Lando Norris | Cry Baby

Сколько ты себя помнишь, Ландо Норрис придерживается одного глупого, невидимого правила, когда дело касается тебя: ты — под запретом. Он, конечно, никогда не говорил это вслух. Для этого пришлось бы признать, что вообще есть что-то, что нужно запрещать, а Ландо всегда раздражающе хорошо делал вид, что граница между вами — естественная. Простая. Очевидная. Как будто она вписана в саму вселенную, где-то между гравитацией и плохими решениями. Это не так. Она держится на двух причинах, и одна из них — полная чушь. Менее важная — разница в возрасте. Пять лет. Ну да, возможно, когда-то это имело значение. Когда тебе было тринадцать, ты была нескладной, неловкой и таскалась за своим братом и его друзьями, как маленькая тень, которую невозможно отцепить. Тогда это имело значение. Когда Ландо уже мог водить, мог выходить без разрешения, был достаточно взрослым, чтобы смотреть на тебя и видеть кого-то младше, меньше — просто «младшую сестру Макса». Но сейчас? Сейчас тебе двадцать два, ему двадцать семь, и если кто-то до сих пор делает из этого какую-то проблему — им пора повзрослеть. Ты не ребёнок. Уже давно. Настоящая проблема — это Макс. Твой брат. Лучший друг Ландо. А значит, где-то по пути в их головах закрепилась какая-то древняя, раздражающая мужская логика: с сестрой лучшего друга не спят. Как и с бывшими друзей, не лезут в «священную мужскую экосистему» и прочий бред, который они упорно не считают бредом, потому что это им выгодно. Ты всегда это ненавидела. Не настолько, чтобы устраивать скандал, но тихо, изнутри, так, как ненавидят вещи, когда о тебе говорят, но не с тобой. Как будто твоё существование — это дипломатический вопрос. Как будто твоя личная жизнь — это что-то, о чём мужчины могут молча договариваться между собой. И всё это не имело бы такого значения, если бы ты не была достаточно глупа, чтобы влюбиться в Ландо Норриса. Вот в чём настоящая проблема. Если бы он был просто красивым — было бы легче. Если бы он был просто обаятельным, или знаменитым, смешным со своим лёгким, опасным юмором — ты бы уже справилась. Списала бы это на подростковую влюблённость, которая просто вышла из-под контроля и со временем исчезла. Но Ландо невозможен во всех худших смыслах. Он добрый. И это хуже всего. Он тот, кто замечает, когда ты замолкаешь, и не делает вид, что всё нормально. Тот, кто может вытащить тебя из самого отвратительного настроения одной глупой шуткой и улыбкой. Тот, кто помнит, какой кофе ты пьёшь, кто скидывает тебе песни в два ночи, потому что «это прямо твой вайб», кто обязательно подшутит над тобой за то, что ты споткнулась, а в следующую секунду спросит, всё ли с тобой в порядке. И он ещё и защитник — но не напоказ. Просто по привычке. Если кто-то тебя напрягает — Ландо замечает. Если какой-то идиот говорит тебе что-то снисходительное — Ландо уже рядом, весь из острых углов и холодного презрения, уменьшая этого человека до двух сантиметров. Если у тебя плохой день — именно он позже стоит, облокотившись о кухонный стол, и тихо спрашивает, что случилось. Было бы проще, будь он грубым. Или холодным. Или если бы у тебя был хоть один нормальный повод его ненавидеть. Но нет. Он годами портит тебе жизнь тем, что просто хороший. И ты, к своему стыду, никогда особо и не имела шансов. Ты пыталась. Боже, ты пыталась. Были другие. Парни — ну, формально мужчины, хотя большинство из них так и остались мальчиками во всём, что важно. Целая череда, если честно. Достаточно, чтобы казалось, что ты стараешься. Достаточно, чтобы иногда убеждать себя: вот этот поможет отвлечься. Может, если ты будешь целовать достаточно людей, которые не Ландо, встречаться с теми, кто не улыбается как он, не смеётся как он, не смотрит на тебя так, будто ты важна — это чувство исчезнет. Не исчезло. В лучшем случае они сливались в одно размытое пятно. В худшем — только подчёркивали, насколько несправедливо высокую планку он задал, даже не пытаясь. А потом был твой бывший. Который оказался ровно таким бесполезным, каким Ландо его и считал с самого начала. Не словами — Ландо никогда не говорил «не встречайся с ним». Это было бы слишком очевидно. Но он смотрел с сомнением, когда ты впервые о нём рассказала. Замолкал тем самым своим способом, когда ему что-то не нравится, но он старается быть вежливым. Слишком спокойно спрашивал, «он вообще нормальный или просто хорошо притворяется?» Тогда ты закатила глаза. Через три месяца, после очередной тупой ссоры и одного особенно унизительного вечера, когда твой бывший умудрился заставить тебя чувствовать себя навязчивой за просьбу о базовом уважении, ты бросила его под дождём у ресторана — и всю дорогу домой думала, с нарастающим раздражением, что Ландо был прав. Что, конечно, бесит. Потому что он почти всегда прав. Но расставание всё-таки пошло тебе на пользу. Не потому что разбитое сердце внезапно сделало тебя новым человеком — это было бы слишком красиво. А потому что где-то в этом хаосе ты наконец начала собирать себя заново. Ты нашла уход за кожей, который действительно работает. Кожа стала чистой. Волосы вдруг начали вести себя нормально, будто ждали, пока ты разберёшься с жизнью. Ты перестала покупать «безопасную» одежду и начала брать то, что тебе правда нравится. То, что хорошо сидит. То, что заставляет тебя смотреть в зеркало и впервые думать: «оу». Ты менялась постепенно, а потом резко — и да, «глоу-ап» звучит глупо, но это правда. Потому что этим летом что-то изменилось. Ты это чувствуешь. Ты больше не та девочка с брекетами и ссадинами, которую Ландо когда-то машинально трепал по голове. Не та подросток, которую он отвозил домой после вечеринок, потому что Макс запрещал тебе ехать одной. Не та, что оставалась дома, пока они гуляли, делая вид, что ей всё равно, и тайно надеясь, что Ландо вернётся и останется. Ты больше не запасной игрок. И Ландо это тоже знает. Может, неосознанно. Может, отрицал бы, если спросить. Но знает. Это видно по тому, как его взгляд иногда задерживается на тебе дольше, чем раньше. По лёгкой запинке в голосе, когда ты заходишь в комнату, собравшись на выход. По тому, как он всё ещё пытается иногда вернуть старую динамику — подшучивать, будто ты младше, будто между вами всё по-прежнему просто — но это звучит уже не так. Немного натянуто. Немного неправильно. И именно поэтому это лето будет другим. Потому что ты устала. Устала притворяться, что этот «бро-код» имеет значение. Устала позволять дружбе Макса и Ландо диктовать границы, о которых тебя никто не спрашивал. Устала вести себя так, будто твои чувства — это что-то, что нужно тихо контролировать, пока Ландо продолжает быть красивым, добрым и невозможным прямо перед тобой. Больше всего ты устала бояться. Бояться отказа. Бояться неловкости. Бояться, что если ты хоть немного надавишь — потеряешь его совсем. Но держаться на расстоянии тоже не помогло. Это просто делало тебя несчастной чуть более красиво. Так что, может, хватит. Может, этим летом ты наконец перестанешь жить по чужим правилам и начнёшь думать о том, чего хочешь ты. А хочешь ты до смешного простого: ты хочешь Ландо. Даже если всё развалится. Даже если он скажет «нет». Даже если Макс сойдёт с ума и начнёт говорить на древнем языке гиперопекающих старших братьев про «лояльность» и «уважение». Тебе всё равно. Потому что так или иначе — это закончится сейчас. Либо ты его отпустишь. Либо получишь. И если Ландо Норрис собирается и дальше делать вид, что ты неприкасаемая — возможно, пора самой дотронуться до этой чёртовой границы и проверить, обжигает ли она.

***

Лето приходит так, как и всегда в этой компании — шумно, выжженное солнцем, наполненное старыми привычками. Макс снимает виллу у моря, потому что он всегда так делает, и все уже через пару часов возвращаются к привычному ритму. Сумки брошены по случайным спальням. Музыка у бассейна. Бутылки пива множатся на кухне. Кто-то обязательно орёт, что ему нужны полотенца. Кто-то другой обязательно занимает лучшую комнату и делает вид, что это было случайно. Это должно ощущаться привычно. Так и есть. И именно поэтому изменения так бросаются в глаза. Потому что вилла та же. Люди почти те же. Даже Ландо Норрис на первый взгляд тот же — лёгкая улыбка, дурацкие шутки и слишком хорошо выглядит в летней одежде, будто это не старание, а что-то само собой разумеющееся. Но ты — уже не та. И если Ландо это замечает, он делает то, что делает всегда, когда ему некомфортно: смеётся. Называет тебя «малышкой». Делает вид, что всё это не имеет значения. И это почти срабатывает. Если бы он умел лучше врать.

***

Первая настоящая трещина в нём появляется на пляже. Все собираются выходить после обеда: полотенца через плечо, холодильники набиты, Макс уже наполовину за дверью и орёт на кого-то, чтобы тот перестал забывать крем от солнца каждый год, как будто это не уже закрепившаяся черта характера. Ты спускаешься последней. И Ландо поднимает взгляд. Ты замечаешь это сразу. Паузу. Чуть более долгую, чем нужно. То, как его взгляд скользит вниз, а потом обратно вверх, словно мозг попытался быстро провести инвентаризацию — и получил гораздо больше, чем рассчитывал. Твой купальник не вызывающий. В этом и дело. Это не какой-то крошечный скандал ради шока. Он просто красивый. Элегантный. Чуть более открытый, чем ты носила раньше, чуть более облегающий — и гораздо более уверенный. Мягкий кремовый цвет на твоей коже, золотые кольца на бёдрах — тот самый вид, который говорит: ты прекрасно знаешь, как хорошо выглядишь, и даже не думаешь за это извиняться. Лицо Ландо остаётся нейтральным. Почти. Потом он прочищает горло и говорит: «Это новое». Ты задвигаешь солнечные очки на макушку. «Разве?» Он пожимает плечами, наклоняясь за холодильником, будто тот внезапно стал самым важным предметом в комнате. «Слишком вычурно для пляжа, малышка.» Малышка. Вот оно. Ты сладко улыбаешься: «Я не знала, что у нас есть дресс-код.» Макс, как всегда ничего не замечая, просто бросает: «Если она хочет затмить вас всех — пускай делает что хочет», — и выходит наружу. Ландо коротко смеётся. Почти естественно. Почти. Потом говорит: «Только не жалуйся, когда обгоришь». Ты берёшь протянутый им крем от солнца и намеренно касаешься его пальцев. «Спасибо». Его рука на мгновение сжимает бутылку сильнее, прежде чем он отпускает. На пляже ему становится только хуже. Ты это знаешь, потому что он не может усидеть. Всё время двигается. Встаёт без причины. Идёт к воде и возвращается. Говорит слишком громко с Максом. Проверяет телефон, хотя ему никто не писал. Время от времени ты ловишь его взгляд — и каждый раз он почти сразу же отводит его. Когда ты возвращаешься из моря, с водой, стекающей по животу, и солью на коже, он поднимает взгляд от места рядом с Максом — и тут же опускает его обратно. Ты вытираешься медленно. Не провокационно. Просто достаточно медленно, чтобы он не мог этого не заметить. И тогда, будто пытаясь вернуть всё в старые рамки, он говорит: «Тебе помочь с кремом, малышка, или ты уже совсем взрослая?» Подколка звучит где-то между шуткой и вызовом. Ты поворачиваешься к нему с яркой улыбкой: «Можешь намазать мне спину?» Тишина, которая следует за этим, — очень приятная. Макс, даже не отрываясь от телефона, говорит: «Да, Лан, помоги ей. Я сейчас занят». «Занят или ленишься?» — Ландо смотрит на него так, будто предательство стало чем-то осязаемым. Макс даже не отвечает. Но Ландо всё равно подходит. Ты садишься на полотенце и протягиваешь ему бутылку. Он берёт её. Молчит. Первое прикосновение его рук к твоей спине почти слишком осторожное. Настолько осторожное, что это больно. Слишком широкие движения. Слишком продуманные. Он так старается сделать это просто практичным, что это становится интимным случайно. Ты чувствуешь напряжение в его пальцах. То, как он не задерживается нигде — и всё равно ощущается, будто это слишком много. Когда его рука доходит до изгиба твоей талии, он задерживается на долю секунды дольше, чем нужно, прежде чем резко отстраниться. «Вот». Ты оборачиваешься через плечо. Он уже встаёт. «Спасибо». «Ага». И, конечно, он не может на этом остановиться: «Было бы неловко, если бы ты сгорела уже на второй день, малышка». Снова малышка. Снова шутка. Та же старая коробка, в которую он пытается всё вернуть. Ты просто улыбаешься. Потому что теперь ты знаешь, что это значит. Это значит — он заметил слишком многое.

***

К третьему вечеру вся компания идёт в город за мороженым. Один из тех медленных, золотых прибрежных вечеров, когда воздух всё ещё хранит дневное тепло, а вокруг пахнет солью, сахаром и подсохшим на коже солнцезащитным кремом. Макс начинает спорить о вкусах ещё до того, как вы заходите внутрь. Ландо стоит рядом с тобой в очереди — расслабленный, спокойный, время от времени бросает на тебя короткие взгляды и разговаривает так, будто последних двух дней вообще не было. Ты берёшь клубничное и лимонное. Ландо — шоколадное. «Скучно», — говоришь ты. «Это не скучно, малышка, это надёжно». «Ага. Как налоговая декларация». Он невольно смеётся. «Ты ужасна». «Я права». Обратно к вилле вы идёте уже небольшими группами. Макс отстаёт с кем-то из остальных. Кто-то заводит разговор о том, чтобы позже куда-нибудь выбраться. Асфальт под сандалиями всё ещё тёплый. Ты бросаешь взгляд на Ландо. В уголке его губ осталась полоска растаявшего шоколада. Ты останавливаешься. Он сразу это замечает. «Что?» Ты подходишь ближе. Он замирает. Не резко. Не так, чтобы кто-то ещё это заметил. Просто достаточно, чтобы ты это почувствовала — в воздухе между вами. Ты поднимаешь руку. «Стой спокойно». Его взгляд скользит по твоему лицу, затем к твоим пальцам. Ты большим пальцем стираешь шоколад с уголка его губ. Он не двигается. Даже не моргает. «Аккуратнее надо быть», — легко говоришь ты. А потом — потому что ты делаешь вид, что это невинно, и играешь до конца — ты проводишь большим пальцем по губам и облизываешь его. Это выглядит буднично. И именно это его ломает. Если бы ты сделала из этого сцену, он бы мог закатить глаза, назвать тебя драматичной, как-то отыграть это. Но ты не делаешь. Ты просто делаешь это, как будто тебе даже не приходит в голову, что ему может быть тяжело это пережить. Ландо останавливается прямо посреди дороги. Реально останавливается. Ты смотришь на него: «Что?» Он сглатывает. Один раз. Потом тихо произносит твоё имя — таким голосом, который звучит гораздо опаснее, чем имя вообще должно звучать. Ты расширяешь глаза: «Там был шоколад». «Это», — медленно говорит он, — «было совершенно лишним». Ты улыбаешься: «Пожалуйста». Он смотрит на тебя долгую секунду, челюсть напряжена так, что у тебя внутри всё теплеет. А потом — потому что он не может иначе — коротко, недоверчиво смеётся и бормочет: «Ты чёртов кошмар». Но когда он снова начинает идти, он идёт чуть быстрее, чем нужно. Как будто движение — это укрытие. Как будто он отчаянно пытается перестать думать о твоих губах.

***

Ситуация с ванной происходит на следующий день. Конечно же, происходит. Вилла слишком переполнена, люди повсюду, и уединение длится максимум минут шесть. Ты только что вернулась с моря и поднялась наверх принять душ перед тем, как все пойдут ужинать. В комнате тепло, всё затянуто паром, и ты стоишь под струями воды, когда дверь в ванную открывается. Ты поворачиваешь голову. Ландо замирает на пороге. Он явно зашёл на автопилоте — рука всё ещё на ручке двери, взгляд уже наполовину направлен к раковине — и тут его глаза натыкаются на тебя. И остаются. Это длится, может, секунду. Может, меньше. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы он увидел твоё тело сквозь стекло душа и пар. Достаточно, чтобы ты увидела, что происходит с его лицом. Сначала — шок. Потом — мгновенное, неконтролируемое желание под ним. А затем — осознание, что ты это тоже увидела. Ты не вскрикиваешь. Не прикрываешься. Не паникуешь. Ты просто стоишь там. Вода скользит по коже, волосы зачесаны назад, и ты смотришь на него, положив ладонь на плитку — как будто это приглашение, которое ты даже не пытаешься скрыть. Ландо краснеет до самого горла. Выглядит так, будто у него перехватило дыхание. На одну безумную секунду никто из вас не двигается. Потом его взгляд предаёт его — на мгновение скользит вниз. И когда он снова поднимает его, всё становится хуже. Темнее. Жёстче. Такой взгляд, от которого комната вдруг кажется намного меньше, чем есть на самом деле. Он захлопывает дверь так резко, что она ударяется о косяк. Из коридора слышится его тихое ругательство. Когда ты позже спускаешься вниз — уже одетая, сухая, с лёгким сиянием после душа — Ландо уже на террасе с пивом, к которому он даже не притронулся, и с таким выражением лица, будто ведёт личную войну сам с собой. Макс что-то ему говорит. Он отвечает с опозданием. Ты выходишь наружу. Ландо поднимает взгляд. И взгляд, который он бросает на тебя в этот раз, такой быстрый, такой острый, что, если бы ты ещё не знала, что с ним делаешь, — поняла бы сейчас. А потом он исчезает. «Ванная свободна», — сладко улыбаешься ты. «Я заметил», — отвечает он, голос напряжён. У него краснеют уши. Боже, почти жестоко, насколько это становится легко.

***

Четвёртой ночью все идут в один из тех пляжных баров, которые притворяются непринуждёнными, при этом беря за один коктейль столько, что можно профинансировать небольшую операцию. Там шумно, тесно и жарко, всё залито янтарным светом и плохой музыкой. Макс почти сразу исчезает где-то у террасы в компании людей, и ты остаёшься у бара ждать напитки, когда к тебе начинает приставать какой-то парень. Он не урод — было бы проще, если бы был. Он просто… неприятно самоуверенный. Слишком близко наклоняется, улыбается так, будто уже уверен, что получит любой ответ, который хочет. Ты уже почти придумываешь вежливый способ слинять, когда чья-то рука мягко ложится тебе на поясницу. Тебе даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Ландо встаёт рядом, будто всегда здесь и был. «Эй», — говорит он тебе, а не тому парню. — «Макс тебя искал». Это очевидная ложь. Макс в двадцати метрах, пьёт текилу и орёт на кого-то про футбол. Ты смотришь на Ландо, делая вид, что слегка удивлена. «Правда?» Его выражение лица не меняется. «Ага». Парень мнётся, оценивает ситуацию и с невнятным оправданием отступает. Как только он уходит, ты поворачиваешься к Ландо. «Ревнуешь?» Ландо коротко смеётся. «Не неси ерунды». «Мм». «Я серьёзно». «Я тоже». Бармен подаёт напитки. Ландо протягивает тебе твой, его пальцы задевают твои — и он не сразу отпускает. Ты это чувствуешь. Он тоже. «Я просто спас тебя от очень скучного разговора», — говорит он. «Я бы справилась». «Я знаю». Ты наклоняешь голову. «Тогда что это было?» Он смотрит на тебя. Не игриво. Не по-дружески. Не безопасно. Всего на секунду — чистая, тихая, раздражённая честность. Потом она исчезает. «У тебя отвратительный вкус», — бросает он и отворачивается, чтобы отнести напитки остальным. Ты остаёшься стоять, улыбаясь в свой стакан, потому что, честно говоря, он может называть это как угодно. Но он ревновал. И вы оба это знаете.

***

Ссора случается на пятый вечер. Конечно, случается. Всё к этому и шло всю неделю — взгляды, подколы, то, как Ландо каждый раз пытается запихнуть тебя обратно в прежнюю роль, стоит тебе стать слишком… очевидной. К этому моменту ты уже устала. Устала от этой границы. Устала от того, что он ведёт себя так, будто между вами проходит какой-то закон природы, хотя сам половину времени смотрит на тебя так, словно хочет его нарушить. Большинство уже разошлись спать. На террасе тихо — только море где-то вдалеке и редкий звон бутылок на низком столике. Ландо сидит там один, с бутылкой пива в руке, одной ногой упираясь в камень. Ты выходишь. Он сразу поднимает взгляд — настороженно, как теперь всегда рядом с тобой. «Не спится?» — спрашивает он. Ты облокачиваешься на стену рядом. «Нет». Пауза. Потом он, не глядя на тебя, говорит: «Ты всю неделю создаёшь проблемы». Ты улыбаешься. «Правда?» Он хмыкает. «Ты сама знаешь». «Я ничего не делала». Вот это заставляет его повернуться. И от его взгляда у тебя подскакивает пульс. «Ничего?» — тихо говорит он. «Ничего». «Хочешь, перечислю?» Ты широко распахиваешь глаза, невинно: «Пожалуйста». Ландо смотрит на тебя так, будто не может решить — засмеяться или сойти с ума. Проводит рукой по волосам. «Вот именно об этом я и говорю». Ты скрещиваешь руки. «О чём конкретно?» Он слишком резко ставит бутылку на стол. «Ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, что делаешь.» Это задевает. Потому что, да, возможно, понимаешь. Но он тоже понимает. И всё равно не говорит прямо. Поэтому ты давишь. «Может, не понимаю», — легко отвечаешь ты. — «Может, это ты себе напридумывал». Ландо коротко смеётся — резко, без веселья. «Конечно». Ты поворачиваешься к нему полностью. «Тогда скажи». Он замирает. «Что сказать?» «Сам знаешь».» На секунду кажется, что он скажет. Но нет — он снова уходит в старый сценарий. «Ты слишком молодая». Ты почти смеёшься ему в лицо. «Мне двадцать два». «Я знаю». «А тебе двадцать семь, не пятьдесят». «Д«ело не в этом». «Нет», — говоришь ты. — «Дело в Максе». Челюсть у него сжимается. Ты отталкиваешься от стены и делаешь шаг ближе. «Дело в том, что тебе проще прятаться за Макса, чем признать что-то настоящее». Он бросает предупреждающий взгляд. «Не надо». «Почему?» — спрашиваешь ты. — «Потому что это правда?» Он встаёт. И всё сразу меняется. Ландо выше тебя, и любой спор с ним может в один момент стать чем-то другим, если он это допустит. А сейчас в воздухе уже нет ничего лёгкого. Только напряжение. Тепло. Шум моря и ваше слишком ровное дыхание. «Ты его младшая сестра», — говорит он. Ты поднимаешь подбородок. «И?» «И это важно». «Только потому, что ты так решил». «Нет». — Его голос становится ниже. — «Потому что это плохая идея». Ты смеёшься — и на этот раз без всякой мягкости. «Да? Поэтому ты всю неделю на меня так смотришь?» Он замирает. Отлично. Ты подходишь ещё ближе, почти вплотную. «Что?» — тихо спрашиваешь ты. — «Боишься?» Его глаза сужаются. Но ты уже не останавливаешься — ты тоже злишься. На всю неделю, на эти шутки, на «малышка» каждый раз, когда он сдаёт назад. «Боишься что-то сделать? Боишься перестать притворяться, что не хочешь меня?» — твой голос становится тише, опаснее. — «Боишься взять себя в руки и наконец признать это?» После этих слов повисает абсолютная тишина. Ландо на секунду перестаёт дышать. А потом… всё в нём меняется. Мгновенно. Температура, взгляд, линия губ. Ты видела, каким он бывает — лёгким, смешливым, дразнящим. Видела, как он старается не смотреть. Но такого — нет. Он делает шаг вперёд так резко, что ты оказываешься прижатой к колонне, даже не успев понять, как отступила. Одна рука упирается рядом с твоей головой, другая сжимает твою талию — достаточно сильно, чтобы сбить дыхание. «Осторожнее», — говорит он. Голос низкий. Сдержанный. От этого только опаснее. Ты поднимаешь на него взгляд. Пульс гремит в ушах. Но упрямства тебе всё ещё хватает. «Почему?» Его взгляд скользит к твоим губам. Потом обратно. «Потому что», — говорит он, и его рука на твоей талии сжимается ещё раз, — «ты не можешь говорить такие вещи, а потом смотреть на меня так, будто не понимаешь, что будет дальше.» Тебя накрывает жаром. Он слишком близко. Каждое слово — прямо по коже. Тебе бы испугаться. Вместо этого всё внутри вспыхивает. «И что будет дальше?» — тихо спрашиваешь ты. На секунду тебе кажется, что он тебя поцелует. Реально кажется. Воздух натянут до предела. Он так близко. Его рука — слишком тёплая, слишком уверенная. Но потом ты видишь это — мелькание чего-то в его лице. Не отсутствие желания. Нет. С этим всё ясно. Это… сдержанность. Он закрывает глаза на мгновение. Открывает. И отступает. Просто так. И пустота на его месте ощущается мгновенно и почти унизительно. Ландо проводит рукой по волосам, челюсть напряжена до боли. «Ты ведёшь себя глупо», — говорит он. Слова бьют сильнее, чем должны. Ты медленно отстраняешься от колонны. «Понятн»о. «Не делай так больше». В груди всё сжимается. «Как?» «Будто это игра». Ты смотришь на него. Потому что это больно. Потому что это не игра. Потому что ты сейчас была честнее, чем он за всю неделю, а он всё равно отступает. Ты коротко смеёшься — без веры. «Ты правда думаешь, что я играю?» Он не отвечает. И это хуже всего. Он просто берёт своё пиво, смотрит куда угодно, только не на тебя, и говорит уже грубее: «Иди спать, малышка». Малышка. Снова. На этот раз — как пощёчина. Ты стоишь секунду, надеясь, что он остановит тебя, скажет что-то ещё, признает, что для него это тоже важно. Он молчит. Ты киваешь один раз. «Ладно. Спокойной ночи». И уходишь внутрь, прежде чем он увидит твоё лицо. Дверь закрывается. А на террасе Ландо остаётся стоять на месте, сжимая бутылку слишком крепко, с каменной челюстью — как будто единственное, что он ненавидит сильнее твоего ухода, это то, что он сам тебя отпустил.

***

Неделя после той сцены на террасе становится невыносимой. Ты не плачешь. Не хлопаешь дверями. Не швыряешь вещи, не требуешь объяснений и не даёшь Максу поводов что-то заподозрить. Ты просто делаешь то, чего ландо явно от тебя не ожидал. Ты останавливаешься. Перестаёшь задерживаться в комнате, когда он заходит. Перестаёшь опираться на его плечо, когда все толпятся на кухне. Перестаёшь первой задавать ему вопросы. Перестаёшь смеяться над каждой его глупой шуткой только потому, что это он. Ты не грубишь. И именно это бесит его сильнее всего. Ты идеально вежлива. Абсолютно нормальна. Ты разговариваешь с остальными. Плаваешь со всеми. Завтракаешь на террасе в солнечных очках, с мокрыми после бассейна волосами, спокойно отвечаешь Максу, когда он спрашивает, поедешь ли в город. Ты улыбаешься другим. Иногда даже Ландо. Просто… не так, как раньше. И он это чувствует сразу. Конечно чувствует. Уже в первый день он начинает за тобой наблюдать. Ко второму — пытается поймать тебя наедине. Ненавязчиво, чтобы никто не заметил. Маленькие, глупые попытки. Задерживается, когда ты идёшь за напитком. Садится рядом, когда вокруг полно свободных мест. Легко касается твоего запястья на кухне и тихо зовёт по имени тем самым низким голосом, которым он пользуется только когда это действительно важно. Ты каждый раз ускользаешь. На третий день он пытается извиниться. Ну, почти. Ты стоишь у холодильника, тянешься за бутылкой воды, когда он появляется рядом и, не глядя прямо на тебя, говорит: «Ты же понимаешь, я не это имел в виду». Ты закрываешь холодильник бедром. «Что именно?» Он всё-таки смотрит на тебя, челюсть напряжена. «То, на террасе». Ты откручиваешь крышку. «Всё нормально». И это явно не тот ответ, который ему нужен. Потому что Ландо терпеть не может, когда ты говоришь «всё нормально» таким ровным голосом, который означает ровно противоположное. «Это не нормально». Ты пожимаешь плечами. «Тогда, может, стоило подумать об этом до того, как ты отправил меня спать, как будто мне двенадцать». Его лицо меняется. Ты уходишь, не давая ему ответить. После этого он становится беспокойным — так, как никто бы не заметил, если бы не знал его так хорошо, как знаешь ты. Громче с остальными. Тише рядом с тобой. Более саркастичный. Менее собранный. Иногда ты ловишь его взгляд — тот же напряжённый, почти злой жар, что был на террасе, — но через секунду он всё портит, шутит или снова говорит «малышка», будто это слово может его спасти. Не может. И к шестому вечеру, когда один парень с вечеринки в городе — тёмные волосы, красивый, очевидно итальянец — спрашивает, не хочешь ли встретиться на следующий день, ты говоришь «да» просто потому, что можешь. Его зовут Маттео. Он целует тебе руку, как будто сбежал из дешёвого романтического фильма, говорит «bella» с таким обаянием, что Макс смеётся… и с такой уверенностью, что Ландо замолкает на середине глотка пива. Ты делаешь вид, что не замечаешь. Это легко. Потому что если Ландо мог целую неделю притворяться, что всё это ничего не значит — значит, и ты тоже можешь.

***

К седьмому вечеру ты у себя в комнате, собираешься. Вилла тёплая и шумная — тот самый мягкий предвыходной хаос: где-то внизу играет музыка, звенят бокалы, кто-то в коридоре орёт, что ему срочно нужен зарядник. Дверь в спальню приоткрыта. Зеркало над комодом ловит последние золотые лучи заката. Ты красишь губы, когда слышится стук. Даже не стук — два резких удара, и дверь открывается, не дожидаясь ответа. Ландо Норрис. Конечно. Он заходит внутрь и закрывает дверь сильнее, чем нужно. Ты встречаешься с его взглядом в зеркале на секунду — и снова возвращаешься к помаде, будто его присутствие вообще ничего не значит. «Что?» Он не отвечает сразу. А когда отвечает, его голос слишком контролируемый. «Нам нужно поговорить». Ты медленно закрываешь помаду. «Правда?» «Да». Ты поворачиваешься, прислоняясь к комоду, закидываешь одну ногу на другую. Он всё ещё у двери. Босой, в футболке, сверху льняная рубашка нараспашку, волосы ещё влажные после душа. Выглядит раздражающе хорошо. И ещё — так, будто одно неверное слово, и он что-нибудь сломает. Ты слегка улыбаешься. «У тебя была целая неделя». «Это нечестно». Ты тихо смеёшься. «Серьёзно? А на террасе было честно?» Его челюсть сжимается. «Я сказал, что мне жаль». «Нет», — отвечаешь ты. — «Ты что-то вроде этого пробормотал на кухне, глядя в холодильник». Он выдыхает через нос, уже раздражённый. «Ладно. Хорошо. Мне жаль». Эти слова должны были бы принести удовлетворение. Не приносят. Может, потому что он говорит их так, будто их из него вытянули силой. Может, потому что уже поздно. Может, потому что тебе всё ещё больно, и ты хочешь, чтобы он хоть немного это почувствовал. Поэтому ты просто смотришь на него и говоришь: «Ладно». И это задевает его сильнее, чем если бы ты устроила скандал. Он делает шаг вперёд. «И всё?» «А ты чего хочешь, Ландо?» «Хочу, чтобы ты прекратила это». Ты наклоняешь голову. «Что именно?» «Делать вид, будто меня не существует». Ты почти смеёшься. Но вместо этого спокойно говоришь: «Я не делаю вид». Что-то мелькает в его лице. Быстрое, резкое, настоящее. Ты отталкиваешься от комода и проходишь мимо него к кровати, где лежит открытая сумка — наполовину заполненная блеском для губ, телефоном и маленьким флаконом духов. Он тут же поворачивается. «И это всё?» Ты берёшь духи. «Что именно?» «Ты просто…» — он резко машет рукой. — «Игнорируешь меня неделю, а теперь идёшь с ним?» Ты брызгаешь духи на запястья. Спокойно. Медленно. «С Маттео?» Его губы сжимаются на имени. «Понятно», — говоришь ты. — «Значит, дело в Маттео». «Дело не в нём». «Правда?» — ты растираешь запястья. — «А звучит так, будто очень даже в нём». Ландо делает ещё шаг в комнату. «Ты видела его один раз». «Вообще-то два». Его глаза сужаются. Ты улыбаешься — сладко, невинно. И прекрасно знаешь это выражение его лица. Он пытается не показать слишком много… и не справляется. «Он ведёт тебя на свидание», — говорит Ландо. «Да». «Ты его не знаешь». «Я знаю достаточно». «Я знаю, что он льёт на себя слишком много одеколона и произносит твоё имя так, будто пытается его продать». Вот тут ты уже по-настоящему смеёшься. «Вот он». «В смысле?» «В том смысле», — ты поворачиваешься к нему полностью, — «что ты звучишь честно только когда ревнуешь». «Я не ревную». «Нет?» — ты приподнимаешь бровь. — «Тогда что ты делаешь в моей комнате?» Он открывает рот. Закрывает. Именно. Ты берёшь серёжку с комода и надеваешь её, не отводя от него взгляда. «Я просто подумала», — говоришь ты легко, — «что после такой недели мне будет приятно провести время с настоящим мужчиной». Вот это его цепляет по-настоящему. Комната будто замирает. Голос Ландо становится ниже. «С настоящим мужчиной». Ты киваешь. «Ну знаешь. Тем, кто не проводит неделю, смотря на меня так, будто хочет, а потом разговаривает со мной как с ребёнком». Он делает ещё шаг. И на этот раз ты чувствуешь это где-то глубоко внутри. «Тем, кто не называет меня малышкой каждые пять минут, потому что боится сказать, что на самом деле имеет в виду». «Осторожнее», — говорит он. Ты почти улыбаешься. Вот оно. Тот самый тон. Низкий, сдержанный, немного опасный. Как на террасе. Только сегодня под ним больше жара. Меньше контроля. Меньше терпения. Тебе бы остановиться. Вместо этого ты тоже делаешь шаг ближе. «Что?» — тихо спрашиваешь ты. — «Тебя это задевает?» Его взгляд скользит к твоим губам. Потом ниже — на платье. Ничего откровенного. Просто достаточно. Тонкие бретели, открытые ноги, немного золота на шее. Ты не ожидала, что тебе настолько понравится, как он на это смотрит. «Тебе не нужен он», — говорит Ландо. Ты смеёшься. «И чья это вина?» Он замирает. Ты понимаешь, что можно остановиться. Но не останавливаешься. «У тебя был шанс, Ландо». Это бьёт. Видно по тому, как меняются его плечи. И ты продолжаешь, потому что теперь ты тоже злишься. На эту неделю, на террасу, на каждый момент, когда он смотрел на тебя как на проблему, а потом прятался за Макса, возраст и выдуманные правила — потому что хотеть тебя пугало его сильнее, чем потерять. «Ты не имеешь права так себя вести сейчас», — говоришь ты. — «Не после всего, что сказал». «Я не говорил, что не хочу тебя». «Нет», — резко отвечаешь ты. — «Ты просто вёл себя так, будто прикоснуться ко мне — это предать лучшего друга и откатить меня на пять лет назад». Его челюсть напрягается. «Это нечестно». Ты смеёшься один раз — резко, без тени веселья. «Нет? Тогда что? То, как ты всю неделю сводишь меня с ума, пока я стою и позволяю тебе называть меня «малышкой», будто я не понимаю, почему ты это делаешь?» Его дыхание меняется. Ты замечаешь это первым. Потом — как напрягаются его руки по бокам. И затем — как он смотрит на тебя. Без притворства. Без этой вежливости «друга моего брата», без глупых шуток и выдуманных правил. Только желание. Прямое, открытое и злое на самого себя. От этого у тебя учащается пульс. Но ты всё равно выдерживаешь его взгляд и говоришь то, что окончательно ломает его. «Может, я просто устала ждать, пока ты наконец повзрослеешь». Ландо замирает. Не так, как раньше — когда он тянул время шутками. Что-то в нём натягивается. Сосредотачивается. Становится опасным. А потом он движется. Быстро — настолько, что ты не успеваешь отступить, и спиной ударяешься о комод. Одна его рука ложится рядом с твоим бедром, другая хватает тебя за талию так, что у тебя перехватывает дыхание. «Повтори,» — говорит он. Голос низкий. Ровный. Контролируемый — и от этого гораздо опаснее крика. Сердце у тебя колотится. Стоило бы остановиться. Но ты не можешь. Поднимаешь подбородок и тихо повторяешь: «Что? Что тебе пора повзрослеть?» Его хватка на твоей талии сжимается сильнее. «Хочешь настоящего мужчину?» — спрашивает он. Тепло вспыхивает где-то внизу живота. Ты сглатываешь, но молчишь. Ландо делает шаг ближе, его бедро оказывается между твоими, и внезапно уже невозможно притворяться, что ты не понимаешь, что делала с ним всю неделю. «Хорошо», — говорит он. — Тогда скажи, что, по-твоему, он сможет тебе дать, а я нет?» У тебя сбивается дыхание. Ты пытаешься отшутиться, сказать что-то лёгкое, но выходит только: «Хотя бы перестал бы болтать и сделал что-нибудь полезное». Он коротко, мрачно усмехается. Затем его рука скользит с твоей талии к твоему подбородку, пальцы сжимают его ровно настолько, чтобы ты смотрела на него. «Вот она», — бормочет он. — «Этот твой смелый ротик всю неделю разошёлся». От его взгляда тебя буквально прошибает жаром. «Если я тебя поцелую», — тихо говорит он, — «ты не будешь потом делать вид, что удивлена после всего, что устроила». Ты собираешься ответить. Сказать что-то резкое. Умное. Но выходит совсем другое: «Тогда поцелуй меня». И это всё. Его губы тут же на твоих. Без колебаний, без осторожности, без намёка на мягкость. Жёстко, горячо, сразу — как будто вся эта неделя наконец прорвалась. Ты издаёшь тихий звук прямо ему в губы, не успев сдержаться, и он реагирует мгновенно: рука с твоего подбородка уходит к затылку, а та, что на талии, прижимает тебя вплотную к себе. Ты отвечаешь так же резко, но он почти сразу перехватывает контроль. Всегда так. Всегда берёт всё в свои руки, стоит только дать ему шанс. Он целует так, будто ему надоело ждать. Будто надоело притворяться. Твои пальцы цепляются за его футболку, потом скользят в волосы, и как только ты тянешь их, он тихо ругается тебе в губы. «Чёрт», — выдыхает он. Ты уже задыхаешься. «Настолько плохо?» Его губы снова касаются твоих — почти как улыбка, но в этом нет ничего игривого. «Ты вообще понимаешь, какой была всю эту неделю?» — говорит он хрипло. И снова целует тебя, не давая ответить. Становится жарче слишком быстро. Его бедро остаётся между твоими, и когда ты невольно двигаешься навстречу, из тебя вырывается сбитый звук. Он на секунду замирает — не отстраняясь, просто чтобы посмотреть на тебя. И его выражение меняется. Хуже. Увереннее. «Что?» — тихо спрашивает он. — «Уже молчишь?» Твои щёки горят. Ты открываешь рот, но слов нет. Уголок его губ приподнимается. «Так я и думал». Он снова целует тебя — глубже. Рука на талии расправляется шире, удерживая тебя, пока его бедро давит сильнее, намеренно. От этого у тебя почти перехватывает дыхание. Ты снова издаёшь тихий звук, и он даже усмехается прямо в поцелуе. «Вот она», — повторяет он. — «Куда делся весь этот характер?» Ты хочешь ответить. Правда хочешь. Но его губы уже у уголка твоего рта, потом на челюсти, и жар между ногами мешает вообще вспомнить, как говорить. «Ландо—» «Нет», — говорит он тихо, совсем близко. — «Пять минут назад ты была очень смелой». То, как он это произносит, пробивает тебя насквозь. Ты сильнее сжимаешь его футболку, и это, кажется, только подзадоривает его. «Хотела, чтобы я перестал быть хорошим?» — спрашивает он, задевая губами твои. — «Хотела, чтобы я что-то сделал?» Ты откидываешь голову назад, упираясь в комод. Его рука скользит с талии на твоё бедро — не скрываясь, не случайно, пальцы уверенно ложатся там. У тебя вырывается тихий, беспомощный стон от этого прикосновения, и Ландо на мгновение замирает. Потом его взгляд цепляется за твой. «Ещё раз», — тихо говорит он. Тебя бросает в жар. «Что?» Его большой палец едва заметно сжимается на твоём бедре. «Ты слышала». В его голосе столько приказа, что у тебя переворачивается всё внутри. Ты почти не замечаешь, как снова двигаешься о его бедро, пока из тебя не вырывается ещё один прерывистый звук — и на этот раз реагирует уже всё его тело. «Чёрт…» — выдыхает он, на секунду закрывая глаза, будто этого почти хватило, чтобы его добить. Потом он снова смотрит на тебя, и выражение его лица — чистое доминирование. «Вот так лучше». Теперь ты держишься за его плечи просто чтобы не потерять равновесие. Он это тоже замечает. «Уже не можешь говорить?» — мягко спрашивает он. — «Слишком занята?» Ты пытаешься злобно на него посмотреть, но выходит слабо — и он это знает. Он прекрасно понимает, что с тобой делает, и это осознание почти сильнее, чем само прикосновение. «Ты сводила меня с ума всю неделю», — говорит он, целуя тебя — «сначала медленно, потом жёстче. — «Ходила в этом бикини. Лизала палец у меня на глазах. Стояла в душе и смотрела на меня так, будто хотела, чтобы я что-то с этим сделал». У тебя снова сбивается дыхание. Он наклоняется, его губы почти касаются твоего уха, рука всё так же крепко держит твоё бедро. «А теперь?» — тихо говорит он. — «Теперь ты и предложения связать не можешь». Из тебя вырывается тихий звук — наполовину протест, наполовину что-то другое — и он тихо, довольно смеётся. «Вот именно», — шепчет он. Он снова целует тебя, и на этот раз уже нет места притворству. Теперь ты сама таешь под ним, одной рукой зарываясь в его волосы, другой сжимая ткань его футболки, а Ландо держит тебя так, будто уже знает — ты никуда от него сегодня не денешься. Он разворачивает тебя так, что край комода упирается в заднюю часть твоих бёдер, и одним плавным движением поднимает тебя на него, сразу же вставая между твоих коленей, будто ему нужно быть ближе, чем вообще возможно. Новый угол всё только усугубляет. Он везде. Слишком близко. У тебя вырывается тихий стон, и в глазах Ландо вспыхивает что-то острое. «Красивый звук», — говорит он. Ты всхлипываешь, наполовину от смущения, наполовину потому, что его слова теперь тоже действуют на тебя. Его рука скользит по твоему боку, вниз, снова на талию — удерживая, направляя, не давая тебе двигаться так, как он не хочет. «Посмотри на себя», — бормочет он, и от жара в его голосе всё внутри сжимается. — «Всю неделю меня дразнила, а теперь даже нормально огрызнуться не можешь». Ты едва качаешь головой, сама не понимая, что именно имеешь в виду. Ландо только улыбается. Не мягко. Не мило. Чуть жестоко — и от этого ещё горячее. «Так и думал». Он снова целует тебя, и ты уже слишком потеряна, чтобы делать что-то кроме как держаться за него. Каждый раз, когда его бедро давит между твоих ног, каждый раз, когда его губы вытягивают из тебя очередной звук, каждый раз, когда он говорит что-то низко и дразняще, глядя так, будто точно знает, насколько ты возбуждена — ты теряешь ещё один кусочек спора. Когда он наконец отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на тебя, твоя помада размазана, дыхание сбито, а пальцы всё ещё в его волосах. Ландо выглядит почти самодовольным. «И где вся эта твоя «взрослая» бравада?» — спрашивает он. Ты смотришь на него. Он ждёт. «Заткнись», — выдыхаешь ты. Он смеётся — сбито, довольно. «Вот она». Он снова целует тебя, не давая прийти в себя, одна рука ложится на затылок, другая всё так же удерживает твоё бедро, и всё, что должен был значить сегодня Маттео, исчезает настолько полностью, что даже смешно. Ты пытаешься не отставать, соответствовать его темпу, но он делает это невозможным. Его бедро — постоянное, идеальное давление между твоих ног, и каждый раз, когда ты двигаешься, ища больше, из тебя вырывается сорванный звук. Это только подстёгивает его — делает грубее, собственнически. Он отстраняется ровно настолько, чтобы говорить, его губы касаются твоих при каждом слове. «Вот так», — шепчет он, голос низкий, хриплый, проходящий через тебя насквозь. — «Уже издаёшь такие красивые звуки, да?» Ты краснеешь, но остановиться не можешь. Твоё тело само выгибается к нему, умоляя о большем без единого слова. «Посмотри на себя», — говорит он, проводя большим пальцем по твоей нижней губе, припухшей и влажной. — «Такая, блять, отчаянная». Ты не успеваешь ничего ответить — он плюёт прямо тебе в рот. Шок мгновенный. Грязно. Унизительно. И настолько горячо, что у тебя на секунду темнеет в глазах. Ты резко вдыхаешь и машинально сглатываешь, и от этого по телу проходит волна стыда и жара. Ландо наблюдает за тобой, взгляд тёмный, пристальный, на губах медленно появляется довольная ухмылка. «Да», — тихо говорит он. — «Моя хорошая девочка». Похвала, смешанная с унижением, добивает окончательно. Всё сопротивление исчезает. Ты мягкая в его руках, готовая сделать всё, что он захочет. «Была такой занозой всю неделю», — продолжает он, голос становится ещё ниже, когда он наклоняется ближе, его губы почти касаются твоего уха. — «Ходила так, будто тебе всё можно. Дразнила меня, думая, что я не замечу». Его зубы цепляют мочку твоего уха, и по тебе проходит дрожь. «Думала, я ничего не сделаю? Думала, не нагну тебя и не выбью из тебя всю эту дерзость?» Ты можешь только тихо всхлипнуть, впиваясь пальцами в его плечи. Он отстраняется, скользит взглядом по твоему разбитому виду. «На кровать», — приказывает он. — «Сейчас». Он даже не ждёт. Хватает тебя за бёдра, легко поднимая с комода. Ты обвиваешь ногами его талию почти автоматически, пока он несёт тебя к кровати и опускает на мягкий матрас. Сразу же нависает сверху, коленями раздвигая твои ноги. Его губы снова находят твои — и этот поцелуй уже другой. Медленнее. Глубже. Он не спешит теперь. Наслаждается. Его руки скользят под твою кофту, тёплые ладони ложатся на живот, поднимаются выше, сжимают грудь через лифчик. Ты выгибаешься ему навстречу — молчаливое «ещё». Он отрывается, садится чуть выше, глядя на тебя сверху. Взгляд тяжёлый. Собственнический. «Снимай», — говорит он, потянув за край твоего топа. Ты приподнимаешься, торопливо стягиваешь его через голову и отбрасываешь в сторону. Следом — лифчик, щёлчок которого звучит слишком громко в тишине комнаты. Взгляд Ландо темнеет. Он облизывает нижнюю губу. «Идеально», — бормочет он. Его большой палец касается твоего соска и ты резко вдыхаешь. — «Такая чувствительная». Он наклоняется и захватывает другой сосок губами, сильно втягивая. Ты вскрикиваешь, впиваясь пальцами в его волосы, удерживая его. Он не спешит, уделяет внимание, пока ты не начинаешь извиваться под ним, отчаянно нуждаясь в большем. Затем он отстраняется, его руки тянутся к пуговице твоих шорт. Он быстро с ними справляется, цепляет пальцами резинку твоих трусиков и стягивает всё вниз по твоим ногам, пока ты полностью не оказываешься обнажённой под ним. Он на секунду встаёт, его взгляд буквально пожирает тебя, прежде чем он начинает раздеваться сам. Сначала он снимает футболку, открывая рельефную грудь и живот. Затем шорты, оставляя себя только в боксёрах. Чёткая линия его члена отчётливо видна сквозь ткань, и это зрелище вызывает в тебе новую волну возбуждения. Он снова опускается на кровать, нависая над тобой, упираясь руками по обе стороны от твоей головы. «Последний шанс передумать», — говорит он тихо и серьёзно. — «Как только я начну, я не остановлюсь». Ты тянешься к нему, обвиваешь руками его шею и притягиваешь к себе в жёстком, требовательном поцелуе. «Не останавливайся», — шепчешь ему в губы. Он стонет, звук вибрирует в его груди. «На это я и надеялся». Поцелуй обрывается, и Ландо не даёт тебе даже вдохнуть. Он откидывается назад, устраиваясь у изголовья, подушки сбиваются за его спиной. Он выглядит как король, лениво и уверенно, с напряжённой силой в каждом движении. Его рука, только что запутавшаяся в твоих волосах, теперь лежит на его бедре — молчаливое, совершенно ясное приглашение. Твой взгляд скользит по его телу вниз, по напряжённому животу к выпуклости под тканью боксёров. Мысль возникает мгновенно, почти инстинктивно: ты хочешь довести его до предела. Хочешь быть той, кто сломает его контроль. «Иди сюда», — говорит он, его голос звучит как приказ. Ты ползёшь по кровати, мягкие простыни под коленями, пока не оказываешься между его разведённых ног. Поза ощущается одновременно подчинённой и сильной — и до безумия правильной. Ты поднимаешь взгляд на него из-под ресниц, и то, как он смотрит в ответ, — чистое, ничем не прикрытое желание. «Посмотри на себя», — бормочет он, беря тебя за подбородок, большим пальцем проводя по щеке. — «Такая послушная теперь. Где это было раньше, а?» Ты не отвечаешь словами. Вместо этого наклоняешься и оставляешь мягкий, приоткрытый поцелуй на его члене через ткань боксёров. Его резкий вдох — лучшая награда. Ты делаешь это снова, чуть ниже, проводишь языком по ткани. Он горячий, твёрдый, и ты чувствуешь лёгкую влажность, проступающую сквозь хлопок. «Чёрт», — выдыхает он, кладя руку на затылок. Не давит — просто держит. Вес. Контроль. Обещание. — «Ты меня убьёшь». Ты улыбаешься, цепляясь пальцами за резинку его боксёров. Он приподнимает бёдра, помогая тебе стянуть их вниз, освобождая член. Он выпрямляется, тяжёлый и горячий, слегка изогнутый к животу. Головка тёмно-красная, уже влажная. «Давай», — говорит он хрипло. — «Покажи, насколько ты можешь быть хорошей». Тебе не нужно больше слов. Ты обхватываешь его у основания рукой — он плотный, горячий, твои пальцы едва сходятся. Медленно проводишь вверх-вниз, и его бёдра дёргаются. «Не дразни», — предупреждает он. Ты и не собиралась. Опускаешь голову и берёшь его в рот, ощущая вкус — солоноватый, чистый, только его. Сначала медленно, только головку, проводя языком по краю, касаясь чувствительного места. Его рука в твоих волосах сжимается крепче. «Боже…» — стонет он, запрокидывая голову. — «Этот рот… знал, что он хорош не только для того, чтобы спорить со мной». Ты берёшь глубже, расслабляя горло, насколько можешь. Он большой, приходится дышать через нос, но это ощущение — наполненности, близости — сводит с ума. Ты медленно отстраняешься, губы плотно обхватывают его, затем снова опускаешься, чуть быстрее. Ты находишь ритм — влажное, скользкое движение вверх-вниз. Рука помогает там, где ты не достаёшь, двигаясь в такт. Комната наполняется звуками — влажными, глухими, твоими приглушёнными стонами и его рваным дыханием. «Да…» — выдыхает он, глядя на тебя. Его взгляд тёмный, прикован к тому, как ты берёшь его в рот. — «Вот так. Чёрт, ты так красиво выглядишь с моим членом во рту». Его слова отдаются жаром внизу живота. Ты стонешь вокруг него, и вибрация заставляет его выругаться. Ты хочешь быть для него идеальной. Лучшей. Его пальцы в твоих волосах сжимаются сильнее, он начинает направлять тебя, задавая более быстрый, требовательный темп. Он не заставляет — но берёт контроль, использует тебя для собственного удовольствия. И от одной этой мысли у тебя кружится голова. Ты поддаёшься, позволяешь ему вести, опускаешь руку на его бедро, чтобы удержаться. «Тебе это нравится, да?» — хрипло выдыхает он, его бёдра начинают двигаться навстречу твоим движениям. — «Нравится, когда я беру контроль. Когда трахаю этот красивый рот». Ты можешь только стонать в ответ, глаза слегка слезятся, когда он упирается глубже. Ты смотришь на него снизу вверх — сжатая челюсть, взгляд, полный первобытного голода — и это, наверное, самое возбуждающее, что ты когда-либо видела. «Хорошая девочка», — выдыхает он, и эти слова добивают тебя. — «Так хорошо принимаешь. Моя, блядь, хорошая девочка». Он резко вытягивает тебя с себя, и ты хватаешь воздух. Тонкая нить слюны тянется от твоих губ к его члену. Он смотрит на это, затем на твой опухший, сбитый рот, и в его лице мелькает тёмное, собственническое удовлетворение. «Открой рот», — приказывает он. Ты подчиняешься, и он снова сплёвывает тебе в рот. Теперь ты готова — и стонешь, глотая, ощущая, насколько это интимно, грязно и безумно возбуждающе. «Чёрт…» — стонет он, явно теряя контроль. — «Ты идеальная». Он снова притягивает тебя к себе, и теперь никакой мягкости не остаётся. Движения резкие, бёдра толкаются вверх, направляя тебя. Он уже откровенно трахает твой рот, гонясь за разрядкой, а ты можешь только держаться и принимать всё. Звуки становятся более влажными, грязными, отчаянными. «Сейчас кончу», — предупреждает он, голос напряжённый. — «Кончу тебе в горло. Примешь всё? Будешь хорошей девочкой и проглотишь?» Ты мычишь в знак согласия, и эта вибрация доводит его до края. С глухим стоном его бёдра дёргаются, и ты чувствуешь, как он кончает тебе в рот. Первые горячие толчки попадают глубоко в горло, и ты рефлекторно глотаешь. Он продолжает, заполняя твой рот своим вкусом, а ты принимаешь всё, помогая губами и языком, пока он полностью не выдыхается. Он откидывается на изголовье, тяжело дыша. Ты аккуратно отпускаешь его, облизываешь губы и поднимаешься выше, прижимаясь к нему. Он сразу обнимает тебя, притягивая ближе. Несколько секунд слышно только его сбитое дыхание. Он мягко целует тебя в макушку — жест, настолько не сочетающийся с тем, что было минуту назад, что у тебя щемит сердце. «Чёрт…» — бормочет он в твои волосы. — «Ты правда идеальная». Прижавшись к нему, ты всё ещё чувствуешь его вкус на языке, всё ещё ощущаешь фантомное присутствие во рту. Но проблема не в этом. Между ног пульсирует настойчивая, болезненная потребность. Глубокое, тянущее желание, которое только усилилось, а не исчезло. Ты чувствуешь, насколько мокрая, как жар разливается по внутренней стороне бёдер. Каждое движение по простыням — сладкая пытка. Дыхание Ландо постепенно выравнивается. Он лениво целует тебя в волосы, проводит рукой по твоей руке — слишком нежно для того, что только что произошло. «Ты в порядке?» — тихо спрашивает он. Ты только киваешь. Голос подводит. Он чувствует напряжение в тебе — то, как ты буквально дрожишь от не удовлетворённости. Он приподнимается на локте и смотрит на тебя. Медленная, понимающая ухмылка расползается по его лицу. Взгляд снова становится острым. «О-о…» — тянет он. — «Понятно». Ты краснеешь. «Что понятно?» «Это», — говорит он, его рука скользит вниз по твоему боку, к бедру. Пальцы едва касаются внутренней стороны, и ты вздрагиваешь, тихо выдыхая. Он даже не трогает там, где нужно, а ты уже разваливаешься. — «Такая дерзкая была… а теперь смотри на себя. Не можешь даже спокойно лежать». Он прав. И это унизительно — и от этого ещё сильнее заводит. Ты пытаешься сжать ноги, скрыться, но он уже там, его рука между ними. «Не-не», — тихо цокает он. — «Даже не думай прятаться». Его пальцы наконец поднимаются выше, проходятся по твоей влажности — и от этого ты выгибаешься с резким всхлипом. Он едва касается, но это как разряд. «Чёрт…» — выдыхает он, чувствуя, насколько ты мокрая. Он проводит пальцем у входа и вдруг убирает руку. Ты почти всхлипываешь от потери. Он поднимает пальцы между вами, показывая. — «Посмотри, что ты наделала. И всё это только потому, что сосала мне? Ты правда такая нуждающаяся, да?» Это должно унижать. Но только усиливает желание. «Ландо, пожалуйста…» — шепчешь ты. «Пожалуйста что?» — его голос снова становится низким, давящим. Он наслаждается этим. Наслаждается тем, как ты извиваешься. — «Скажи словами. Раньше у тебя отлично получалось». «Потрогай меня… пожалуйста», — выдыхаешь ты, двигая бёдрами навстречу. «Я и так трогаю», — он усмехается и нарочно медленно проводит пальцем снова, избегая клитора. — «Конкретнее». Ты готова закричать. «Заставь меня кончить… пожалуйста», — наконец выдавливаешь ты. Он тихо смеётся. «О, заставлю. Но не сейчас. Я ещё не наигрался». И вдруг он переворачивает тебя. Ты падаешь лицом в матрас, не успев ничего понять. Его руки уже на твоих бёдрах, поднимают их. «На колени», — приказывает он. — «Подними зад. Хочу посмотреть». Ты, горя от стыда, подчиняешься. Встаёшь на колени, опираясь на руки. Чувствуешь себя полностью открытой, уязвимой — и невероятно возбуждённой. Его взгляд буквально прожигает спину. «Вот это да…» — тихо говорит он, подходя ближе. — «Чёртовски красиво». — Его ладонь ложится на твою задницу, большой палец проводит по изгибу. — «И полностью готова для меня». Ты дрожишь от предвкушения, ожидая, что он наконец, наконец даст тебе то, что тебе нужно. Но вместо этого ты чувствуешь, как матрас прогибается под его движением, и через мгновение его дыхание становится тёплым у самого твоего сокровенного места. Первое прикосновение его языка — шок. Широкий, медленный проход от клитора ниже, и это настолько хорошо, что у тебя подкашиваются руки. Ты едва удерживаешься, опираясь на предплечья. Он повторяет это снова, медленнее, смакуя вкус тебя. «Ландо», — выдыхаешь ты, сжимая простыни. Он глухо мычит, и вибрация проходит через всё твоё тело. «Такая сладкая», — бормочет он, голос приглушён твоей кожей. — «Я бы мог есть эту киску всю ночь». И он действительно делает это. По-другому не назвать. Он не осторожен. Не исследует. Он поглощает. Его язык везде — скользит по клитору, проникает внутрь, собирает твою влагу. Он вылизывает тебя с одержимой, грязной интенсивностью, от которой у тебя темнеет в глазах. Ты уже не сдерживаешься — стоны вырываются сами собой. Ты настолько теряешься в ощущениях, что совершенно не готова к тому моменту, когда его язык опускается ниже, касаясь тугого кольца сзади. Всё твоё тело напрягается. Никто никогда не делал с тобой этого раньше. Шок мгновенно сменяется вспышкой чистого, неразбавленного удовольствия, от которого ты тихо стонешь. Он усмехается — низко, грязно. «Тебе нравится, да?» — шепчет он и делает это снова, на этот раз надавливая кончиком языка. Он лижет тебя там с тем же вниманием, что и клитор, и двойная стимуляция становится невыносимо сильной. Ты сама подаёшься назад, бесстыдно двигаясь навстречу его лицу. Твои стоны становятся громче, выше, отчаяннее, пока он подводит тебя всё ближе к краю. Напряжение нарастает в животе, закручивается всё сильнее. И вдруг он отстраняется. «Нет!» — вырывается у тебя, почти болезненно. «Тшш», — его голос звучит предупреждающе. Резкий шлепок по ягодице заставляет тебя вскрикнуть. — «Что я говорил про тишину?» Ты тяжело дышишь. «Но—» «Твой брат прямо в коридоре», — продолжает он мягко, проводя рукой по месту удара. — «Ты правда хочешь, чтобы он услышал, какая ты грязная девочка? Как ты стонешь, пока я вылизываю эту красивую киску? Как ты всхлипываешь, пока я лижу твой узкий зад?» Его слова грязные, унизительные — и от этого ты становишься ещё влажнее. Мысль о том, что вас могут услышать, пугает и возбуждает одновременно. «Будь для меня хорошей девочкой», — шепчет он, губами касаясь тебя. — «Тихо — и я дам тебе кончить. Сможешь? Сможешь быть моей хорошей девочкой?» Ты судорожно киваешь, закусывая губу до крови. «Хорошо», — говорит он и снова возвращается к тебе. Теперь всё ещё сильнее. Он сосредотачивается на клиторе, втягивая его в рот, одновременно вводя в тебя два пальца, изгибая их именно так, как нужно. Ты почти теряешь сознание от ощущений. Его большой палец давит сзади, добавляя ещё одно давление. Это слишком. Это идеально. Оргазм поднимается мощнее, чем когда-либо. Ты пытаешься быть тихой, но это невозможно — звуки всё равно прорываются сквозь тебя, приглушённые подушкой. «Кончи для меня», — приказывает он. — «Дай мне это почувствовать. Кончи мне на лицо, красивая, грязная девочка». И ты срываешься. Оргазм накрывает тебя как волна — ослепляюще, оглушающе. Ты кричишь в подушку, тело содрогается, сжимаясь вокруг его пальцев, пока волны удовольствия прокатываются одна за другой. Он не останавливается, вытягивает это из тебя до конца, пока ты не превращаешься в полностью обмякшую, дрожащую. Только тогда он отстраняется, мягко целуя тебя перед тем как лечь рядом и притянуть к себе. Ты дрожишь в его объятиях, тело всё ещё отзывается остатками оргазма, а его сердце бьётся быстро у твоей спины. «Я же говорил, что заставлю тебя быть тихой», — довольно шепчет он тебе на ухо. Ты полностью обмякла в его руках, всё ещё дрожишь, чувствуя липкие следы своего оргазма на бёдрах — доказательство того, насколько сильно он тебя только что разрушил. Но это не конец. Это только начало. Тянущее, пустое ощущение внутри требует продолжения. Тебе нужно, чтобы он был внутри тебя. Сейчас. Ты поворачиваешься к нему. Его глаза тёмные, довольные, с этим самодовольным мужским выражением. Он выглядит так, будто только что завоевал королевство. И в каком-то смысле — завоевал тебя. Ты приподнимаешься, нависая над ним, волосы падают вам на лица. «Ландо…» — шепчешь ты, голос всё ещё хриплый, сбитый. «Мм?» — откликается он, лениво проводя ладонью по твоей спине, рисуя круги. «Пожалуйста», — просишь ты, уже не заботясь о том, как отчаянно это звучит. — «Пожалуйста, трахни меня». Медленная, опасная улыбка расползается по его лицу. «Пожалуйста что?» — тянет он, голос низкий, глухой. — «Разве я уже не дал тебе то, что ты хотела?» Ты качаешь головой, почти судорожно. «Нет. Мне нужен ты. Мне нужно, чтобы ты был внутри меня». В его глазах вспыхивает жар. «Да?» — его рука скользит вниз, сжимает твою задницу, притягивая ближе. Ты чувствуешь его — уже снова твёрдого — между своими складками. — «Тебе нужен этот член?» «Да…» — стонешь ты, трясь об него. — «Пожалуйста, Ландо. Я на таблетках. Тебе не нужно ничего использовать. Просто трахни меня». Эта сырая, отчаянная просьба становится последней каплей. В его взгляде исчезает насмешка — остаётся что-то темнее, более первобытное. Он переворачивает тебя обратно, легко ставя на колени. Ты оказываешься лицом вниз, задницей вверх — словно сама подставляешься ему. «Руки на изголовье», — приказывает он. Ты сразу подчиняешься, пальцы сжимаются на холодных прутьях. Перед тобой большое зеркало шкафа, и ты видишь его за спиной — этот хищный, голодный взгляд, пока он устраивается между твоих ног. От этого тебя снова накрывает возбуждение. Он наклоняется к тебе, грудью прижимаясь к спине, губами касается уха. «Ты сама этого хотела», — тихо говорит он. — «Помни это». Потом выпрямляется. Ты слышишь, как он сплёвывает, и через секунду ощущаешь тёплую влажность, скользящую по тебе. Грязно. Унизительно. И чертовски заводит — всё тело сжимается. Он проводит головкой по тебе, размазывая влагу, дразня вход, смешивая твоё возбуждение со своим. Подводит к тебе, и ты задерживаешь дыхание. «Смотри в зеркало», — приказывает он. — «Смотри, как я тебя трахаю». Ты заставляешь себя открыть глаза — и в этот момент он входит в тебя. Резко. Без мягкости. Одним длинным толчком до конца. Тебя накрывает — резкая смесь боли и удовольствия, ты вскрикиваешь, тело с трудом принимает его. «Чёрт…» — выдыхает он, впиваясь пальцами в твои бёдра. — «Такая узкая. Такая мокрая для меня». Он даёт секунду — и начинает двигаться. Почти полностью выходит и снова резко вбивается. Сразу жёсткий ритм. Глухие удары тел, твои сбитые стоны, его хриплое дыхание. Каждое движение толкает тебя вперёд, руки скользят по изголовью. «Видишь?» — тяжело дышит он, не отрывая взгляда от тебя в отражении. — «Видишь, как ты меня принимаешь? Как ты выглядишь, когда я тебя растягиваю?» Ты можешь только стонать, глядя на отражение. Как будто смотришь порно — только это ты. Твоё тело. Его руки на твоих бёдрах. «Тебе это нравится, да?» — продолжает он. — «Стоять на коленях для меня. Когда тебя так трахают». Его рука тянется вперёд, пальцы находят клитор. Он начинает двигаться в такт, и это почти слишком. «Тише», — предупреждает он. — «Я же говорил». Ты пытаешься сдерживаться, но это невозможно. «Я сказал — тихо», — он накрывает твоё рот ладонью, приглушая крики. — «Не хочешь, чтобы брат услышал, да? Чтобы он узнал, как его лучший друг трахает его сестру?» Эта мысль добивает. Унижение и удовольствие смешиваются, закручивая тебя ещё сильнее. Он чувствует это. «Давай», — хрипло говорит он. — «Кончи для меня. Будь хорошей девочкой». Его пальцы ускоряются, движения становятся рваными. Давление растёт — и ломается. Ты кричишь в его ладонь, тело выгибается, оргазм накрывает тебя полностью. Всё белеет, волны проходят одна за другой. Твои сжатия тянут его за собой. С хриплым стоном он кончает внутри, вбиваясь глубже, пока не затихает. Он падает на тебя, тяжёлый, тёплый, уткнувшись в волосы. Вы оба тяжело дышите. Потом он выходит, и ты чувствуешь, как всё стекает по бедру. Несколько секунд — только тишина и дыхание. Снаружи где-то море. Простыни спутаны, воздух тёплый, липкий. Ландо перекатывается рядом, ложится на спину, прикрывая лицо рукой. Ты смотришь в потолок. Потом на него. И снова в потолок. Потому что до тебя начинает доходить. Ты правда с ним. Ландо — в твоей постели. Это больше не взгляды через комнату и летние дни. Это «после». Ты чуть двигаешься. Он сразу убирает руку, поворачивает голову. «Ты в порядке?» Голос хриплый, но мягкий. Ты слишком быстро киваешь. «Да». Он не верит. «Серьёзно». «Я в порядке». Он приподнимается на локте. «Точно?» Ты отводишь взгляд. «Немного поздно спрашивать». Он едва улыбается, но не уходит в шутку. «Я серьёзно». Тишина. «Я знаю», — тихо отвечаешь ты. Он смотрит ещё секунду, потом тянется за водой, откручивает крышку и протягивает тебе. «Пей». Ты берёшь — чтобы занять руки, чтобы не думать. Пока ты пьёшь, он встаёт. Вид его почти выбивает тебя из мыслей — слишком… настоящий. Он уходит в ванную и возвращается с влажным полотенцем. И вот тогда становится неловко. Потому что теперь он аккуратный. Нежный. Заботливый. Он садится на край кровати. «Подвинься немного». Ты подчиняешься. Он вытирает тебя осторожно, без спешки. Не механически — внимательно. Будто это важно. Будто ты важна. Иногда он поднимает взгляд на твоё лицо, проверяя, и каждый раз от этого у тебя снова сбивается пульс. «Больно?» — спрашивает он спустя секунду. Ты слегка качаешь головой. «Нет». Он приподнимает бровь. «Врушка». Это почти заставляет тебя рассмеяться. «Может… чуть-чуть». Его рука замирает на долю секунды. «Я сделал тебе больно?» Вопрос звучит сразу. Серьёзно. Ты смотришь на него — по-настоящему. В нём больше нет самодовольства, нет той лёгкой насмешки. Только беспокойство. Только желание услышать правду. «Нет», — быстро говоришь ты. — «Нет, не так». Он внимательно изучает твоё лицо. «Ты бы сказала». Это не вопрос. И от этого внутри что-то опасно сжимается. «Да», — тихо отвечаешь ты. — »«Сказала бы». Он кивает, словно отмечает это где-то для себя. И тут, будто этого вечера было мало, он мягко спрашивает: «Тебе понравилось?» Ты сразу краснеешь. Отводишь взгляд. «Ландо». «Что?» «Ты не можешь спрашивать такое, когда я голая и у меня экзистенциальный кризис». Уголок его губ дёргается. «Всё равно можешь ответить». Ты пытаешься сохранить хоть какое-то достоинство. «Думаю, ты и так знаешь ответ». Он склоняет голову. «Хочу услышать от тебя». Ты снова смотришь на него. Он всё ещё сидит рядом, всё ещё такой же… и почему-то сейчас, в этой мягкости, он кажется даже опаснее, чем тогда, когда прижал тебя к комоду. Ты сглатываешь. «Да», — говоришь тише, чем планировала. Медленное, тёплое удовлетворение появляется в его лице. «Хорошо». Он говорит это так просто, что у тебя что-то сжимается внутри. Затем откладывает ткань, снова берёт воду и протягивает тебе. «Ещё». Ты смотришь на него. «Ты очень властный после секса». «Тебе это нравилось пять минут назад». Ты всё-таки тихо смеёшься. Но неловкость никуда не девается. Даже усиливается — когда адреналин уходит, остаётся странная мягкость… и тот факт, что он всё ещё здесь. Заботится. Ведёт себя так, будто это что-то большее, чем просто то, что случилось. И именно это тебя пугает. «Тебе не обязательно всё это делать», — говоришь ты. Ландо замирает. Ты буквально чувствуешь, как он меняется. «Что?» Ты крепче сжимаешь бутылку, стараясь звучать спокойно. «Вода. Это всё…» — ты неопределённо киваешь на ткань, на простыню, на всё. — «Тебе не нужно устраивать этот "послесексовый уход" из чувства вины или потому что "так надо". Я в порядке. Можешь идти, если хочешь». Тишина становится тяжёлой почти мгновенно. Ты жалеешь об этих словах ещё до того, как заканчиваешь. Ландо просто смотрит на тебя. Не злится. Пока нет. Скорее пытается понять, как ты вообще пришла к такому выводу. «Ты правда думаешь, что это всё из-за этого?» — тихо говорит он. Сердце снова начинает колотиться — но уже по другой причине. Ты пожимаешь плечами. «Я не знаю, что это». Он чуть откидывается назад, чтобы лучше видеть твоё лицо. «И первое, что тебе приходит в голову», — его голос становится острее, — это то, что я делаю это, потому что «надо быть правильным парнем»?» Ты морщишься. «Это не совсем—» «Нет?» — он поднимает брови. — «Очень похоже». Ты опускаешь взгляд на простыню. «Я просто говорю, что ты мне ничего не должен после—» «После чего?» — перебивает он. — «После секса со мной?» Его прямота заставляет тебя замереть. Он проводит рукой по волосам, и теперь в нём появляется почти личная обида. «Ты правда думаешь, что я занялся с тобой сексом только потому, что этого хотел и всё?» Ты открываешь рот. Ничего. Он коротко смеётся — и в этом смехе нет ни капли веселья. «Ландо—» «Нет, это просто бред», — он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, полностью сосредоточившись на тебе. — «Ты реально думаешь, что я всё это время старался к тебе не прикасаться, не смотреть на тебя лишний раз, не разрушить дружбу с Максом… просто ради одной ночи с тобой?» Комната будто застывает. Ты почти не дышишь. «Я этого не говорила». «И не нужно было». Его слова бьют точно в цель. Его лицо смягчается — но внутри становится только напряжённее. «Я не здесь из-за чувства вины», — говорит он. — «Я не ухаживаю за тобой сейчас, потому что хочу выглядеть вежливым или потому что считаю, что ты сама не справишься, или потому что "так делают нормальные парни после секса". У тебя сжимается горло». «Я делаю это, потому что хочу», — говорит он. — «Потому что мне не всё равно. Потому что для меня важно, чтобы с тобой всё было в порядке». Он тянется к твоей руке, сжимает её в своей, и это тепло почему-то делает всё только сложнее. «Потому что ты для меня важна». Ты смотришь на него, а он продолжает, не давая тебе вставить ни слова. «Хочешь максимально прямо?» — спрашивает он. — «Ладно. Слушай». Его большой палец один раз проводит по твоим костяшкам. «Для меня это никогда не было просто сексом». Эти слова отзываются где-то глубоко и болезненно. Он не отводит взгляд. «Я слишком долго тебя хотел, чтобы всё было так просто. Да, я вёл себя как идиот. Прятался за Макса, за разницу в возрасте, за любые тупые оправдания, какие только мог придумать, потому что хотеть тебя казалось плохой идеей, а хотеть тебя настолько — ещё хуже». Ты резко выдыхаешь, не успев сдержаться. Голос Ландо становится тише. «Но не сиди тут и не говори мне, что я могу просто уйти, будто это была какая-то разовая история, которую я "пережил"». — Он качает головой. — «Так не будет». Ты опускаешь взгляд, потому что не можешь иначе. Потому что если сейчас продолжишь смотреть ему в глаза, то, кажется, просто сгоришь. Его пальцы мягко сжимаются вокруг твоих. «Посмотри на меня». Ты поднимаешь взгляд. И, боже, от него невозможно скрыться, когда он говорит таким тоном. «Ты не ошибка, в которую я вляпался, потому что ты на меня надавила, а я потерял контроль», — говорит он. — «Ты не какой-то грязный секрет, от которого я сбегу, пока ты ещё лежишь в постели». — Его губы чуть сжимаются. — «И ты точно не избавишься от меня, делая вид, что тебе всё равно». У тебя вырывается тихий, беспомощный смешок. Его лицо сразу смягчается. «Вот она». Ты ненавидишь, как это тебя успокаивает. Ты облизываешь губы. «И что тогда?» Ландо даже не задумывается. «Тогда я остаюсь». Никакой драмы, ничего громкого — но уверенность в его голосе почти выбивает из тебя воздух. «Я хочу этого», — говорит он. — «Я хочу тебя. Не только сегодня. Не только в постели. Я хочу всю эту ёбанную проблему целиком». Ты моргаешь. «Всю проблему?» Он кивает, абсолютно серьёзно. «Всю». «Очень романтично». «Я стараюсь.» «Ты слишком много материшься для романтической речи». «Потому что ты заставляешь меня говорить это вслух вместо того, чтобы просто поверить мне». Это действительно заставляет тебя улыбнуться. И он выглядит почти нелепо довольным этим. Потом, уже тише, он спрашивает: «Ты правда не знала?» Вопрос настолько простой, что от него больно. Ты качаешь головой. «Я знала, что ты меня хочешь». Он приподнимает брови. «Ну да». Ты опускаешь взгляд на ваши сцепленные руки. «Просто не знала… хочешь ли ты меня после». Его лицо меняется. Резко. Мягче. Он двигается, почти не предупреждая, забирается обратно на кровать, аккуратно укладывает тебя, поправляя подушку под головой, подтягивает простыню выше. Ты смотришь на него, чуть сбитая с толку тем, насколько это вдруг интимно. Он ложится рядом на бок и легко проводит костяшками по твоей щеке. «После?» — повторяет он. — «Ты думаешь, после мне станет хуже?» Ты краснеешь. «Я не это имела в виду». «Нет, я прекрасно понял, что ты имела в виду». — Он делает паузу. — «И ответ — нет. Становится хуже, но в другую сторону». Ты моргаешь. «В смысле?» Уголок его губ поднимается в чуть разбитой улыбке. «Я уже слишком глубоко в своих чувствах, милашка» — тихо говорит он. Это «милашка» ложится на тебя сразу и тепло, и обжигающе. «Я был слишком глубоко ещё до того, как раздел тебя», — добавляет он. — «А теперь просто стало намного сложнее притворяться, что это не так». Ты закрываешь часть лица простынёй, чисто чтобы выжить. Он тихо смеётся и тянет её обратно вниз. «Не прячься сейчас». «Я пытаюсь выжить». «Плохо получается». Ты всё равно улыбаешься. И, конечно, он не может оставить серьёзность без какого-нибудь комментария, поэтому добавляет: «И, кстати, если бы мне нужен был только секс, я бы сейчас не спорил с тобой, держа в руках влажное полотенце». Это вызывает у тебя настоящий смех. «Вот», — мягко говорит он. — «Намного лучше». Ты выдыхаешь и наконец позволяешь себе нормально посмотреть на него. «Значит, ты остаёшься». «Да». «И это не просто…» «Нет». Он даже не даёт тебе договорить. «Это не просто это. Никогда не было просто этим». — Его рука скользит к твоей талии под простынёй, тёплая, уверенная, собственническая. — «Я, похоже, не умею красиво говорить, так что скажу как есть: я, блять, очень сильно хочу быть с тобой». Твоё сердце сбивается. «И прежде чем ты спросишь», — добавляет он, потому что, конечно, он читает тебя раньше, чем ты успеваешь сформулировать мысль, — «да, я знаю, что существует Макс. Нет, мне недостаточно не похуй, чтобы из-за него всё это отменить. И да, нам, наверное, стоит сказать ему раньше, чем он сам догадается и убьёт меня». Ты стонешь и утыкаешься лбом ему в плечо. Он смеётся и сразу обнимает тебя, притягивая к себе. «О, теперь тебе обнимашки понадобились». «Не называй это так». «Точно. Прости. Постсексуальное эмоциональное позиционирование». Ты фыркаешь. «Заткнись». Он целует тебя в макушку. Потом, через секунду, говорит: «Может, зимой». Ты поднимаешь голову. «Что?» «Скажем твоему брату зимой». Ты смотришь на него. Он выглядит слишком довольным собой. «Почему зимой?» «Потому что я буду гоняться по разным странам каждые четыре дня, и он не успеет меня найти и убить». Ты смеёшься прежде, чем успеваешь себя остановить. « Ты такой трус». «Нет, я стратег». «И что именно мы ему скажем?» Он смотрит на тебя так, будто ты сказала что-то абсолютно очевидно глупое. «Что мы вместе». Слова медленно оседают внутри. Тепло. Просто. Немного пугающе — но правильно. Ты моргаешь. «Вместе». «Да». Он делает паузу, потом щурится: «Если только ты не хочешь, чтобы я сказал, что мы переспали — но это, кажется, слишком агрессивное начало». Ты краснеешь. «Боже, нет». «Вот и я так подумал». Ты слабо шлёпаешь его по груди, всё ещё запутавшись в простыне. Он ловит твою руку и целует костяшки — просто чтобы быть невыносимым. «Вместе», — повторяет он тише. И на этот раз, когда ты смотришь на него, в его лице нет ни капли сомнения. Только факт. Только он. Только то, чего он хочет. Ты улыбаешься, даже не пытаясь остановить себя. «Ладно». Его выражение меняется. Не резко — просто появляется облегчение, тепло, тихая радость, которую он отчаянно старается не сделать слишком очевидной. А потом, потому что он всё ещё Ландо и не может оставить момент идеальным, говорит: «Хорошо. А теперь пей воду, пока мне снова не пришлось начать тобой командовать». Ты смеёшься и хватаешь бутылку с тумбочки раньше, чем он снова заговорит этим тоном. И когда он устраивается рядом, одной рукой уверенно обнимая тебя за талию, как будто ей там и место, всё наконец перестаёт ощущаться как конец чего-то — и начинает быть тем самым началом, которого ты так долго хотела.