Глава 31

Я безжизненно располагалась под окном, света из которого не хватило бы даже чтобы осветить такую маленькую комнатушку, как эту. По бокам меня окружали прозрачные шторы из флёра. Из открытой форточки заносило запах улицы. Тот самый запах, который кажется таким прозрачным и бестелесным, но который так отчетливо запоминается. Я помню, как любила стоять на балконе квартиры и вдыхать холодный запах улицы, иногда перемешанный с запахом свежей краски или весеннего цветения. Но ни красок, ни цветов не было в этом месте. Я изо всех сил пыталась отвлекаться на окружение. Рассматривала стены, голые, пошерканные и истертые временем, иногда поглядывала на пол, выложенный чаще из плит, реже из досок. Пялилась на потолок, пустоту которого украшали лишь маленькие, как потухшие звезды, нерабочие лампы. На улице было так же уныло, как и внутри: деревья сохраняли свой покой, оставаясь такими же каменными статуями, какими были прежде, а ветер тихонько покачивал оставшуюся травку на земле, еще не вымершую от холода и тоски. Похожа я на эту траву. Такая же тихая, безжизненная, хотя когда-то и была живой и напитанной водой. Я вспоминала все события из своей жизни, словно бы готовилась к смерти. Это не помогало отвлечься, и фактически мне становилось только хуже, но я все равно продолжала думать об этом, раз за разом ловя последние воспоминания, всплывающие в голове. Смотрела на свежий воздух и думала, как в детстве мечтала оказаться в ржаном поле среди высокой травы. Как мне хотелось кружиться в ней, совершенно не думая о том, упаду ли я или провалюсь в траву, держаться за платье и смеяться от всей души. Я рассматривала пустые бестолковые обложки книг и вспоминала, как не хотела читать, даже никогда не взяв книгу в руки по своему желанию, но постоянно видела книгу о "вороне" у брата. Думала, о чем же в ней написано? Какие умные мысли излагает автор, если брату так нравилось ее читать? Хотя тогда меня не тяготили никакие умные мысли. В детстве всегда было интереснее наблюдать за сюжетом и красочными картинами, нежели чем за философией других людей. Зачем знать мысли других людей? У тебя всегда есть свои, яркие и счастливые. Ах, как бы мне хотелось снова думать о чем-то хорошем. Но все хорошее вызывает только тоску и боль, ведь я знаю, что потеряю все, что когда-либо имела. Я не смогла слушать Шиэджи после того, как он рассказал мне о замене тела. Мою голову заполнил туман, поглощающий все, что я слышала и видела, и в конце концов я впала в ступор. Ким позаботился о том, чтобы я поела, хотя я даже этого едва помню. Вкус еды точно не задержался надолго на моем языке. Потом Шиэджи снова поймал меня и извинился. В его глазах было столько печали, что я отказывалась верить, что он правда извинялся за такое. Он не виноват. Кацу тоже расплакался, и он не виноват. Виноватой я считала только себя. Только я это делаю. Не было бы меня, не страдали бы они, не собрались бы в этом центре, не случился бы апокалипсис. Шиэджи сказал, что вместе с ногами был поврежден мой позвоночник, и тип повреждения такой, что его не сможет заменить ни один протез. Таких и не было бы в нашем центре, даже задумываться бесполезно. Поэтому единственным верным решением будет переместить мое сознание в мою механическую копию. Ту самую копию меня, которую я видела, когда впервые встретилась с Кацу. Безупречную, идеальную копию, нежную, хрустальную, хрупкую, как стеклянный цветок. И такую неживую и искусственную. Я представляла, как мое физическое тело хоронят, как я увижу его в последний раз и коснусь рукой, которая уже никогда не воспламенится живым теплом. Как же я буду чувствовать свою кожу? Я попытаюсь дотронуться до нее, но что же подумает мой мозг в ответ? Он не поймет, что это тело, скрипящее и лишенное пульса, знакомится с чем-то себе подобным, но оживленным. Некогда оживленным. Мне хотелось разорвать грудь себе от одной только мысли о становлении чем-то подобным механизму. Я презираю такую форму жизни, я предпочла бы умереть подобному существованию. Я больше не смогу считать себя живой, во мне не будет ни души, ни тепла, за отсутствие которых я ненавидела Шарлотту. Больше всего мне было больно из-за нее. Я говорила ей, какая она неживая, какая искусственная и неискренняя, что в ней нет ни капли той живости, какой обладала ее человеческая версия. И где же я теперь? Здесь, в теле, состоящем из шестеренок и проводов, пребываю златой птицей, заточенной в клетке из металлических прутьев. Мое сердце больше не будет биться. Что же отделяет меня от моей Шарлотты? Наличие разума? Способность думать, как человек? Неужели я останусь человеком, запертом в чужом теле? Она ведь тоже ведет себя как человек. Все это время она вела себя, как самый добрый и искренний человек на свете, а я относилась к ней, как к последнему мусору на земле. Нет, такого человеческого, теплого мусора на земле есть невероятно много. Но она была моим всем. Она не была мусором. Одно лишь наличие механического сердца и отсутствие крови не делало ее кем-то плохим. Как же жаль, что я поняла это только сейчас. Лаир стоял возле меня, ожидая процедуру моей кончины. Он сложил руки на груди, а я то и дело задумывалась, смотрел ли он на меня хоть раз за все это время. Я смотрела сначала вперед на мебель, а потом поворачивала голову назад, чтобы увидеть еще раз то, что я видела раз с десяток, в окне. Лаир устало вздыхал раз в несколько минут, переставлял ноги и опускал руки за спину, вскоре снова сплетая в замок на груди. Не знаю, зачем он тут. Почему ко мне не приставили ни одного другого человека, кроме как него? Потому что он мой охранник? Разве я не освободила его от ошейника еще давно, когда выстрелила ему в шею? Или что тогда было? Не помню... Почему меня не могут снова поставить рядом с Шарлоттой? Я так хочу увидеть ее в последние свои моменты человеческой жизни. Интересно, последняя ли это моя жизнь? Может, я смогу перемещаться по телам в далеком будущем? Никогда не стареть, быть бессмертным роботом, чье тело состоит из протезов и покрыто силиконовой кожей, — разве это не чудесно? В горле собирается желчь, когда я о таком думаю. Этого просто не должно быть, я не должна заканчивать свое существование так. Если мое сознание перекочует в робота, то оно перестанет существовать. Я перестану существовать. Смертность и боль — вот то, что делает людей людьми. Внезапно Лаир обратился ко мне. — Думаю, ты не особо хочешь говорить... — Ты прав, не хочу. Поэтому не говори. Я ответила ему простыми словами, хотя где-то в глубине души их уверенность мне говорила, что на разговоры я пойду и с радостью. — ...А судя по твоей речи так и не скажешь. Рад, что ты снова вернулась к прежней себе. Я хихикнула. Как бы сильно я не хотела это удерживать и какие бы огромные силы это у меня не тратило, я все таки не могу не заметить его остроумное замечание. Да он видит меня насквозь, как бы сильно мне не хотелось подшутить над ним и заставить подумать обратное. Он прав: я действительно вернулась, но разве что с тем, чтобы снова хотеть поиздеваться над каждым его словом. — Как вы достали ее? — тихо спросила я. — Кого? Ту... Шию? О боже, не называй ее моим именем. — Да... Лаир потер шею рукой и отвел взгляд, я сделала то же самое в ответ. Руки отказывались шевелиться, но от нервозности я сжала ткань юбки и продолжила глядеть куда-то вперед. Спустя еще один тяжкий вздох он все-таки удосужился ответить мне: — В том же месте, где жил Кацу. Я думал, он уже показывал тебе ее. Это его любимая находка. — его голос звучал так, словно он рассказывал теплую историю о своем любимом сыне. — Показывал... Я тогда не поверила своим глазам. И сейчас не поверю. После этих слов я задумалась, уже вспоминая первый раз, когда Кацу показал мне это творение. Я думала, что это все — просто совпадение. Какой наивной я была. Настоящим совпадением было то, что через несколько часов я уже окажусь на месте ее механического мозга и стану одним целым с машиной. Тогда мне не казалось, что ее существование — само по себе грех, черное пятно на белом лике человеческой природы. Я интересовалась ей в целях науки, чтобы изучить ее код, то, как она мыслит и существует. Этого кода тоже нет. От нее не осталось ничего, что могло бы сделать ее похожей на меня. Только от моего тела отрывают драгоценное сознание, чтобы вдохнуть жизнь в ручную бутафорию. Боже, избавь меня от этих дьявольских ритуалов, убей меня скорее! — Я понимаю тебя, — Лаир пытался выдавить голос, похожий на прискорбный. — Стоит сказать, что я повидал множество андроидов за всю свою жизнь. Хотя к проекту причастны только Шарлотта и твоя копия, так что тебе еще повезло. — Повезло? С чем? С тем, что я стану безжизненным механизмом? Он удивленно вскинул бровь, будто такой ответ его чем-то не устроил. — С тем, что для тебя здесь было уже готовое, полностью функциональное тело. Лишился бы ног я, Ким, или кто угодно в этом центре, их бы уже ничего не спасло. — В чем смысл быть спасенным таким... безбожным телом? — я посмотрела на него снизу вверх усталыми глазами, готовыми закрыться навсегда уже через минуту. Мой опечаленный голос заставил его смутиться собственных утверждений, и спустя секунду он уже снова отвернулся от меня, высматривая что-то вдалеке. — Я удивлен, как предвзято ты относишься к вещам, которые в нашем мире были нормой испокон веков... Может, ты вылезла из другого мира? Он сказал это, и в моей душе снова отозвался немой крик по стенкам ребер. Я хотела прокричать ему, каким прекрасным был мир до этого и как сильно я бы хотела в нем остаться, но он же не поймет. Он просто обычный человек, который и на долю не претерпел тех страданий, что я встречала ежедневно, открывая глаза по утрам. — Ты прав. Раньше я жила в мире, где был только мой брат, мой папа и моя мама. Я жила счастливо и даже не задумывалась о том, что в будущем мне придется пройти через такой ад. Понимаешь? Город был цел, люди были живы и наполняли улицы. Каждый день светило солнце, я бегала по зеленой траве и радовалась жизни, а в пасмурные и дождливые дни я читала книги и играла с братом. Ты не представляешь тот мир, в котором я выросла. Может, потому что ты никогда не жил в нем. Я не знаю ничего о мире, в котором мы живем прямо сейчас, если честно. И поверь мне, я бы никогда не хотела знать о нем даже в пределах фантастики. Он внимательно слушал мои жалобы на эту хорошую, сладкую прежнюю жизнь, и когда я выдохлась на последнем слове, он кивнул головой и продолжил смотреть мне в душу своими соколиными глазами. — Я и вправду никогда не смогу понять тебя, Шиа. Но на этот раз я знаю, почему. Мы действительно жили в разных мирах. Поэтому ты выросла такая неспокойная, да? Я помотала головой и вопросительно на него посмотрела. — "Неспокойная"? — Люди, выросшие в тех условиях, в которых рос я, всегда остаются спокойными вне зависимости от ситуации и окружающих их людей. Видела, как ведут себя Кацу и Лэй? Они выросли в другом мире. Я и Шиэджи разделяем не прошлое, но время, в которое мы выросли. Оно не меняется уже много лет. Из всего, что он говорит, я понимаю слишком маленькое количество нужной мне информации. Но, полагаю, он мне и не расскажет больше. — Не меняется много лет...? Как это, "не меняется"? — Это долгая история. Когда-то люди начали пропадать без вести. С тех пор мир опустел, и единственными выжившими оказались те, кто остался в проекте. Точнее, немногие из них. В их число вхожу и я, и Ким, и некогда Шарлотта, и все, кого ты когда-либо встречала на своем пути. Это не укладывалось в моей голове. "Пропадали без вести"... Каким образом обычные люди, ни в чем не повинные, исчезали с лица земли без какой либо на то причины? Неужто на то воля Божья? Нет, никакого Бога не существует, пока я все еще мучаюсь от того, что вынуждена быть заточенной в металлическом теле. Но тогда почему? — А почему люди пропадали? Наслаждающийся тихим переговором в коридоре, Лаир отвечал мне спокойно и серьезно. — Никто не знает. Может это тайна, засекреченная и доступная только самым первым и важным исследователям проекта. — Мне тоже так кажется. Я должна была как-то спасти человечество от исчезновения, да? — Возможно. — ...что значит "возможно"? Ты не знаешь? — Я не знаю, как именно ты должна была спасти мир. Люди-то все равно исчезли, и остались только мы. Все, кого ты видела в этом здании, исключая Альянс, — единственные выжившие люди на Земле. — Ах... Вот оно как. В мире и правда не осталось больше никого, кроме меня. Если бы умерли еще и они, и Лаир, и Ким, и мой брат, и мои друзья, и все-все-все, то я могла бы свободно ходить по землям опустевшего мира и любоваться умиротворяющей пустотой. Что может быть красивее белого, голого пейзажа? Серых камней, коричневых облаков и никогда не восходящего на небосвод солнца. Я бы слилась с Землей и стала с ней одним целым, потому что я тоже обледенела, как она, во мне не осталось души, а только форма, из которой выгонят, словно демона, последнюю возможность дышать прохладным ветерком. — Я многого не знаю. Твой отец... Рокуда мало рассказывал нам о главных целях проекта. Но ты сама понимаешь, что нам некуда было идти. В его центр сбегались все, кому жизнь еще была дорога, но они вскоре лишались ее, как только им находилось применение в опытах или научных процедурах... Рокуда был жестоким человеком. Я не помню ничего о Рокуде. Даже смешно называть его "моим отцом"... Но тем не менее, услышав его имя, я все равно вижу образы, мелькающие перед глазами. Его огромную, высокую фигуру, которую я запомнила, словно бы всегда была ребенком рядом с ним. Но я уже давно не ребенок, так почему я помню его только таким? Неужели он всегда был таким жестоким? Таким алчным человеком, по своей воле убивающим других? Хотя это похоже на него. Он всегда был холодным, и из всего его облика, который я вспомнила лишь увидев его снова, я помню только затылок с длинными черными волосами, смотрящий на меня холодом. Но у него оказались короткие волосы. — Ты же знаешь, что он мой отец. Что ты надеешься вызвать у меня такими словами? Он помолчал. Затем хмыкнул и ответил: — Ничего. Просто хочу, чтобы ты знала, на что был способен твой отец. Знаешь же, тебе не нужно любить его или восхищаться им. Внезапно отворилась дверь в одну из комнат, и из нее вышел Ким, а рядом с ним и Кацу, смотрящий на меня с виною в глазах и разочарованием. — Шиа, кажется, все готово! Если бы ты не говорил так радостно, то я бы наверняка убила себя прямо здесь и сейчас. Лаир кивнул ему и взял мое кресло за ручку, затем покатил до лестницы. Я закрыла глаза. Последние минуты своей жизни, драгоценной и теплой, я потратила на то, чтобы поговорить с ним и не узнать толком ничего. Любопытство — тоже одна из человеческих черт. И перейдя в чужое тело, я так или иначе лишусь ее. Я не смогла узнать все, что хотела, пока горела к этому желанием. Изнеможенная, я опрокинула голову назад и предалась снова мирным мыслям. Пошли резкие толчки об ступени, я чувствовала, как была близка к падению, но такого умиротворяющего состояния, как сейчас, я не испытывала еще никогда. Пока тряска бьет туда, где должны были быть мои ноги, я представляла, как сижу на корабле посреди моря, а мою лавочку тихонько покачивают непослушные морские волны. Ветер ласкает своими холодными и мягкими руками мои волосы, тучи едва пускают свет посмотреть на мое белоснежное лицо. Я улыбалась, смотря в ответ бризу и серому небу. Никого больше не было на этом корабле, лишь я одна и целое море, посвященное мне. Готова поспорить, зовут его "белое море". Затем я услышала чужие голоса; один сладок, как спелое яблоко. Хотелось бы взять его и сорвать с ветвей, как запретный плод, вкусить его сладкий нектар. В мире существовала еще тысяча яблок, но именно его я хотела больше всего. Я стояла у яблони и гладила ее листву, зная, что она никогда не опадет и не улетит из моих рук. Она отвечала мне лаской и нежностью, а я держала ее ветви словно чужие руки. Сквозь них не светит солнце, они не сверкают под блеском луны, их не оплакивают дожди и не утешают снега, но их всегда утешу я. В этом мире, пустом от горя и тоски, я, возможно, вырастила бы яблоню и заботилась о ней, как о последнем близком человеке. Этот голос так манит, так зовет меня... — Шиа! Ты спишь? Шарлотта взяла меня за руки и потрясла. Я сразу же открыла глаза. — А?... Я? Нет... Вокруг была знакомая обстановка. Такая же, как и везде. Только на этот раз передо мной было здание, похожее на вход в что-то подземное. Лестница... снова, и дверь, раздвигающаяся, кажется, по прихоти какого-то рычага. Его я нашла около Лаира, стоящего у боковой части прохода, держащегося за какой-то спусковой механизм, каким и оказался рычаг, отпирающий дверь. Он смотрел на меня так же печально, как и все остальные. Даже как Шарлотта, чей блеск в глазах давно угас. Она выражала разочарование, боялась притронуться ко мне больше, чем одной рукой. Между нами образовалась стена из скорби и печали. — Мы пришли, Шиа. Я в последний раз взглянула на серое, затянутое тучами небо. Капля дождя упала мне на лицо, на мои бледные, холодные щеки. Я так восхищалась тобою, о прекрасное небо. Сколько птиц летало на твоем полотне? Сколько сердец разбилось под твоим взором? Мне этого не понять, о прекрасное небо. Их крылья были свободными от оков, и даже в мрачном мире, где не осталось ничего, что можно было любить, и никого, кто смог бы запомнить твою красоту, они жили и летели по нежному ветру. Огибая морские скалы, любуясь черным морем, они никогда не видели ни луны, ни солнца. Их крылья не могут достать до них, потому они счастливы и невинны. Я смотрела на небо и не видела ничего, что освещало бы мне путь. Но рукой я пыталась дотянуться до этого. У меня не было ни цели, ни желания стремиться к чему-то, но я тянулась, надеясь достать до моей путеводной звезды. Я тоже хочу расправить крылья и взлететь, улететь далеко-далеко, куда не смотрел ни один человек, куда не заходило ни одно животное, где не пролетало ни одно чужое перышко! Вы так свободны, прекрасные птицы! Перелетные, черные птицы, дайте мне хоть одно ваше перо, чтобы я смогла пустить его в пляс на ветру, чтобы что-то от моей души осталось на этой земле. Даже в таком мире, на освобожденной от чужих душ земле, я хотела оставить свой след. Мое существование ведь не прошло незамеченным, да? О Боже, пожалуйста, скажи мне, что я жила не зря. Скажи мне, что те моменты, когда я видела свет в своей жизни и хотела жить, видела чужие улыбки и сверкающие глаза, не были напрасны. Неужели судьба златой птицы — быть навечно заточенной в клетке? О прекрасные птицы, как же вам не понять меня. Не оплакивайте мою душу на небе, не кричите, окружив меня своими песнями на ветвях мертвых деревьев. Я не стану свободной, не смогу выпорхнуть из этих железных прутьев, в которых вижу свое отражение. Заместо того летите, о прекрасные птицы, не останавливайтесь, чтобы помянуть мои последние слова небу. О прекрасное небо, сохрани этих птиц и храни их бережно. Ласкай их ветром по утрам, утешай их дождем по вечерам, а луна и солнце пусть станут им вечными хранителями. Держи их в руках, нежно и ласково, а когда придет их черед, дай им улететь спокойно, не задумываясь о своей дальнейшей судьбе. Позволь им сброситься со скал вниз, ибо полетят они и не разобьются о волны, как я. О прекрасное небо, не оплакивай мое бренное тело. Я опустила глаза, закончив свой похоронный марш, смотря на ворон, летающих в небе. Черные, сизые, пестрые и смоляные вороны сегодня собрались здесь, чтобы похоронить меня. Я благодарила незваных гостей от всего сердца и поклонилась им, прежде чем меня завели в здание, проводя через последний проход — реку Ахерон.