Глава 13

      Тишина ночи заглядывала в высокие окна номера, принося с собой лишь размытый туманом свет далеких уличных фонарей. После шумного, перегретого алкоголем и эмоциями ужина, где каждый звук казался слишком громким, а каждый взгляд — угрозой, этот полумрак ощущался спасением. Дирижер стоял у окна, глядя на темную, едва различимую полосу Сены, и расстегивал пуговицы жилета, чувствуя, как с каждым движением с плеч спадает броня дирижерского официоза. Он повесил пиджак на плечики и лишь после этого повернулся к глубине комнаты, где на краю кровати устроился Годжо. Пианист сидел неподвижно, голова опущена так низко, что белые пряди полностью закрывали лицо. Он казался странно притихшим — словно искрящийся хаос, который он демонстрировал за ужином, исчерпал себя, оставив пустоту. Правую руку он так и не разжал, продолжая прятать в кулаке смятый листок — тот самый самодельный «купон на послушание», который он с таким энтузиазмом сочинял днем вместе с Шоко. Теперь, в густой тишине номера, затея казалась ему детской — оскорбительной для той взрослой, сложной реальности, которую они делили.       Дирижер извлек из кармана сверток, перевязанный тонкой лентой. Он держал его бережно, ощущая ладонью плотные контуры коробки, и внутри снова зашевелилось беспокойство, не оставлявшее его с самого момента покупки в магазине на Сен-Жермен. Он не знал, как Годжо отреагирует на этот жест, не примет ли его как обвинение в слабости или, что еще хуже, как жалость, которую пианист презирал всей душой. Но Нанами понимал, что больше не может позволить себе роскошь молчаливого наблюдения.       Он остановился в нескольких шагах от Годжо.       — С Рождеством, Сатору. Я подумал, что в этом холодном турне тебе пригодится дополнительная защита.       Годжо перевел взгляд с лица Нанами на сверток. Он бережно принял подарок, стараясь не коснуться руки дирижера. Он боялся, что этот физический контакт разрушит волшебство момента. Лента с шелестящим звуком скользнула по бумаге, открывая взгляду простую черную коробку. Внутри, на подложке из папиросной бумаги, лежали две аккуратно сложенные перчатки угольного цвета. Ткань была плотной, но при этом тянущейся, словно вторая кожа, готовая обхватить ладонь без малейшего сопротивления. Он провел подушечками пальцев по текстуре вязки, которая шла вдоль сухожилий, и сердце совершило болезненный, полный осознания толчок. Это не были обычные теплые митенки или модный аксессуар. Это было изделие для поддержки рук музыканта.       — В структуру ткани вплетены керамические нити, — объяснил дирижер, опускаясь на край кровати рядом с ним. — Они помогают снизить риск спазмов. Я знаю, как сильно ты устаешь, и подумал, что это поможет тебе разминаться перед репетициями.       Тон его был ровным, словно он зачитывал параграф из инструкции, но под этой бесстрастной точностью Годжо расслышал такую оглушительную нежность, что у него сжалось сердце. Нанами знал. Этот педантичный мужчина, который никогда не вмешивался в его пространство без разрешения, все это время видел его страх. И вместо того, чтобы потребовать объяснений или прочитать лекцию о профпригодности, он нашел то, что могло помочь бороться с болезнью. Это был не просто подарок. Это было обещание, что Нанами готов стоять рядом на краю пропасти и держать его руки в своих, даже если они когда-нибудь откажутся играть.       Слеза упала на перчатки, мгновенно впитавшись в материал и оставив на нем лишь темное пятнышко. Годжо почувствовал себя недостойным той огромной любви, которая не требовала от него быть сильным. Его собственная идея подарка — купон, который казался ему таким забавным днем — теперь ощущался фарсом, попыткой превратить уязвимость в шутку. Он сжал кулак с листком, желая одного — чтобы Нанами никогда не узнал, какой глупостью он собирался ответить на его спасительный жест.       — Они идеальны. Я даже не думал, что такое существует, — прошептал Годжо сорванным голосом. — Я так боялся, Кенто. Я боялся, что однажды просто не смогу сыграть этот чертов концерт, и ты посмотришь на меня так, словно я сломался.       Нанами не ответил словами. Он просто взял перчатку, расправил длинные манжеты и медленно начал натягивать ее на левую руку Годжо. Ткань плотно обхватила пальцы, скользнула по ладони и зафиксировалась на узком запястье.       — Я никогда не посмотрю на тебя так. Твои руки созданы для того, чтобы творить музыку, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе сохранить этот дар. Тебе больше не нужно лгать о своей усталости или о боли. Мы справимся с этим вместе.       Пианист подался вперед, утыкаясь лбом в плечо дирижера, и тело задрожало от беззвучных всхлипов, которые наконец нашли выход после стольких недель изнурительного напряжения. Нанами обнял его, прижимая к своей широкой груди, и рука медленно, успокаивающе гладила Годжо по спине, даря ему тот самый покой, которого они оба так долго были лишены.       — Спасибо, — прошептал Годжо в плотную ткань жилета, и этот звук был тихим, счастливым выдохом человека, который наконец нашел свою гавань после долгого плавания. — Спасибо тебе. Я буду носить их всегда. Обещаю.       Постепенно судорожные вздохи начали утихать. Нанами отстранился, пальцы мягко приподняли подбородок Годжо, заставляя того встретиться с ним взглядом. Глаза пианиста были влажными, ресницы слиплись, на щеках все еще блестели мокрые дорожки.       — Ну все, довольно плакать, — произнес он, и голос прозвучал успокаивающим рокотом, который заставил Годжо шмыгнуть носом и слабо улыбнуться. — Ты выглядишь несносно для солиста с мировым именем. Если Шоко увидит тебя в таком состоянии, она решит, что я подверг тебя жестоким физическим наказаниям прямо перед парижской премьерой.       Годжо издал короткий смешок. Напряжение, державшее его в тисках последние часы, наконец отпустило, оставив после себя лишь приятную слабость в теле. Он посмотрел на левую руку, обтянутую тканью угольной перчатки, и почувствовал, как тепло проникает в мышцы. Это было так просто и в то же время ценно, что ему захотелось спрятать лицо на груди дирижера и никогда больше не возвращаться к холодной реальности их профессиональных обязательств. Однако Нанами не собирался позволять ему надолго погружаться в меланхолию. Острый взгляд уже переместился на правую руку Годжо, которая все еще была плотно сжата в кулак. Дирижер заметил, как белели костяшки, и как из ладони торчал крошечный, измятый уголок плотной бумаги.       — А теперь покажи мне, что это у тебя в руке, — он потянулся к Годжо, желая разжать его ладонь. — Ты весь день бегал по Парижу, опустошая бутики, и я уверен, что эта бумажка — очередная попытка меня доконать.       — Ничего там нет! — он попытался отползти глубже на кровать, но ноги запутались в шелковом покрывале. Он прижал кулак к груди, словно защищал величайшую тайну от посягательств вражеских лазутчиков. — Это просто мусор. Чеки из магазина. Я забыл их выбросить, вот и все. Кенто, не смотри на меня так, это в высшей степени нетактично по отношению к твоему любимому солисту!       Но в Нанами уже проснулось мальчишеское упрямство. Он перекинул колено через бедра пианиста. Годжо ахнул, спина прижалась к мягким подушкам, лицо залил такой густой румянец, что даже кончики ушей стали пунцовыми.       — Чеки, говоришь? — Нанами склонился ниже, его лицо оказалось в считаных дюймах от лица Годжо, так что пианист мог чувствовать теплое дыхание на своих губах. — Я очень сомневаюсь, что ты стал бы так защищать обычные магазинные квитанции, Сатору. Показывай. Или мне придется применить силу, и поверь, в этом положении у тебя нет ни единого шанса на победу.       — Это насилие! — он брыкался, но дирижер лишь плотнее прижал его к матрасу, блокируя все движения. — Спасите! Маэстро сошел с ума и пытается ограбить своего лучшего музыканта прямо в рождественскую ночь!       Нанами не обращал внимания на театральные крики. Его ладони легли на правое запястье Годжо, и он начал медленно, но непреклонно разжимать пальцы один за другим. Пианист сопротивлялся с показным отчаянием, но против силы Нанами, подкрепленной весом его тела, он был слаб. Наконец, последний палец сдался, и из ладони на простыню выпал измятый листок, на котором красовалась размашистая, до боли знакомая надпись. Дирижер победно расправил бумагу прямо на груди пианиста, который в этот момент зажмурил глаза и прижал ладони к лицу, не в силах вынести этот позор. На листе, вырванном из блокнота, красовался неровный почерк, а по краям были нарисованы карикатурные рожицы Нанами с дирижерской палочкой в руках.       — Купон на безоговорочное послушание в течение всей рождественской недели, — прочитал Нанами вслух. — Владелец купона имеет право требовать от Годжо Сатору: приходить на репетиции за пятнадцать минут до начала, не спорить о темпе в Брамсе, ложиться спать вовремя и... выполнять любые капризы в спальне без предварительного согласования с администрацией.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Годжо, который продолжал прятать лицо за пальцами.       — Это все Шоко виновата, — пробормотал он, голос звучал так жалобно, что Нанами не выдержал и рассмеялся — теплым смехом, который завибрировал в его груди. — Она сказала, что я должен подарить тебе то, чего ты никогда от меня не получал. Я просто хотел... я хотел, чтобы ты хотя бы на неделю перестал беспокоиться обо мне и оркестре. Я знаю, как тебе тяжело.       Нанами убрал руки Годжо от его лица, заставляя пианиста открыть сияющие, полные смущения глаза. Дирижер смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли строгости — только нежность, от которой у Годжо перехватило дыхание.       — Это лучший подарок, который ты мог мне сделать, — произнес он, и пальцы очертили линию челюсти пианиста, заставляя того расслабиться под рукой. — И поверь мне, я намерен использовать его до последнего параграфа. Начиная прямо с этой секунды.       Годжо хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо них он только выдохнул имя Нанами. Белые пряди волос разметались по темной ткани подушки, создавая вокруг его головы подобие серебряного нимба, и в этом хаотичном великолепии Нанами видел неоспоримую красоту человека, который отдал ему себя без остатка. Он наклонился, позволяя своему дыханию смешаться с дыханием Годжо, и его губы коснулись губ пианиста в поцелуе. Это было мягкое прикосновение, в котором Нанами пытался передать всю ту невыразимую словами благодарность, что переполняла его душу. Он обводил мягкие контуры губ Годжо, смакуя их тепло, вкус вина и соль слез. Когда он наконец неохотно разорвал поцелуй, его губы скользнули ниже к изящной шее.       — Ты невероятный. То, как ты чувствуешь музыку, как ты заставляешь оркестр дышать в твоем темпе — это гениально. Ты заслуживаешь того, чтобы перед тобой преклонялись, а не того, чтобы ты прятался в темноте и боялся собственной тени.       Годжо почувствовал, как по позвоночнику прошла горячая волна восторга. Его всю жизнь хвалили — критики писали восторженные статьи, публика устраивала овации, люди искали его внимания, — но вся эта похвала казалась ему мишурой, шумом, который он научился игнорировать. Но слышать это от Нанами, от человека, чье одобрение было для него мерилом ценности, было подобно высшей награде. Дирижер скользнул рукой вниз по боку Годжо, пальцы очерчивали ребра сквозь тонкую ткань рубашки. Он расстегнул пуговицы одну за другой, обнажая бледную грудь пианиста. Нанами смотрел на его тело с тем же благоговением, с каким изучал партитуры великих мастеров — для него здесь не было ни единого изъяна, каждая деталь была частью живого искусства.       — Ты такой красивый, — продолжал шептать Нанами.       Годжо застонал.       Похвала лишала его последних сил, превращая в глину, готовую принять любую форму, которую пожелает этот мужчина.       — Посмотри на меня, — скомандовал Нанами, приподнимаясь на локтях.       Голубые глаза, потемневшие от возбуждения, встретились со взглядом Нанами.       В этом миге не было места для притворства или страха перед будущим — они видели друг друга настоящими, со всеми своими шрамами, слабостями и той любовью, которую они больше не пытались отрицать.       — Завтра мы покажем Парижу, на что мы способны, — произнес Нанами, и пальцы зачесали волосы назад со лба пианиста, открывая его благородное лицо. — Ты выйдешь на сцену, и ты будешь играть так, как умеешь только ты — свободно, дерзко и великолепно. А я буду стоять там, за пультом, и я буду вести оркестр за твоими пальцами. Ты больше не один, Сатору.

***

      Окончание тура стало облегчением для всех. Даже самые стойкие музыканты выдохнули, когда шасси коснулось полосы Нариты. Но дирижер заметил, как в суматохе выдачи багажа Годжо держался тише обычного. «Он боится. Боится, что поездка закончилась, а вместе с ней и то, что связало нас воедино». И потому, когда они прощались в аэропорту под любопытными взглядами оркестрантов, он чуть крепче, чем следовало, сжал предплечье пианиста и произнес одними губами: «Тур изменил все. Я не собираюсь возвращаться к тому, что было до». В глазах Годжо вспыхнуло облегчение, от которого у Нанами защемило в груди.       Всю дорогу до дома он прокручивал в голове одну и ту же мысль: он умел управлять десятками музыкантов, но понятия не имел, как справиться с тем, что поселилось в груди. Он вспоминал свои двадцать лет: робкие свидания и неуклюжие поцелуи после концерта студенческого оркестра, девушку, которая ушла с фразой: «Ты слишком занят музыкой, Кенто». С тех пор он не позволял себе путаться в чувствах, предпочитая ясность нот. Но Годжо не вписывался ни в одну партитуру. Его хаос был живым, а прикосновения навязчиво возвращались в память. У самого пианиста прежние связи были похожи на быстрые гаммы: ярко и без глубины. Никто не выдерживал его темперамента, а он сам не выдерживал, когда ему пытались навязать темп.       Несколько дней спустя токийский дождь монотонно барабанил по подоконнику квартиры в Хироо. После двух месяцев выступлений, где каждый день был расписан до секунды между репетициями и переездами, этот домашний покой казался роскошью. На экране ноутбука светилась страница сервиса по аренде загородной недвижимости в префектуре Хоккайдо. Идею уехать подальше от душного предновогоднего Токио подбросил Годжо, и Нанами, к собственному удивлению, согласился на эту авантюру без колебаний. Выбор жилья для празднования Нового года быстро превратился в поле битвы. Дирижер, верный своей практичной натуре, открыл вкладку с традиционным домиком в окрестностях Биэй, окруженным вековыми елями. Это было скромное строение с камином и горячим источником под открытым небом. Для него этот вариант казался идеальным воплощением покоя: тишина, отсутствие людей в радиусе нескольких километров и возможность просто быть собой. Но на другой вкладке, которую ему настойчиво прислал пианист, красовалась вилла в Нисеко, больше похожая на космический корабль среди сугробов.       Тишину нарушил звонок телефона. Нанами взглянул на дисплей, где высветилось имя пианиста, и на его губах появилась улыбка, которую он тут же поспешил скрыть, словно его кто-то мог увидеть. Он включил громкую связь. Голос Годжо заполнил комнату — громкий, вибрирующий от избытка энергии и совершенно не вяжущийся с дождливой атмосферой вечера.       — Скажи мне, что ты уже закрыл этот свой склеп в Биэй и готов подписать контракт на виллу в Нисеко. Я посмотрел фотографии твоего выбора еще раз, и мне показалось, что там из развлечений только чтение трактатов по гармонии девятнадцатого века. Там даже нет нормального остекления. Как я буду смотреть на падающий снег, если окна там размером с почтовую открытку?       — Домик в Биэй — это не склеп, а традиционное и очень качественное жилье для людей, которые ценят покой и приватность, — ответил дирижер, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более рассудительно. — В Нисеко сейчас разгар горнолыжного сезона, весь район забит туристами, которые будут праздновать Новый год до утра. Я не для того уезжаю из Токио, чтобы провести каникулы под звуки чужих вечеринок. К тому же, деревянные стены обеспечивают прекрасную теплоизоляцию.       — Вообще-то там установлена новейшая система климат-контроля и подогрев полов во всем доме! И вообще, какая разница, сколько там туристов, если большую часть времени мы не собираемся выходить из дома? Эта вилла стоит на отдалении, так что никто не будет заглядывать к нам в окна. Зато там есть настоящий рояль, Кенто. Не какой-то электронный суррогат, а приличный кабинетный инструмент, на котором я смогу играть тебе по вечерам, пока ты будешь пить свое занудное вино у камина.       Упоминание рояля заставило дирижера на секунду замолчать.       Это была сильная карта со стороны Годжо, и пианист прекрасно знал, как глубоко эта деталь может подточить оборону. Нанами вспомнил их импровизации в Вене, то единение, которое они испытывали, когда музыка соединяла их. Возможность слушать, как Годжо играет в тишине заснеженного леса, без давления сцены и критиков, была слишком заманчивой, чтобы отвергнуть ее.       — Наличие инструмента — действительно преимущество... Но я все еще сомневаюсь в практичности. Стоимость аренды этой виллы дороже в три раза. К тому же, там слишком много открытого пространства, которое сложно сделать уютным.       — Опять ты завел свою бухгалтерскую арию, — со стоном протянул Годжо. — Мы оба отработали эту поездку так, что заслужили право потратить небольшое состояние на собственный комфорт. И насчет уюта ты не прав. Представь себе: ночь, за окном бушует метель, все эти огромные стекла засыпаны снегом, а мы сидим внутри, в тепле. Это же потрясающе, Кенто.       Нанами молчал, глядя на экран ноутбука, где на одной из фотографий был запечатлен вид из спальни на втором этаже — огромная кровать, расположенная прямо напротив стеклянной стены, за которой простирался лес. В его памяти мгновенно всплыли воспоминания об их последних встречах в отелях, о том, как им приходилось прятаться, задергивать шторы и вздрагивать от каждого звука в коридоре. Здесь же они могли бы наконец позволить себе роскошь быть рядом без постоянного страха быть обнаруженными.       — Хорошо. Я согласен на виллу. Но при одном условии. Все организационные вопросы, включая аренду автомобиля, я беру на себя. Я не хочу, чтобы мы остались без еды и тепла посреди метели из-за твоей обычной небрежности в планировании.       — Да! Я знал, что ты не сможешь устоять перед возможностью покомандовать мной на Хоккайдо! Обещаю быть послушным водителем. Ты сможешь составить для меня график дежурств по кухне и расписать меню на каждый день с точностью до грамма.       — Я обязательно воспользуюсь этим обещанием. А сейчас мне нужно закончить бронирование. Иди спать.       — Слушаюсь, мой маэстро, — произнес Годжо. — Я очень жду этого Нового года. Только ты и я, и никакого оркестра.

***

      Терминал Титосэ встретил их шарканьем сотен ног по начищенному граниту и объявлениями о задержках рейсов. Нанами шел ровно на три шага впереди. Каждое его движение демонстрировало равнодушие к спутнику: он не оборачивался и не предлагал помощи с багажом. Словно Годжо был лишь случайным попутчиком, делившим с ним один рейс. Этот протокол безопасности, выверенный до мельчайших деталей в турне, здесь, на родине, ощущался особенно удушающим. Его взгляд лишь на долю секунды задерживался на отражении Годжо в глянцевой поверхности рекламного щита. Лицо пианиста было скрыто за темными очками, но Нанами видел, как плотно сжаты его губы. Годжо не устраивал сцен, не пытался привлечь внимание. Он послушно держал предписанную дистанцию, смиренно подыгрывая игре в чужих людей. Эта покорность ранила Нанами. Он ненавидел себя за то, что заставляет этого гордого человека прятаться в тени собственной трусости перед общественным мнением.       Годжо понимал, почему Нанами держится именно так. Пианисту уже доводилось видеть свое имя, вытащенное из музыки и брошенное на растерзание заголовкам: однажды рядом с известной балериной, потом с начинающей моделью, и оба раза он отделался только потому, что скандал бил по нему одному. Его могли назвать легкомысленным, испорченным гением — и мир все равно покупал билеты на его концерты. Но рядом с Нанами все становилось иначе. Дирижер не был слухом на неделю в колонке светской хроники. За ним стоял оркестр, доверие людей, которые привыкли видеть в нем не человека, а опору. Одного кадра хватило бы, чтобы превратить их связь в оружие против него. Впервые Годжо боялся не того, что о нем подумают. Он боялся своей привычки идти напролом, боялся, что его упрямое «мне плевать» однажды окажется сильнее желания защитить любимого человека.       Когда терминалы остались позади и они выехали на заснеженную трассу, ведущую в сторону Нисеко, тишина внутри салона внедорожника стала невыносимой. Нанами сосредоточенно вел машину сквозь сгущающиеся сумерки, руки в кожаных перчатках крепко сжимали руль. Снег валил все сильнее, превращая пейзаж в белую стену, которая постепенно отрезала их от остального мира, стирая границы дорог и очертания деревьев. Дирижер то и дело бросал короткие взгляды на пассажирское сиденье, где Годжо сидел, отвернувшись к боковому стеклу. Он отчаянно хотел заговорить, разбить этот лед, сковавший их после аэропорта, но слова казались слишком тяжелыми и неуклюжими для этой хрупкой, замерзшей тишины. Он просто продолжал вести машину, чувствуя, как с каждым километром, отдаляющим их от цивилизации, внутри нарастает желание остановить автомобиль прямо посреди снежной пустыни и просто прижать этого человека к себе, смывая всю ту ложь, которую они были вынуждены разыгрывать перед людьми.       Дорога к вилле становилась все более узкой и извилистой, пробираясь сквозь густой лес, где тяжелые лапы елей сгибались под весом огромных снежных шапок. Когда внедорожник преодолел последний крутой подъем и остановился на расчищенной площадке перед деревянными воротами, мир вокруг них окончательно погрузился в глубокую тишину Хоккайдо. Нанами заглушил двигатель, и фары погасли, оставляя их в полумраке. Он повернулся к Годжо, который все так же неподвижно смотрел на деревья за стеклом.       — Мы приехали, — произнес Нанами. — Судя по всему, дорогу здесь чистили давно, так что нам придется немного поработать руками, прежде чем мы сможем загнать машину во двор. Ключи и складная лопата в бардачке.       Годжо толкнул дверь автомобиля, впуская внутрь салона резкий, обжигающий поток морозного воздуха. Он выпрыгнул на дорогу, и ноги глубоко ушли в пушистый снег. Нанами вышел следом, обходя машину сзади. Лицо обдало колючими снежинками. Он подошел к воротам, намереваясь осмотреть навесной замок. Рядом с воротами лежал высокий сугроб, сброшенный туда с расчищенной площадки, — и Годжо, конечно, не мог оставить это безнаказанным. Нанами услышал короткий смешок за спиной и шорох взметнувшегося снега, прежде чем сильный толчок в лопатки лишил его равновесия. Подошва ботинок предательски поехала по укатанному насту. Нанами взмахнул руками в нелепой попытке удержаться, но сила инерции неумолимо повлекла его назад. В следующую секунду он с унизительно мягким звуком осел спиной в сугроб, и его тело погрузилось в рассыпающуюся белизну.       Нанами лежал неподвижно, пережидая шок и чувствуя, как его легендарное, выстраиваемое десятилетиями достоинство маэстро растворяется в холодной пудре. Он сорвал очки с лица, протирая глаза рукой, и его взгляду открылась картина, от которой все раздражение мгновенно испарилось. Над ним, широко расставив ноги и уперев руки в бока, стоял Годжо. Голова его была запрокинута в заливистом смехе, который эхом разносился по заснувшему лесу. Волосы были усыпаны снежинками, щеки горели румянцем, а глаза сияли таким чистым счастьем, какого Нанами не видел у него со времен их первой встречи.       — Ты бы видел свое лицо! — задыхаясь от смеха, прокричал Годжо. — Великий маэстро Нанами Кенто, гроза всех оркестров Японии, повержен сугробом! Ты выглядишь как очень дорогой пингвин, которого выбросило на берег!       Нанами продолжал лежать в снегу, и его пальцы незаметно сжимались в кулаки.       — Тебе кажется это забавным? — с обманчивой мягкостью спросил он.       Не дожидаясь ответа, он выбросил ногу вперед, цепляя ботинком щиколотку пианиста, и одновременно с силой потянул его за край пуховика вниз. Годжо не ожидал такой прыти от дирижера: опорная нога скользнула по насту, и он с испуганным воплем рухнул прямо на Нанами. Они покатились по сугробу, сплетаясь в один ком из зимней одежды и сбивчивого дыхания. Нанами оказался сверху, его тело прижало пианиста к снегу. Очки были отброшены в сторону, светлые волосы облепили лоб. Его взгляд, устремленный на Годжо, горел таким яростным жаром, что у пианиста выбило весь воздух из легких. Под ними хрустел мороз, но в месте соприкосновения их тел бушевал пожар, который не мог потушить ни один хоккайдский снегопад.       — Ты думал, что сможешь безнаказанно швырять своего дирижера в сугробы? — он зачерпнул пригоршню снега и прижал к шее Годжо. — Это тебе за твое молчание в машине. И за то, что ты заставляешь меня сходить по тебе с ума каждую секунду.       — Кенто, прекрати! Холодно! — верещал Годжо, пытаясь увернуться от ладони дирижера, которая продолжала втирать колючий снег в кожу. Он смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы, а губы приоткрылись в беспомощной мольбе. — Я сдаюсь! Ты победил! Ты самый жестокий дирижер в мире! Пожалуйста, угаси свой пыл, я сейчас превращусь в сосульку!       Нанами смотрел на размытый силуэт лица пианиста, видя лишь сияние его голубых глаз.       Он сделал глубокий вдох и принял решение положить конец снежной дуэли.       — Нам пора заходить внутрь, — он убрал колено с бедер пианиста, пытаясь подняться. — Мы промокли насквозь, и если продолжим лежать здесь, завтрашний день начнем с визита к врачу, а не с прогулки по лесу. Давай руку, я помогу тебе подняться.       Годжо позволил утянуть себя вверх. Они оказались совсем близко, деля одно теплое дыхание на двоих. Годжо не спешил отпускать руку. Его пальцы продолжали крепко сжимать ладонь Нанами, а взгляд был прикован к его губам с такой томительной силой, что дирижер невольно подался вперед. Все его существо, истосковавшееся по близости за долгие часы вынужденной разлуки, требовало этого поцелуя. Он видел, как пианист приоткрыл губы, как его ресницы дрогнули, словно он готовился принять ласку. Нанами прикрыл глаза в ответ, и он уже чувствовал близость этого тепла, готовый раствориться в нем без остатка.       Но у Годжо были иные планы. Его хулиганская натура требовала реванша. В тот самый миг, когда губы Нанами находились в миллиметре от его собственных, Годжо открыл глаза. Его рука, свободная от захвата, совершила движение вниз, зачерпывая из сугроба добрую горсть снега. И прежде чем Нанами успел осознать изменение в его позе, он с силой прижал снег к лицу дирижера.       — С наступающим! — победно закричал Годжо. Он оттолкнул дирижера от себя, используя секундное замешательство, чтобы отскочить в сторону. — Это тебе за твою немилосердную терапию! И за то, что ты вел себя в аэропорту так, словно я — пустое место!       Ледяной шок парализовал Нанами, заставив дыхание пресечься. Снег забился в нос, превращаясь в пресную воду, которая стекала по подбородку, заставляя все содрогнуться от противной дрожи. Руки беспомощно зависли в воздухе, словно он все еще пытался поймать исчезнувшего пианиста. Ощущение было настолько неожиданным и нелепым, что на мгновение ему показалось, будто сознание раздвоилось: одна часть требовала ярости и наказания, другая — просто смеялась вместе с ним.       Он стер остатки снега с лица, чувствуя на языке талый вкус.       — Это было глупо и негигиенично, — произнес Нанами. Он опустился на колени, пальцы начали осторожно прощупывать сугроб в поисках потерянных очков, без которых он чувствовал себя наполовину слепым. — Если мои очки разбились, тебе придется водить машину самостоятельно, а я очень сомневаюсь, что твои навыки на заснеженной трассе превосходят кулинарные таланты.       Смех пианиста стал тише, сменившись довольным хихиканьем, когда он увидел, как Нанами сосредоточенно копается в снегу. Он сделал несколько осторожных шагов назад, ближе к деревянным воротам, готовый в любой момент броситься наутек.       — Тебе полезно иногда расслабиться! Твое лицо было таким серьезным, словно ты собирался объявить оркестру о сокращении бюджета, а не поцеловать своего любовника. Снег отлично снимает излишний пафос, тебе любой физиотерапевт это подтвердит.       Нанами наконец нащупал под слоем снега дужку очков.       — Заходи в дом, — он бросил на пианиста обещающий взгляд. — Я открою ворота и загоню машину. И если к тому моменту, как я зайду в гостиную, ты не приготовишь нам чай, я найду способ использовать твой купон на послушание самым бесчеловечным образом. У нас впереди целая неделя, и поверь мне, я заставлю тебя отработать каждую секунду твоей выходки.