писал. Просто выписывал мысли из головы такими, какие они есть. В этом и было существование моей раскрытой книги. Иначе меня нельзя было узнать.

Поэма первая.

Очертанием моих крыльев была твоя тень.

Я двигался покорно, склонив голову,

Надеясь, что когда-нибудь ты обернешься на меня.

Я хранил на сердце печать,

Которую раскрыть мог только ты.

Оторвать зубами и раскрыть,

Заставь ее растаять, непослушную и проказливую,

Она бьется — чувствуешь? пульсирует в такт.

Заставляет меня забыть обо всем плохом.

Преврати меня в апельсин, очищенный от кожуры,

Банан, очищенный от кожуры,

Яблоко, очищенное от кожуры,

Клубнику, очищенную от кожуры,

Ядро клетки, очищенное от кожуры,

Плазму, очищенную от кожуры,

Бабочку, очищенную от кожуры,

Очисть меня, О очисть меня.

Не похожи крылья бабочки на фрукт,

Не сладки они и не знакомы вкусом.

Не рассыпается сахаром пыльца на твоих губах

И не говорит тебе, за что она тебя так любит.

Хотел бы я искупаться в источнике,

Омывающий все грехи человечества.

Не существует источника любимее мне,

Чем твои объятия, любящие меня.

Поэма заканчивается. Она не дописана, ну и пусть. Она мне не очень нравится. Она в самом деле не первое мое произведение. Уже не помню, почему записал ее как первую. Всякую неопытную писанину можно называть старьем, чтобы не испытывать стыда. Так как книгу читал только он, я редко испытывал стыд. А теперь ее открыли другие люди, и мне уже неловко.

Вторая поэма.

Роза.

Я никогда не забываю застилать кровать за собой.

Какой бы грязной она мне не казалась, это моя кровать.

Я прикипел к ней телом и душой. Она останется моей навечно.

Я люблю свою кровать.

О какой кровати ты мечтаешь?

О теплой ли, о нежной ли?

О холодной ли кровати ты мечтаешь?

О жесткой ли кровати ты мечтаешь?

Я представляю, что моя кровать застлена шипами,

А я — их центр. Никто иной, как роза.

Окровавленная, я цвету,

Я цвету, я цвету, я цвету.

О какой розе ты мечтаешь?

О любящей, о трепетной ли?

О холодной ли розе ты мечтаешь?

О жестокой ли розе ты мечтаешь?

В мире есть тысяча роз. Я — одна из них.

Я на вкус словно завядшая роза.

Во мне не осталось места для пыльцы.

Я стал пустым сосудом, ожидающим твоего возвращения.

Я всегда ухаживаю за своей розой.

Она хочет воды и света, и я дарю ей все это.

Обросшая шипами и завядшая, она остается моей розой.

Я люблю свою розу.

Это одна из немногих дописанных поэм. Она мне нравится больше всего. Хотя я не помню другие, чтобы так говорить. Наверняка есть еще несколько мыслей, еще тысяча мыслей, которые превосходили бы эту в тысячу раз. В них мог бы быть хоть какой-нибудь смысл, а здесь я не слышу ничего. Должно быть, розы представляют собой что-то иное и скрывают какую-то тайну, которую разгадать не под силам даже мне. Не помню, почему я назвал эту поэму не "кровать", если она занимает такое же место.

Третья поэма.

Литературное глумление над умалишенным вороном из мрачного леса.

Нам всем известно, что крылья ломаются,

Птицы перестают летать, когда их силы покидают.

Но что случится с птицей, жаждущей летать после смерти?

Эта эпитафия на потерянном камне в глубине леса посвящена ей.

В лесу водится много зверей, одним из них был ворон.

Он пережил много зим и никогда не помнил лета.

На самом деле он не знал, что такое лето,

Потому что каждый день ему было холодно независимо от погоды,

Он и не смотрел на небо.

Я наблюдал за ним. Он летал по лесу и пел,

Его горло глотало невероятные мелодии. Я пел вместе с ним.

Иногда я завидовал его смоляным крыльям.

Должно быть, в один момент они тоже сломаются.

Я был усталым и несносным, люди не выносили моего вида,

Поэтому я запер себя в своей темной комнате.

Мне нравилась моя комната всем:

Сыростью, прохладой и тьмой.

Однажды ко мне постучался ворон.

Он ломился в дверь, пока его крылья истекали кровью.

Я открыл ему и выслушал его историю,

А затем записал ее сюда. Вот.

Но ее не увидеть. Она сокрыта тайной,

Которую разделяем только я и ворон.

Он умолял меня не говорить об этом другим,

Я пообещал ему не говорить об этом другим.

Этот ворон, верно, давно умер.

Если он жив, то, надеюсь, давно не в лесу.

Если он умирает, надеюсь, он умирает безболезненно.

Если он мне приснился, надеюсь, он счастлив во сне.

Его историю нельзя прочесть. Поэтому

Я расскажу свою, неотличимую от его истории.

Я буду смотреть на свое зеркало, водя пером по странице

И мечтать о том, чтобы мы правда были похожи.

В лесу водится много зверей, одним из них был олень.

Он пережил мало лет, поэтому быстро привык ко мне.

Я кормил его с руки и гладил, когда ему было одиноко.

Он смотрел на меня и просил о большем.

Но он был ребенком. А я

Был взрослым мужчиной. Нельзя.

Но он просил меня о большем. И тогда

Я взял его домой.

Я кормил его сладкими яблоками

И поил самой чистой водой.

Вскоре он умер. Я до сих пор оплакиваю его.

Через его тело проросли красивые розы в моем саду.

Вскоре он улетел. Ворон,

О котором я хотел написать с сотню прекрасных поэм.

Он оставил меня в одиночестве,

Не сказав ни слова на прощание.

И все же я думаю,

О чем мечтал этот ворон?

У него не было жизни, чтобы мечтать о светлом будущем.

У него не было и прошлого, чтобы знать, что такое будущее.

И все же он мечтал.

Я надеялся постигнуть его умалишенного гения.

Его крылья заросли, и он продолжил жить.

О чем ты мечтал, о милый ворон?

О чем поет ветер под смоляными крыльями?

Какие песни слышишь ты по ночам?

Принеси мне какую-нибудь весть с другого мира,

Когда будешь возвращаться ко мне по утрам.

Это законченное произведение. Я его тоже люблю. Не так сильно, как другие, но оно довольно стильное. Никакого ворона на самом деле не было. Я сочинил эту историю, как и многие другие, для литературного антуража. Это видно по названию. Оно появилось позже поэмы, и это потому, что я подумал, что глумлюсь над вороном, а не восхваляю его. Без понятия, что кроется в поисках гения того ворона и о чем эти пустые вопросы о мечтах. Потом я понял, что его история была зеркальна моей... какую я рассказал в поэме. Я не думаю, что этот ворон существует, но из вежливости к нему я не буду рассказывать эту историю. Может, он посетит других моих друзей, и они напишут о нем замечательную прозу. Я же унесу его секреты в могилу.

Четвертая поэма.

Признание.

Я не люблю это произведение. Поэтому слушать его я не хочу.

Пятая поэма.

Комната.

Это тоже... нехорошая поэма. Она складывается просто отвратительно. Ненавижу, когда ее читают. А это мне было по душе.

Шестая поэма.

Светлый мир, мечты, мечты о светлом мире, яркий мир, теплый мир. Рай.

Летним днем я лежал под солнцем и дышал летним воздухом.

Передо мной цвело дерево.

Красивые цвета. Теплые цвета.

Где-то капала вода с листьев.

Было хорошо.

Я представил мир, в котором нет тебя.

В котором луна никогда не светит.

В котором солнце никогда не заходит.

В котором я испытываю другие чувства.

Мир, в котором мороженое стоит ничтожно малую цену.

Мир, в котором друзья принимают твои ошибки.

Мир, в котором видно лишь зеленое и белое.

Мир, в котором не существует роз и шипов.

Как странно.

Я оградил себя от внешнего мира, оброс шипами и изогнулся в колесо,

Но ты обстриг мои шипы, извлек мой позвоночник и сложил в новый узор.

Ах. Я словно мозаика. Такая красивая и изящная.

Разломай мое тело напополам.

Заставь меня цвести все ярче и ярче,

Ярче! До тех пор, пока не упаду в обморок от чувств!

Ярче и ярче! Краснее, красивее!

Блаженнее, сделай мой сон блаженным!

Вдохни в меня жизнь!

Мое тело цветет, о Боже, оно благоухает,

Оно источает нежнейший аромат! Ты не чувствуешь?

Оно цветет ради тебя. Бесконечное поле из роз!

Их тысячи, миллионы, все для тебя,

А ты не ценишь. Ты не ценишь мой подарок.

Возьми меня в руки. Я истеку кровью в твоих руках,

Я одарю тебя своим ароматом, своим ласковым ароматом,

Я стану всем для тебя. Я поглощу тебя всецело.

Пожалуйста. Лишь окрась меня в красный цвет.

Раскрой мою книгу. Она должна быть открыта.

Пролей мою кровь. Заставь меня благоухать.

Вцепись мне в шею,

Задуши меня.

Прошел вечер.

Я остыл.

Не знаю, каково на вкус истинное счастье.

Знаком только привкус.

Красного цвета тоже не знаю.

Заместо него продолжу мечтать о светлом мире.

Разве это не красиво? Я бы мог сказать так о миллионе других поэм. К счастью, я был мало увлечен литературой. Для меня это было бессмыслицей. Или же я читал, но потом спал и забывал. На самом деле эта поэма не о том, о чем написана в действительности... Она символизирует счастье и любовь. Этот светлый мир, о котором я помечтал в конце, ничего из себя не представляет... Истинное счастье - центр поэмы, разгар ее чувств. Я люблю представлять, что поэмы говорят со мной своим языком и сами в ответе за то, что чувствуют. Когда он говорил с этой поэмой, ему не понравилось. Он выглядел опечаленным. Боюсь предположить, что она расстроила его или даже разочаровала. Он ничего мне не говорил про нее, как бывает со всеми поэмами, одним вечером он прочел ее и ушел. Это случилось до того, как была написана последняя часть поэмы. Тогда я был в приступе истерии. Мир мне казался красным, хотя, как раньше я уже выражался, я обычно не различал цвета. Другой бы человек на моем месте подумал, что это прозрение. А я думаю, что это просто помутнение рассудка, которое случается часто с неуравновешенными людьми. Он мне всегда говорил, что я уравновешен и здоров. Быть может, так он пытался меня успокоить. Дальше поэмы не имеют смысла. Поэтому смысла рассказывать о них тоже нет. Все равно они все, как одна: мрачные, непонятные и похожие на бред сумасшедшего. Я был в этом уверен всегда, хотя он иногда пытался меня переубеждать. Он даже предлагал начать заботиться о моих писательских навыках и приносил с собой книги. Но они мне не были нужны, поэтому я смотрел на них, пылящихся на полках, и думал, что они принесли бы больше пользы, будь на руках у кого-нибудь другого. Так книги копились в шкафу долгое время. Потом он спрашивал, прочитал ли я что-нибудь. Я отвечал как есть. Он вздыхал и закрывал дверку шкафа, больше никогда к ней не притрагиваясь. Когда я лежал в кровати один, боясь накрыться одеялом, я думал, был ли он добр ко мне по своему желанию. Было ли ему жаль меня взаправду? Я об этом никогда не узнаю. Он был похож на ворона, покинувшего меня в той самой поэме. А я был розой, которая цвела сама по себе. Ей не нужны ни вороны, ни крылья, потому что она приросла к земле корнями. Но в ней было что-то красивое, что привлекает ворон, наверное. Мертвая и завядшая. Вороны всегда летают около брошенных мертвых тел, потому что они единственные, кто может похоронить их достойно. Вскоре я понял, что это все было сном. Своеобразный сон собаки. Никаких голосов не было. Точнее, они были когда-то давно. Я запомнил их, а потом просыпался каждое утро после одного и того же сна, в котором слышал их щебетание еще раз. Я безжизненно сидел на кровати в комнате и слушал их. А когда-то давно мне не было все равно, он шептал мне на ухо, что раньше я был живым и легким, как перышко. Со временем стало все равно. Со временем я перестал различать цвета. Я не хотел видеть ни красные розы, ни голубое небо, ни зеленую траву, ни желтые свечи. Все эти цвета мне надоели, они такие вычурные, такие яркие, что я не помню, как выглядит жизнь без них. Я снова проснулся в холодном поту, перепугавшись этого злого сна. Он мне опротивел настолько, что я готов не спать ночами, лишь бы не слышать их голоса снова. Лишь бы не вспоминать о нем, не поминать его зазря, не видеть его лица и не смотреть на него. Я всегда отводил взгляд от него. Я не ненавидел его. Если бы он узнал, что я ненавидел его, он бы расстроился. Но я люблю его. Он пахнет изоткнутыми простынями и кричащими сумеречными воронами. Единственный запах, который мне нравится и который я до сих пор чувствую. Он относился ко мне по-другому. Может, в своих снах я фантазировал о чем-то лучшем, и оно вызвало у меня привыкание, поэтому мне не очень нравится задумываться о светлом мире. Досадно. Пока что я продолжаю ухаживать за розами в саду и думать, когда в следующий раз я увижу ворона. Может быть, никогда. А может, он прилетит ко мне в сладких снах, и я почувствую, что не зря проходил через этот ад снова и снова. Может быть, он уже умер или живет счастливо со своей семьей. Не знаю и знать не хочу. Лишь бы увидеть его черные крылья.