Part 8.

День рождения Оскара Ландо планировал три недели. Это была сложная стратегическая операция, достойная пера военного историка. Разведка (Карлос, которому поручили выведать у Оскара его планы на вечер) донесла, что именинник собирается «посидеть дома с учебниками, потому что у него на следующей неделе коллоквиум». Ландо пришёл в ужас, устроил скандал и в ультимативной форме заявил, что если Оскар посмеет провести свой день рождения за изучением кристаллических решёток, он лично явится в лабораторию и устроит там химическую революцию. — Какую ещё революцию? — устало спросил Оскар. — Я вылью азотную кислоту в канистру! — пригрозил Ландо. — Она и так в канистру сливается, это нормальный лабораторный процесс. — Тогда я... я спою! В лаборатории! Прямо при твоём научном руководителе! Оскар посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось сложное уравнение: «упрямство + угроза публичного позора = проще согласиться». — Хорошо, — сказал он. — Я не буду заниматься в день рождения. Но ты тоже ничего не планируй. — Ничего-ничего? — невинно уточнил Ландо. — Ничего грандиозного. Никаких сюрпризов. Никаких вечеринок с караоке. — Обещаю, — торжественно сказал Ландо. И соврал, конечно. Потому что план у него был. И план этот был грандиозным, сюрпризным и абсолютно, катастрофически безумным.

***

Оскар должен был прийти в семь. В шесть тридцать Ландо стоял посреди своей комнаты, уставившись на разобранную коробку с маркетплейса, и чувствовал, как его покидают остатки разума. Одежда, которую он заказал, выглядела на картинке совершенно иначе. На фото стройная модель с идеальной осанкой стояла в элегантной юбке-карандаш цвета слоновой кости и шёлковой рубашке, небрежно расстёгнутой у ворота. Всё вместе смотрелось дорого, стильно и чуточку порочно. В реальности из коробки извлеклись: 1. Юбка, которая явно уменьшилась при транспортировке (или это у Ландо бедра шире, чем у модели? нет, не может быть, модель просто анорексичка) 2. Рубашка, которая на модели сидела свободно, а на Ландо натянулась так, что пуговицы в области груди жалобно скрипели при каждом вдохе 3. Корона. Маленькая, изящная, с жемчужными вставками. Корона хотя бы не скрипела и сидела идеально. Ландо стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение с выражением человека, который только что вызвал демона и теперь не знает, как его загнать обратно. — Это катастрофа, — сказал он вслух. Юбка сидела в обтяжку, слишком в обтяжку. Каждое движение отдавалось ощущением, что ткань вот-вот треснет по шву. Рубашка предательски расходилась на груди, открывая полоску кожи, которую Ландо пытался прикрыть, но рукава, закатанные до локтя, только добавляли образу какой-то отчаянной неряшливости. — Ты выглядишь как дешёвая эскортница на корпоративе, — сообщил он своему отражению. Отражение согласно кивнуло и добавило, что кудри, которые он так старательно укладывал, теперь торчат в разные стороны, напоминая нимб изгнанного ангела. Ландо зажмурился. Вдох. Выдох. Вдох. Он хотел сделать Оскару подарок. Не просто «подарок» — себя. Потому что Оскар заслуживал всего самого лучшего, а Ландо умел дарить только одно — своё присутствие, свою улыбку, своё тело, в конце концов. Идея родилась спонтанно: Оскар когда-то сказал, что «Принцесса» была красивой в своём вымышленном совершенстве. Ландо хотел доказать, что он может быть красивым и в реальности. Но сейчас, глядя на себя в этом нелепом наряде, он чувствовал только одно: фальшь. — Это не я, — прошептал он. И вдруг, без всякой связи, вспомнил. Толстовка Оскара. Она висела на спинке стула уже неделю — Оскар забыл её после того, как они смотрели кино и Ландо замёрз. Толстовка была огромной цвета папайи — того самого оранжевого оттенка, который Оскар называл «просто оранжевый», а Ландо упорно именовал «цветом спелой папайи». Она пахла Оскаром — мылом, лабораторией, чем-то тёплым и уютным. Ландо скинул рубашку, пуговицы которой наконец выдохнули с облегчением. Натянул толстовку. И сразу стало легче. Из отражения на него смотрел уже не дешёвый эскортник, а... он сам. В толстовке своего парня. С короной на голове. С голыми ногами ниже края юбки. Это работало. Это было странно, нелепо и очень, очень правильно. Оставалась одна проблема. — Туфли, — простонал Ландо. — Я забыл про туфли. Он нырнул под кровать, где неделю назад закатилась коробка с новыми лодочками, которые он так и не распаковал. Пятой точкой кверху, вытянувшись, он шарил рукой в темноте, проклиная всё на свете. И в этот момент дверь открылась. — Ландо, у тебя дверь была не заперта, я постучал, но ты не ответил, я подумал, что ты в наушниках, — раздался знакомый голос. Ландо замер. Он не слышал шагов. Он не слышал стука. Он был абсолютно, катастрофически, беспомощно застигнут в самой неловкой позе в своей жизни. Оскар замолчал. Ландо медленно, очень медленно выпрямился. Обернулся. Оскар стоял в дверном проёме. Его лицо было абсолютно непроницаемо. Глаза медленно, очень медленно перемещались снизу вверх. По голым ногам. По краю оранжевой толстовки, из-под которой виднелась юбка. По пальцам, вцепившимся в край ткани. По короне, съехавшей набок в процессе поисков обуви. — Я... — начал Ландо. Оскар поднял руку. Остановил его жестом. — Подожди, — сказал он хрипло. — Дай мне секунду. Он закрыл глаза. Открыл. Посмотрел снова. — Это моя толстовка, — сказал он. — Да. — И юбка. — Да. Но уже не совсем твоя. — И корона. —...да моя. Пауза. Оскар смотрел. Ландо чувствовал, как его лицо заливается краской — от шеи до самых корней волос. — У тебя сегодня день рождения, — выдавил он. — Я хотел... ну... сделать подарок. Но всё пошло не так, юбка мала, рубашка расходится, туфли под кроватью, и вообще я выгляжу как идиот, так что давай просто сделаем вид, что ничего не было, и я пойду переоденусь, а ты посидишь тут и подождёшь, пока я... — Ландо. Он замолчал. Оскар сделал шаг. Потом ещё один. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. — Ты не идиот, — сказал Оскар. Голос у него был странный — низкий, чуть севший. — И ничего не было — это неправда. Он остановился в полуметре. Его взгляд снова прошёлся по Ландо — медленно, почти ощутимо физически. — Ты надел мою толстовку, — сказал он. — Свою корону. И юбку, которая тебе мала. И стоишь тут с красными щеками и сбитой короной. — Я пытался найти туфли, — прошептал Ландо. — Туфли не нужны. Оскар протянул руку и осторожно поправил корону. Его пальцы задержались на виске Ландо, спустились по щеке, остановились на подбородке. — Ты хотел сделать мне подарок, — сказал он. — Да. — Ты. —...да. Оскар посмотрел на него. Долго. Очень долго. — Я принимаю, — сказал он. — Но у меня есть условие. — Какое? — выдохнул Ландо. — Оставь толстовку. Ландо моргнул. — Что? — Толстовка. Моя. Которая на тебе. Оставь. — Но она же... — Она твоя теперь, — сказал Оскар. — И ты в ней. Я хочу, чтобы ты в ней остался. Он сделал паузу. Его взгляд снова скользнул вниз, туда, где край оранжевой ткани встречался с голой кожей. — Юбку можешь оставить, — добавил он. — Она тебе идёт. — Ты сказал, она мала, — напомнил Ландо. — Я сказал, она тебе мала. Я не сказал, что это плохо. Ландо почувствовал, как краска снова заливает щёки. Между ними не осталось расстояния. Он чувствовал тепло Оскара, его запах, слышал его дыхание. — Знаешь, — сказал он, глядя в любимые глаза с золотистыми крапинками. — Я когда заказывал это всё, думал, что ты оценишь. — Оценил. — Но думал, ты будешь смотреть на... ну, на откровенность. — Я смотрю. — А ты смотришь на мои ноги. Оскар моргнул. — Я смотрю на всё, — сказал он. — Просто ноги — это... наглядное пособие. Ландо усмехнулся.  — Наглядное пособие? Серьёзно? Ты сейчас про мои ноги сказал «наглядное пособие»? — Я волнуюсь, — признался Оскар. — Ты выглядишь... — он запнулся, подбирая слово, — ...убийственно. — Убийственно? — Да. В смысле, я смотрю на тебя и чувствую, что у меня останавливается сердце. Это, наверное, плохо для здоровья. Но я не могу отвести взгляд. Ландо смотрел на него. На этого невероятного человека, который вместо «ты сексуальный» говорит «это наглядное пособие», вместо «я хочу тебя» — «у меня останавливается сердце». И это было лучше любых комплиментов. — Оскар, — сказал он. — М? — Заткнись и поцелуй меня уже. Оскар улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, которую Ландо видел только наедине. — Хорошо. Он поцеловал его. Медленно, осторожно, будто пробуя на вкус. Его руки легли на талию Ландо — поверх толстовки, но Ландо чувствовал тепло сквозь ткань. — Толстовка остаётся, — повторил Оскар в перерыве между поцелуями. — Остаётся. — И корона. — И корона? — Корона тебе идёт. Ты же принцесса. Ландо засмеялся — и тут же охнул, потому что Оскар притянул его ближе, и его губы сместились с губ на шею. — Оскар, — выдохнул он. — М? — Ты чего? — Изучаю. — Что? — Как далеко заходит твоя краснота. — Это не краснота, это румянец! — Хорошо. Румянец. Очень... обширный. Ландо хотел возмутиться, но Оскар нашёл особенно чувствительное место у ключицы, и все возражения застряли где-то в горле. — Знаешь, — сказал он, когда смог дышать. — Я думал, ты будешь смущаться. — Я смущаюсь. — Не похоже. — Я хорошо маскирую. — Ты красный до ушей. — Это не от смущения. Это от тебя. Ландо почувствовал, как его сердце делает кульбит. — От меня? — Ты выглядишь так, что у меня внутри всё переворачивается. Это... физиологическая реакция. Расширение сосудов. Учащённое сердцебиение. — Ты сейчас серьёзно описываешь своё возбуждение медицинскими терминами? — Я пытаюсь быть честным. — Ты невозможен. — Я знаю. Ландо зарылся пальцами в его волосы — тёмные, мягкие, пахнущие шампунем и чуть-чуть лабораторией. — Ты мой, — сказал он. — Твой. — И сегодня ты будешь делать всё, что я скажу. — В рамках разумного. — В рамках твоего дня рождения. Оскар посмотрел на него. В его глазах было что-то, от чего у Ландо подкашивались колени. — Тогда, — сказал Оскар. — Я хочу, чтобы ты остался в этом. В моей толстовке. В юбке. В короне. — Это твоё пожелание? — Да. — На день рождения? — Да. Ландо улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала, что он знает какую-то потрясающую шутку. — Хорошо, — сказал он. — Но тогда ты не наденешь на меня свой лабораторный халат. — Я не собирался. — И мы закажем пиццу. — Это не связано с подарком. — Это связано с тем, что я голодный, а ты именинник и должен меня кормить. Оскар вздохнул с притворной обречённостью. — Хорошо. Пицца. — С ананасами. — Это преступление против кулинарии. — Это мой любимый вкус. А сегодня твой день рождения, и ты должен делать всё, что я хочу. — Логическая ошибка. — Неважно. Пицца с ананасами. —...хорошо. Ландо довольно улыбнулся и прижался к нему всем телом. — Знаешь, — сказал он в плечо Оскара. — Ты самый лучший подарок, который у меня когда-либо был. Оскар молчал. Но его руки сжались на талии Ландо чуть крепче. — Я тоже так думаю, — сказал он тихо. — О тебе. За окном темнело. В комнате пахло Оскаром, пицца ещё не приехала, корона всё ещё сидела набекрень, а толстовка цвета папайи грела плечи. Это был лучший день рождения в жизни Оскара Пиастри. Он ещё не знал этого точно, но уже начинал догадываться. — Знаешь, — Ландо отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Оскара. Его пальцы продолжали лениво перебирать волосы на затылке. — Ты загадал желание. Я в толстовке, юбке и короне. Пицца с ананасами в пути. — Да, — осторожно сказал Оскар. — Но это же не всё, правда? Оскар моргнул. — В смысле? Ландо посмотрел на него с прищуром. Тот самый взгляд — «я знаю что-то, чего не знаешь ты», только сейчас это было «я знаю, что ты чего-то не договариваешь». — Ты же хочешь получить свой подарок, — сказал он вкрадчиво. — Полностью. И вот тут это произошло. Оскар вдруг перестал быть невозмутимым. Его взгляд дёрнулся в сторону. Челюсть чуть заметно сжалась. И, Ландо не поверил своим глазам, по скулам поползла краска. — Я… — Оскар кашлянул. — Я не… Он не договорил. Краска добралась до ушей. Теперь Оскар Пиастри, гордый циник и повелитель химических формул, стоял посреди комнаты красный как рак. Ландо замер. Он ожидал чего угодно — сарказма, отмазки про «нерациональность», даже прямого отказа. Но не этого. — Оскар, — сказал он медленно. — Ты смущаешься? — Нет. — Ты красный. — Это… физиологическая реакция на перепад температур. — В комнате +24. — Значит, индивидуальная особенность. Ландо смотрел на него во все глаза. Ему вдруг стало одновременно дико смешно и невероятно, до щемящей нежности, тепло. — Ты смущаешься, — повторил он. — От того, что я спросил про… — Я понял, о чём ты спросил, — перебил Оскар. Голос у него был чуть выше обычного. — И я просто… я не думал, что мы… Он замолчал. Краска добралась уже до шеи. — Что мы? — мягко спросил Ландо. Оскар посмотрел на него — быстро, мельком, и снова отвёл взгляд. — Что это будет частью подарка, — выдавил он. — Я думал, подарок — это ты. В этом. А не… — Не секс? Оскар дёрнулся, как от удара током. — Я не… это не то чтобы я против, — сказал он быстро. — Я просто не ожидал, что ты это предложишь. Вот так. Прямо. И я не знаю, как… я не умею… Он сбился. Совершенно. Безнадёжно. Ландо смотрел на него и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то огромным и тёплым. Этот человек, который мог часами спорить о квантовой химии и держать лицо при любых обстоятельствах, сейчас стоял перед ним и краснел от одного намёка на интим. — Оскар, — сказал Ландо тихо. — Посмотри на меня. Оскар поднял глаза. В них было что-то — не страх, нет. Скорее… растерянность. И надежда. — Мы не обязаны, — сказал Ландо. — Вообще. Сегодня. Когда-либо. Это не обязательная программа. — Я знаю. — Я спросил, потому что хочу, чтобы у тебя был лучший день рождения. А не потому, что я считаю, что ты мне должен что-то за толстовку и корону. — Я знаю, — повторил Оскар. — И если ты не хочешь или не готов — мы не будем. Точка. Оскар молчал. Краска на его щеках всё ещё горела, но взгляд стал спокойнее. — Я хочу, — сказал он. — Просто… — Что? — Я не знаю, как это делать. Не в техническом смысле, я в курсе анатомии. А в… человеческом. Чтобы это что-то значило. Чтобы не просто… Он замолчал, подбирая слова. — Чтобы это был не просто секс, — закончил он. — А часть тебя. Твоего подарка. И я боюсь, что сделаю что-то не так. Или ты поймёшь, что это было ошибкой. Или… — Стоп, — сказал Ландо. — Стоп-стоп-стоп. Он взял лицо Оскара в ладони. Заставил посмотреть на себя. — Слушай меня внимательно, — сказал он. — Во-первых, ты не можешь сделать что-то не так, потому что нет никакого «правильно». Есть только мы, и то, что нам обоим хорошо. Во-вторых, это не будет ошибкой. Потому что это ты и это я, и мы уже почти год учимся быть вместе. И, кажется, неплохо получается. Он сделал паузу. — В-третьих, если ты боишься, что после секса я пойму, что ты не тот, — это полная чушь. Я уже всё понял. Тот. Единственный. И это не изменится, даже если ты перепутаешь все кнопки на моём телефоне и случайно выльешь кислоту мне на джинсы. — Я никогда не вылью кислоту тебе на джинсы, — машинально сказал Оскар. — Я аккуратен. — Я знаю, — улыбнулся Ландо. — Потому что ты идеальный. — Я не идеальный. — Для меня — да. Оскар посмотрел на него долгим взглядом. Краска на его щеках начала медленно спадать. — Ты правда так думаешь? — спросил он тихо. — Правда. — И ты не пожалеешь? — Никогда. Оскар выдохнул. Длинно, шумно, будто сдерживал дыхание всё это время. — Хорошо, — сказал он. — Тогда… я хочу. — Весь подарок? — Весь. — С короной? — С короной обязательно. Ландо улыбнулся и потянулся к нему. Но на полпути остановился. — Подожди, — сказал он. — Ты всё ещё красный. Оскар моргнул. — Это пройдёт. — А если нет? — Тогда ты будешь заниматься сексом с человеком, у которого лицо цвета спелого помидора. Ландо улыбнулся. Потом засмеялся. Потом уткнулся лицом в плечо Оскара и затрясся от смеха. — Ты невыносим, — выдавил он. — Ты самый невыносимый человек на свете. — Я знаю. — И я люблю тебя. — Я знаю. — И мне плевать, какого у тебя цвета лицо. — Я знаю. Ландо поднял голову. Посмотрел на Оскара — красного, сбитого с толку, но уже улыбающегося той редкой, открытой улыбкой. — Знаешь, — сказал он. — Когда я представлял наш первый раз, я думал, это будет очень сексуально. — А сейчас? — Сейчас я понимаю, что это будет очень по-нашему. Оскар чуть склонил голову. — Это плохо? — Это лучше всего. — Ты уверен? — Да. — Потому что если нет, мы можем просто… — Ландо. — М? — Заткнись и поцелуй меня. Ландо засмеялся и поцеловал. Корона на его голове качнулась, но удержалась. Толстовка цвета папайи сползла с одного плеча. Юбка предательски задралась, когда Оскар притянул его ближе. В дверь позвонили. — Пицца, — выдохнул Ландо. — Пусть ждёт, — сказал Оскар, утыкаясь носом ему в шею. — Курьер не будет ждать. — Заплатишь чаевыми. — Это твой день рождения, ты платишь! — Тогда пусть ждёт. Ландо хотел возразить, но Оскар нашёл то самое место у ключицы, и все аргументы рассыпались прахом. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — просто тёплое прикосновение губ к коже. Оскар задержался на секунду, выдохнул, и Ландо почувствовал, как по позвоночнику пробегают мурашки. — Я сейчас, — сказал Оскар. Дверь открылась и закрылась. Голос Оскара стал приглушённым — он разговаривал с курьером. Ландо стоял, скрестив руки на груди, и чувствовал себя главной обманутой принцессой во всей вселенной. Он специально нарядился. Специально надел эту дурацкую юбку, которая впивалась в талию. Специально заказал корону с жемчугом. Специально подготовил речь про «подарок полный комплект». И что в итоге? Его парень ушёл встречать пиццу. Оскар вернулся через минуту. В руках у него была коробка, пахнущая ананасами и расплавленным сыром. Он закрыл дверь ногой, поставил пиццу на тумбочку и повернулся к Ландо. — Я принёс еду, — сказал он. Ландо молчал. Он стоял, задрав подбородок, и смотрел на Оскара сверху вниз — насколько это было возможно при разнице в росте. Корона на его голове грозила окончательно рухнуть, но он держал осанку. — Ты меня бросил, — произнёс он ледяным тоном. — Ради пиццы. — Я отошёл на минуту. — Ты оставил принцессу в беде. — Ты не в беде. Ты в моей толстовке. — Это и есть беда! Я тут стою, весь такой... — он обвёл себя рукой, — ...роскошный, а ты выбираешь тесто с сыром! Оскар посмотрел на него. На корону. На надутые губы. На руки, скрещенные на груди, отчего толстовка натянулась и ещё больше сползла с плеча. — Ты обиделся, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Я в ярости. — Понятно. Оскар сделал шаг. Потом ещё один. Ландо не сдвинулся с места — только вскинул бровь, изо всех сил удерживая королевское выражение лица. — И как ты собираешься это исправлять? — спросил он. Оскар опустился на колени. Ландо замер. Это было неожиданно — настолько, что он даже забыл поддерживать образ оскорблённой принцессы. — Что ты... Оскар не ответил. Его руки легли на бёдра, мягко, но настойчиво раздвигая их шире. — Оскар... — Я приношу извинения, — сказал Оскар, глядя на него снизу вверх. Его голос был ровным, но в глазах плясали золотистые крапинки. — За то, что оставил принцессу. — ...приемлемо, — выдохнул Ландо. — И за то, что выбрал пиццу. — Меньше. — И за то, что не оценил весь масштаб подарка. — Это уже серьёзнее. — Я готов искупать вину. — Как? Оскар притянул его ближе. Ландо покачнулся, схватился руками за его плечи — и оказался прижатым к полу. Не больно. Твёрдо. Надёжно. Оскар нависал сверху, его тело перекрывало свет, и Ландо смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я передумал, — сказал он. — Насчёт извинений. — Поздно, — сказал Оскар. — Я уже начал процесс. — Какой процесс? — Искупления. Он наклонился и поцеловал Ландо. Не чмок в ключицу, не лёгкое прикосновение — глубоко, требовательно, почти жадно. Язык скользнул между губ, и Ландо выдохнул ему в рот что-то, что должно было быть возмущением, а вышло — стоном. — Ты специально, — прошептал он, когда Оскар оторвался на секунду. — Да. — Ты спланировал? — Нет. Импровизация. — Врёшь. — Клянусь. Ландо засмеялся — и тут же охнул, потому что Оскар нашёл губами его шею. Потом ключицу. Потом край сползшей толстовки. — Я люблю эту толстовку, — сказал Оскар между поцелуями. — Я знаю. — Но сейчас она мешает. — Так сними. Оскар замер. Посмотрел на него — снизу вверх, хотя сам был сверху. В его глазах мелькнуло что-то — не неуверенность, нет. Скорее вопрос. — Ты уверен? — спросил он. Ландо посмотрел на него. На этого человека, который полгода назад не мог подойти к нему в коридоре. Который краснел от намёка на секс. Который сейчас лежал на нём, прижимая к полу, и спрашивал разрешения. — Да, — сказал Ландо. — Я уверен. Оскар выдохнул. Кивнул. Толстовка цвета папайи отправилась на пол. — Корона, — напомнил Оскар. — Что? — Корона остаётся. Ландо улыбнулся. — У тебя фетиш. — У меня принцип. — Какой? — Принцесса должна быть в короне. — Я не принцесса. — Для меня да. Ландо открыл рот, чтобы возразить, но Оскар снова его поцеловал — и все возражения потеряли смысл. — Твоя очередь, — выдохнул Ландо. Оскар замер, нависая над ним. — Что? — Снимай. Ландо потянулся к краю толстовки — той самой, обычной, чёрной. Пальцы скользнули под ткань, задели горячую кожу живота. — Я хочу тебя видеть. — Ты меня видишь. — Я хочу видеть всё. Оскар посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными, только золотистые крапинки вспыхивали, когда он моргал. — Это нечестно, — сказал он. — Что именно? — Ты в короне. А я просто в толстовке. — Так исправляй. Оскар медленно сел, перемещая вес. Теперь он был сверху, но уже не прижимал Ландо к полу — опирался на вытянутые руки, давая пространство. Ландо смотрел, как его пальцы находят край ткани, как толстовка поднимается, открывая полоску кожи. Потом ещё. И ещё. Оскар стянул её через голову, бросил куда-то в сторону — туда же, где уже лежала толстовка цвета папайи, переплетённая с ней в бесформенную оранжево-чёрную кучу. Ландо забыл, как дышать. Он видел Оскара без одежды и раньше. Конечно видел. Полгода отношений, спонтанные ночёвки, утро после совместных экзаменов, когда они засыпали в обнимку прямо на узкой оскаровской кровати. Это не было чем-то новым. Но сейчас. Сейчас он смотрел на него снизу вверх, в свете одинокой лампы, с короной на голове и юбкой, задравшейся до талии. Сейчас Оскар смотрел на него в ответ — и в его взгляде было что-то, от чего у Ландо перехватывало дыхание. — Ты слишком красивый, — сказал Ландо. — Это несправедливо. Оскар моргнул. — Я? — Ты. Твои плечи. Твоя спина. Эти твои… — Ландо безнадёжно махнул рукой в районе грудной клетки, — …мышцы. — Это просто мускулатура, — сказал Оскар. — Плавание. — Это не «просто мускулатура». Это произведение искусства. Оскар посмотрел на свои плечи, будто видел их впервые. Потом снова на Ландо. — Ты говоришь ерунду, — сказал он. Но по тому, как дрогнул его голос, Ландо понял: ему приятно. — Я говорю правду. Ты самый красивый мужчина из всех, кого я видел. И я хочу тебя трогать. — Трогай. — Я трогаю. — Трогай больше. Ландо потянулся вверх, проводя ладонями по горячей коже. Пальцы скользнули по ключицам, обогнули шею, нырнули в волосы на затылке. Оскар прикрыл глаза — совсем чуть-чуть, ресницы дрогнули. — Тебе нравится, — сказал Ландо. — Да. — Когда я трогаю твои волосы. — Да. — А что ещё тебе нравится? Оскар открыл глаза. Посмотрел на него — долго, изучающе. — Твоя шея, — сказал он. — Моя шея? — Да. Оскар наклонился. Его губы коснулись места за ухом — легонько, почти невесомо. Ландо вздрогнул. — Здесь, — сказал Оскар в кожу. — И здесь. Он сместился ниже. Поцелуй — на границе челюсти, там, где пульс бьётся особенно отчётливо. — И здесь. — Ты специально, — выдохнул он. — Да. — Ты выцеловываешь мою шею. — Термин не принимается. Нет такого слова. — А как это называется? — Исследование. — Ты исследуешь меня? — Да. — И какие выводы? Оскар поднял голову. Его губы были припухшими, глаза — очень тёмными. — Вывод: твоя шея — самая чувствительная зона. — Это не научный вывод, это наблюдение. — Я собираю данные. Для статьи. Ландо вздохнул. Потом засмеялся. Потом охнул, потому что Оскар снова наклонился и нашёл место, которое заставило его выгнуться дугой. — Оскар! — М? — Ты… — Я собираю данные. — Собери их побыстрее! — Наука не терпит спешки. — К чёрту науку! Оскар поднял голову. Посмотрел на Ландо, на его раскрасневшееся лицо, корону, расширенные зрачки. — Я пропускаю важную область исследований, — сказал Оскар. Ландо с трудом раскрыл веки. Его шея горела, дыхание сбилось, а корона окончательно съехала. — Какую ещё область? — выдохнул он. Оскар посмотрел вниз. Потом снова на Ландо. Его лицо было абсолютно серьёзным, но в глазах плясали те самые золотистые крапинки, вместе с дьяволятами. — Грудная клетка, — сказал он. — Требует тщательного изучения. — Ты серьёзно сейчас? — Я всегда серьёзен. — Ты с ума сошёл. — Это называется научный подход. Оскар наклонился. Его губы коснулись края ключицы, спустились ниже. Ландо выгнулся. — Оскар... — М? — Ты издеваешься. — Нисколько. Его рот нашёл левый сосок. Лёгкое, почти невесомое касание, и Ландо вцепился пальцами в его волосы. — Ты... ох... — Я изучаю реакцию, — пробормотал Оскар, не отрываясь. — Очень интересные данные. — Какие блять данные?! — Твоя чувствительность асимметрична. Левый реагирует быстрее. — ЗАТКНИСЬ. Оскар не заткнулся. Он переключился на правый — и Ландо понял, что сейчас умрёт. Прямо здесь. Под своим парнем. — Оскар, — прохрипел он. — Оскар, я сейчас... — Я знаю. — Нет, ты не... — Я знаю, — повторил Оскар. — Я вижу. Я чувствую. Он поднял голову ровно настолько, чтобы посмотреть Ландо в глаза. Его лицо было раскрасневшимся, губы влажными, дыхание таким же сбитым, как у Ландо. — Я хочу видеть, — сказал он. — Можно? Ландо понял. Кивнул, не в силах говорить. Оскар опустился ниже. Его пальцы нашли край юбки, задрали её выше, открывая бёдра. Его губы коснулись живота — сначала над пупком, потом ниже, ещё ниже. Ландо закусил губу, чтобы не застонать. Оскар действовал внимательно, изучая каждую реакцию. Когда Ландо выгибался — он запоминал. Когда Ландо сжимал простыни — ускорялся. Когда Ландо прошептал его имя — замер на секунду, а потом нырнул глубже. Разрядка наступила внезапно — тёплой, ослепительной волной, от которой у Ландо подогнулись пальцы ног и перехватило дыхание. Он услышал свой собственный стон, кажется, слишком громкий. Потом Оскар поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на него. — Ты в порядке? — спросил он. Ландо не мог говорить. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его тело медленно возвращается из космоса. — Я убью тебя, — выдохнул он наконец. — Ты меня убил. Я умер. Я в раю. — Ты не в раю. Ты в своей комнате. — Значит, рай — это моя комната. Оскар чуть наклонил голову. На его губах играла тень улыбки. — Ты доволен подарком? — спросил Ландо. — Исследование ещё не завершено. — Ты серьёзно?! — Я всегда серьёзен. Оскар опустился рядом — не сверху, а сбоку, прижимаясь к Ландо всем телом. Его пальцы чертили узоры на животе, поднимались выше, к груди, к шее. — Но вопрос есть, — сказал он тихо. — Какой? — Как дальше? Ландо повернул голову. Оскар смотрел на него — без привычной невозмутимости, открыто, почти уязвимо. — В смысле? — спросил Ландо. — Мы можем остановиться, — сказал Оскар. — Это был отличный подарок. Ты был... невероятным. Я не хочу, чтобы ты думал, что я требую большего. — А ты хочешь большего? Пауза. Оскар отвёл взгляд. — Да. Но только если ты тоже. — Ты невероятный, Оск. — Это не ответ. — Я думаю. Он действительно думал. Не о том, хочет ли он Оскара — это было очевидно. А о том, что им обоим будет комфортно. Их первый раз вместе. Не просто оральные ласки, а полноценный секс. Он не хотел, чтобы Оскар нервничал. И сам не хотел нервничать. — Слушай, — сказал он. — У меня есть идея. Оскар ждал. — Мы не обязаны сразу делать всё, — Ландо говорил медленно, подбирая слова. — Можно попробовать что-то... промежуточное. Нежное. Чтобы обоим было хорошо. — Что именно? Ландо почувствовал, что краснеет. Глупо, после всего, что они только что делали, но краснеет. — Межбедренный, — сказал он. — Если ты хочешь. Оскар моргнул. — Это когда... — Да. Когда между бёдер. Это... довольно приятно. Для обоих. И не так интимно, как... ну, ты понял. Оскар молчал. Очень долго. Ландо уже начал паниковать, что сморозил глупость. — Я читал об этом, — сказал наконец Оскар. — В исследованиях. Упоминается как... щадящий вариант. — Ты читал исследования о сексе? — Я готовился. — К нашему первому разу? — К возможности нашего первого раза. Да. — И что пишут в исследованиях? — спросил Ландо. — Что это хороший способ... привыкнуть друг к другу. Что это интимно, но не травматично. Что многим парам нравится. — И ты хочешь попробовать? Оскар посмотрел на него. Его щёки всё ещё были розовыми, но взгляд уверенным. — Да, — сказал он. — Если ты не против. — Я не против. — У меня есть кое-что, — сказал он тихо. Ландо моргнул, пытаясь вернуться в реальность из тёплого, расслабленного полузабытья. — Что? Оскар потянулся к своей сумке — той самой, старой, потёртой, которую таскал везде, включая свидания. Ландо всегда подшучивал над ним: «Ты как улитка, носишь дом на спине». Оскар пожимал плечами и говорил: «Лучше быть готовым ко всему». Сейчас Ландо понял, что он имел в виду. Оскар вытащил из бокового кармана маленькую коробочку. Белую, неброскую, с едва заметным логотипом аптечной сети. Протянул Ландо с таким видом, будто вручал диплом о высшем образовании. — Я подумал, — сказал он. — Что если мы когда-нибудь решим… то лучше быть готовым. Чтобы не было неловко. Или больно. Или… Он замолчал. Краска снова залила его щёки. Ландо смотрел на коробочку. Потом на Оскара. Потом снова на коробочку. — Ты купил смазку. Заранее. — Да. — На всякий случай. — Да. — И носил её в сумке. — Две недели. Ландо моргнул. — Две недели? — Я не знал, когда будет подходящий момент, — сказал Оскар. — Я не хотел давить. Но и не хотел, чтобы, если момент наступит, мы оказались не готовы. Он посмотрел на Ландо. В его взгляде смешались надежда, смущение и та самая уязвимость, которую он так редко показывал. — Это глупо? — спросил он. Ландо почувствовал, как в груди разливается что-то горячее и огромное. — Это самое умное, что я слышал, — сказал он. — Ты… Господи, Оскар. Ты невыносим. — Это плохо? — Это лучше всего. Он потянулся к коробочке, открыл её, достал флакон. Провёл пальцем по гладкой поверхности. — Ты пользовался когда-нибудь? — Нет. Только читал. — Хочешь, я покажу? Оскар кивнул. Слишком быстро. Ландо сел, опираясь спиной о грудь Оскара. Тот инстинктивно обхватил его руками, притянул ближе, теперь Ландо сидел в кольце его рук, прижатый к горячему, влажному телу. — Так удобно? — спросил Оскар. — Идеально. Ландо открыл флакон. Прозрачная жидкость блестела на свету. — Смотри, — сказал он. — Главное — не жалеть. Он выдавил немного себе на пальцы. Потом взял руку Оскара и повторил то же самое, распределяя смазку по его длинным пальцам. — Видишь? Достаточно, чтобы скользило, но не слишком много, чтобы не капало. Оскар смотрел на свои блестящие пальцы с выражением человека, который только что открыл новый закон физики. — А дальше? — спросил он. — Дальше я покажу на себе. Ландо откинулся назад, плотнее прижимаясь спиной к груди Оскара. Запрокинул голову ему на плечо. Раздвинул ноги. — Сначала аккуратно, — сказал он. — Одним пальцем. Он ввёл смазанный палец внутрь себя — медленно, глубоко выдыхая. Оскар замер у него за спиной, почти не дыша. Его руки сжимали бёдра Ландо — достаточно сильно, чтобы чувствовалось, достаточно нежно, чтобы не причинять боль. — Хорошо? — спросил он хрипло. — Да. Там тепло. И скользко. Приятно. — Ты делал это раньше. — Да. Но с тобой — по-другому. — Как? — Лучше. Ландо вытащил палец, снова смазал. Потом взял руку Оскара и поднёс к себе. — Теперь ты, — сказал он. — Медленно. Я скажу, если что-то не так. Оскар кивнул. Его пальцы дрожали, едва заметно, но Ландо чувствовал эту дрожь кожей. Первый палец вошёл легко — смазка сделала своё дело. Оскар замер, давая Ландо время привыкнуть. — Двигай, — выдохнул Ландо. — Внутри. Ищи… Он не договорил, потому что палец Оскара нашёл нужное место. Ландо выгнулся, вцепившись в его предплечья. — Здесь? — голос Оскара сел до шёпота. — Да. Там. Ещё. Оскар надавил. Мягко, почти невесомо. Ландо почувствовал, как по позвоночнику пробегает электрический разряд. — Второй палец, — попросил он. — Можно. Оскар добавил второй. Медленно, осторожно, всё время следя за реакцией Ландо. Его дыхание обжигало шею, сбитое, частое. — Так хорошо? — Да. Боже, да. Не останавливайся. Оскар не останавливался. Он двигал пальцами внутри Ландо — медленно, ритмично, с пугающей точностью находя те места, от которых у Ландо подгибались пальцы ног. — Третий, — выдохнул Ландо. — Я готов. — Уверен? — Да. Третий палец вошёл плотнее, растягивая. Ландо закусил губу, чувствуя растяжение, смешанное с удовольствием. — Больно? — немедленно спросил Оскар. — Нормально. Привыкаю. — Скажи, если… — Скажу. Оскар ждал. Не двигался, только держал пальцы внутри, давая Ландо время. Его свободная рука легла на живот Ландо — не требовательно, просто в успокаивающем жесте. — Теперь двигайся, — сказал Ландо через минуту. — Я готов. Оскар начал двигаться. Медленно, глубоко, размеренно. Каждое движение отдавалось в теле Ландо волной тепла, расползающейся от поясницы к груди, к шее, к кончикам пальцев. — Твои руки, — прошептал Ландо. — У тебя такие красивые руки. Оскар издал какой-то странный звук — не то смех, не то стон. — Ты сейчас серьёзно? — Всегда серьёзен. Твои руки — это… отдельный вид искусства. — Ты бредишь. — Я в восторге. Оскар ускорился. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Ландо почувствовал, как напряжение внутри начинает нарастать. — Ещё, — выдохнул он. — Пожалуйста. — Как? — Быстрее. Глубже. Я почти… Оскар добавил темп. Его пальцы двигались внутри Ландо с нарастающей интенсивностью, и каждый толчок отдавался вспышкой света за закрытыми веками. — Оскар, я сейчас… — Я знаю. Я чувствую. Его свободная рука обхватила член Ландо. Несколько движений — уверенных, скользких, идеально синхронизированных с движениями пальцев внутри. Оргазм накатил волной, медленной, как прилив. Сначала тепло разлилось внизу живота, потом поднялось выше, захватывая грудь, горло, голову. Ландо слышал свой собственный голос — кажется, он звал Оскара по имени, но не был уверен. Всё, что он чувствовал — это руки Оскара на своём теле, его дыхание на своей шее, его пальцы внутри себя, продолжавшие двигаться даже сквозь спазмы удовольствия. — Тихо, — шептал Оскар. — Я здесь. Я держу. Ландо кончал долго, каждой клеткой тела чувствуя, как Оскар проживает этот момент вместе с ним. Его пальцы замедлились, потом остановились совсем, но остались внутри — тёплые, надёжные, идеальные. — Боже, — выдохнул Ландо, когда смог говорить. — Ты меня убил. — Ты жив. — Не уверен. Оскар поцеловал его в висок. Медленно вытащил пальцы, провёл рукой по внутренней стороне бедра. — Тебе было хорошо? — спросил он. — Ты издеваешься? — Нет. — Это был лучший оргазм в моей жизни. Оскар молчал. Но его руки сжались на талии Ландо чуть крепче. — А ты? — спросил Ландо. — Ты хочешь… — Я уже, — сказал Оскар тихо. — Когда ты кончал. Я просто… не смог сдержаться. Ландо повернул голову, чтобы видеть его лицо. — Ты кончил от того, что смотрел на меня? — Да. — Не трогая себя? — Да. — Оскар. — М? — Ты невероятный. — Это просто физиологическая реакция. — Это любовь. Оскар посмотрел на него. Долго. В его глазах блестело что-то — не слёзы, нет. Просто свет. — Да, — сказал он. — Наверное. Они лежали в тишине, переплетённые телами. Корона так и валялась на полу. Пицца превратилась в несъедобный артефакт. — Знаешь, — сказал Ландо. — А ты хорошо учишься. — Я стараюсь. — У тебя природный талант. — К сексу? — Ко мне. Оскар усмехнулся. Но улыбка, спрятанная в уголках губ, выдавала его с головой. — Знаешь, — сказал Ландо, прожевав кусок холодной пиццы. — А ты до сих пор не полностью воспользовался подарком. Оскар поднял бровь. Он всё ещё сидел за спиной Ландо, прижимая его к своей груди, и медленно водил пальцами по его животу — лениво, рассеянно, будто гладил кота. — Что ты имеешь в виду? — спросил он осторожно. — Ты кончил от того, что смотрел на меня, — сказал Ландо. — Это не считается. — Не считается? — Нет. Ты должен получить свой подарок полностью. — Я уже получил. — Ты получил десерт. Основное блюдо ещё впереди. Оскар молчал. Его пальцы снова начали двигаться — теперь медленнее, осознаннее. — Ты говорил про межбедренный, — сказал он. — Да. — Ты хочешь попробовать? — Я хочу, чтобы ты попробовал. — А ты? — Я хочу тебя чувствовать. Оскар выдохнул.  — Хорошо, — сказал он. — Тогда... покажи мне. Ландо улыбнулся краешком губ и лег на живот, уткнувшись щекой в подушку. Медленно, почти лениво, он приподнял бёдра, отставляя задницу чуть назад — ровно настолько, чтобы Оскар мог видеть всё. Или почти всё. — Иди сюда, — позвал он. Тишина. Ландо обернулся через плечо и чуть не рассмеялся. Оскар стоял на коленях на кровати, замерев в двух шагах от него, и смотрел так, будто перед ним открылась не просто картина, а вся таблица Менделеева в обнажённом виде сразу. Щёки у него горели алым — от скул и до самых ушей. — Ты чего? — спросил Ландо, пряча улыбку. — Я… — Оскар сглотнул. Взгляд метался от поясницы Ландо к подушке, от подушки к стене, от стены снова к пояснице. — Ты… — Я? — Ты очень… — Оскар явно подбирал слово, но научная терминология отказывала. — …так. Ландо улыбнулся и уткнулся лицом в подушку, чтобы Оскар не видел, как он сам краснеет. Господи, они уже столько всего делали вместе, а этот человек всё ещё умудрялся смущать его одной своей неловкостью. — Оскар, — сказал он в подушку. — Иди сюда. Потрогай меня. — Куда? — Задницу потрогай. Или бёдра. Всё сразу. Оскар приблизился — Ландо чувствовал это по скрипу матраса, по теплу, которое вдруг оказалось совсем рядом. Ладони легли на бёдра — неуверенно, почти робко. — Сильнее, — попросил Ландо. — Я не стеклянный. Пальцы сжались крепче. Уже лучше. — А теперь? — голос Оскара звучал хрипло. — Теперь раздвинь меня. — В смысле? Ландо повернул голову, чтобы видеть его лицо. Оскар смотрел на него — растерянный, красный, но с таким жадным огнём в глазах, что у Ландо перехватило дыхание. — Ноги мои раздвинь, — сказал он мягко. — Шире. Чтобы ты мог встать между ними. Оскар послушался. Его руки скользнули по внешней стороне бёдер, раздвигая их шире, и Ландо почувствовал, как член Оскара — твёрдый, напряжённый — упирается ему в ягодицу. — Толкайся, — выдохнул он. — Между ног. — А если… — Оскар запнулся. — Я не хочу сделать больно. — Не сделаешь. Я сожму бёдра, понял? Ты будешь скользить между ними. Вот сюда. Он взял руку Оскара и провёл ею по внутренней стороне бедра, до самой промежности, где кожа была особенно нежной. — Видишь? Здесь мягко. И горячо. Тебе понравится. — А тебе? — Мне — очень. Оскар выдохнул. Шумно, прерывисто. Его член ткнулся в сомкнутые бёдра Ландо — неуверенно, пробуя. — Сожми, — попросил он. Ландо сжал. Плотно, насколько мог. — Боже, — выдохнул Оскар. — Что? — Ты такой… мягкий. И горячий. — Двигайся, — шепнул Ландо. — Не останавливайся. Оскар двинулся. Первый толчок вышел рваным, неуверенным. Второй — глубже, плавнее. К третьему он нашёл ритм — медленный, осторожный, но уже ритм. Его член скользил между бёдер Ландо с тихим, влажным звуком, и каждый толчок отдавался где-то глубоко внутри. — Хорошо? — спросил Оскар. — Очень. А тебе? — Я… не знаю. — Как это — не знаешь? — Это слишком… приятно. Я не могу описать. Ландо улыбнулся в подушку. Его собственный член тёрся о простыню с каждым движением Оскара — не прямо, но достаточно, чтобы по позвоночнику бегали мурашки. — Трогай меня, — попросил он. — Спереди. — Куда? — Член потрогай. Пожалуйста. Рука Оскара нырнула под живот Ландо, нащупала твёрдый, влажный член. Пальцы сомкнулись неумело, но Ландо был слишком возбуждён, чтобы учить. — Да, — выдохнул он. — Вот так. Двигай рукой в такт. Оскар двигал. И бёдрами, и рукой — неуклюже, но старательно, будто решал сложную задачу. Ландо чувствовал, как напряжение нарастает — медленно, тягуче, неотвратимо. — Я близко, — выдохнул он. — Уже? — Ты слишком хорошо стараешься. — Я не стараюсь, я просто… чувствую тебя. — И как? — Лучше, чем любые формулы. Ландо засмеялся — и тут же застонал, потому что Оскар ускорился. Член скользил между бёдер быстрее, рука двигалась активнее. — Оскар, — выдохнул он. — Оскар, я сейчас… — Я здесь. Ландо кончил. Оргазм накрыл волной — тёплой, долгой, почти ленивой. Он прижимался щекой к подушке, чувствуя, как Оскар продолжает двигаться сзади, как его рука всё ещё сжимает член, продлевая удовольствие. — Боже, — выдохнул он, когда смог говорить. — Это было… — Что? — Идеально. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Оскара. Тот замер, всё ещё стоя на коленях между его ног. Его член был по-прежнему твёрдым, он даже не кончил. — Ты чего? — спросил Ландо. — Я… не знаю. — Не кончил? — Нет. — Совсем? — Я был близко. Несколько раз. Но каждый раз… откатывался. Ландо моргнул. Приподнялся на локтях, разглядывая Оскара. Тот стоял растерянный, раскрасневшийся, сбитый с толку — и при этом всё ещё твёрдый, всё ещё готовый. — Это нормально, — сказал Ландо. — Со мной иногда бывает. — Правда? — Да. Когда слишком остро всё чувствуешь. Или когда не можешь расслабиться. — Я расслаблен, — возразил Оскар. — Очень. Даже слишком. — Тогда просто чувствуй. Не гонись за оргазмом. Он сам придёт. — А если не придёт? — Значит, будет долгая ночь. Оскар посмотрел на него. В его глазах смешались растерянность, надежда и что-то ещё — тёплое, почти уязвимое. — Ты не против? — спросил он. — Я? Я только что кончил. У меня есть время. — Тогда… можно ещё? — Валяй. Оскар двинулся снова. Медленнее, чем в первый раз — почти лениво, почти гипнотически. Его член скользил между бёдер Ландо, находил новые углы, новые точки давления. Руки гладили спину, ягодицы, бёдра — везде, куда дотягивались. — Ты такой… — выдохнул Оскар. — Какой? — Красивый. Здесь, сзади, спереди, везде. — Ты тоже. — Я серьёзно. — Я тоже. Оскар ускорился. Совсем чуть-чуть. Ландо чувствовал, как его дыхание учащается, как мышцы напрягаются, как член пульсирует между ног. — Близко? — спросил он. — Да. Нет. Не знаю. — Дыши глубже. — Я пытаюсь. — Расслабься. — Не могу. Если расслаблюсь— выскользну. — И что? Задвинешь обратно. Оскар выдохнул. Расслабился — чуть-чуть, самую малость. Член скользнул глубже, коснулся нежной кожи.. — Ох, — выдохнул он. — Что? — Там… так мягко. — Хочешь туда? — Нет. Пока нет. Просто… чувствую. — Чувствуй. Оскар двигался. Медленно, глубоко, бесконечно. Ландо лежал, прижавшись щекой к подушке, и просто чувствовал — как член скользит между ног, как руки гладят спину, как дыхание согревает шею. — Ты необычный, — сказал он. — Кто? — Ты. Большинство парней кончают быстро. А ты можешь дольше. — Это плохо? — Это интересно. — Почему? — Потому что я чувствую тебя дольше. Потому что мы можем быть вместе дольше. Потому что это… интимно. По-другому. Оскар поцеловал его в плечо. В лопатку. В позвонок. — Мне нравится быть с тобой, — сказал он. — Мне тоже. — Неважно, кончу я или нет. — Важно. Но не главное. — А что главное? — Что ты здесь. Со мной. Оскар замер. Потом прижался крепче, обхватил руками, уткнулся носом в шею. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. Я тоже. — И я всё ещё не кончил. — Я знаю. — И это нормально? — Это более чем нормально. Это прекрасно. Оскар выдохнул. И двинулся снова. Время потеряло смысл. Ландо не знал, сколько прошло — минут, часов, вечность. Он потерял счёт оргазмам после третьего, а может, после четвёртого. — Оскар, — выдохнул он в подушку. — М? — Ты… ещё нет? — Нет. — Сколько можно? — Не знаю. Ты слишком хорошо сжимаешь. Ландо застонал — то ли от отчаяния, то ли от удовольствия. Его собственный член был уже почти болезненно чувствительным — каждое касание простыни отдавалось электрическим разрядом. Но Оскар всё двигался, всё толкался между его бёдер, и Ландо чувствовал, как внутри нарастает что-то новое. Не оргазм. Что-то другое. — Оскар, — сказал он. — Оскар, я не знаю, что со мной. — Что именно? — Я… слишком остро всё чувствую. Каждый толчок. Каждое движение. Это уже слишком, но я не хочу, чтобы ты останавливался. — Тебе больно? — Нет. Не больно. Просто… слишком. Оскар замедлился. Почти остановился. — Мне остановиться? — Нет! — Ландо сам удивился своей реакции. — Не останавливайся. Просто… предупредил, что это странно. — Что именно? — Я никогда так долго не был в этом состоянии. Это как… я уже кончил, но тело всё ещё хочет. И каждый твой толчок — как маленький оргазм. Только они не заканчиваются. Они просто… длятся. Оскар молчал. Но его руки гладили спину Ландо — успокаивающе, нежно. — Это называется гиперстимуляция, — сказал он наконец. — Что? — Я читал. Когда слишком много стимуляции, нервные окончания перегружаются. Это может быть приятно или больно — зависит от человека. — Это приятно, — выдохнул Ландо. — Очень приятно. Но я схожу с ума. — Хочешь, я остановлюсь? — Нет. Хочу, чтобы ты кончил. — Я пытаюсь. — Недостаточно. Оскар усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Я стараюсь изо всех сил. — Значит, у тебя плохо с силами. — У меня отлично с силами. Это ты слишком хорош. Ландо застонал — уже не от удовольствия, а от абсурдности ситуации. Он лежал, распластанный на кровати, в липком от пота и смазки, и умолял своего парня кончить, потому что сам уже не выдерживал этой бесконечной, сладкой пытки. — Оскар, — сказал он. — Сделай что-нибудь. Пожалуйста. — Что именно? — Не знаю. Быстрее. Медленнее. Глубже. Что угодно. Оскар двинулся быстрее. Член скользил между бёдер с нарастающей скоростью, и Ландо почувствовал, как новая волна накрывает его — не такая сильная, как оргазм, но более глубокая, более тягучая. — Да, — выдохнул он. — Вот так. — Близко? — Не знаю. Я уже ничего не знаю. — Я чувствую, — сказал Оскар. — Ты дрожишь. — Я всегда дрожу. — Нет. Сейчас по-другому. Ты сжимаешься вокруг меня. — Я не сжимаюсь, это ты двигаешься. — Нет. Ты. Твои мышцы. Они пульсируют. Ландо хотел возразить, но понял, что Оскар прав. Его тело жило своей жизнью — мышцы сокращались в ритме, который задавал не он, не Оскар, а что-то третье. — Это странно, — сказал он. — Это красиво. — Ты меня не видишь. — Я чувствую. Это лучше. Оскар замедлился. Перешёл на тот самый гипнотический, медленный ритм, который сводил Ландо с ума. — Ты специально? — спросил Ландо. — Что? — Ты можешь кончить, но не хочешь? Пауза. Очень долгая. — Не знаю, — сказал Оскар. — Может быть. — Оскар! — Что? — Ты издеваешься надо мной?! — Нет. Я просто… мне слишком хорошо. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Ландо зарылся лицом в подушку и закричал — точнее, попытался закричать, но из горла вырвался только сдавленный стон. — Ты невыносим, — выдохнул он. — Я знаю. — Ты самый невыносимый человек на свете. — Я знаю. — И я люблю тебя. — Я знаю. — Тогда кончи уже, пожалуйста! — Хорошо, — сказал он. — Для тебя — всё что угодно. Он ускорился. Рвано, жадно, теряя ритм. Его руки сжались на бёдрах Ландо до синяков, дыхание стало хриплым, сбитым. — Ландо, — выдохнул он. — Ландо, я… — Давай. — Смотри на меня. Ландо повернул голову. Увидел Оскара — раскрасневшегося, мокрого, с расширенными зрачками, с губами, прикушенными в попытке сдержать стон. — Смотрю, — сказал он. Оскар кончил. Долго, горячо, пульсируя между бёдер Ландо. Его тело выгнулось, пальцы впились в кожу, из горла вырвался звук — не стон, не крик, что-то среднее между облегчением и удивлением. — Боже, — выдохнул он, обмякая. — Боже. — То же самое, — прошептал Ландо. Оскар рухнул рядом. Не сверху — рядом, прижимаясь всем телом, обхватывая руками, утыкаясь носом в шею. — Ты как? — спросил он. — Жив. — Это хорошо. — Но близко к смерти. — Прости. — Не прощу. Ты пытал меня. — Ты сам просил. — Я просил тебя кончить, а не мучить меня два часа. — Это был не два часа. — Сколько? — Сорок семь минут. Ландо повернул голову и посмотрел на него. — Ты считал? — Привычка. — Ты невозможен. — Я знаю. — И я люблю тебя. — Я знаю. — Заткнись и обними меня. Оскар заткнулся и обнял. За окном светало. Пицца давно остыла окончательно. Корона валялась где-то на полу. А они лежали, переплетённые телами, и Ландо чувствовал, как его тело медленно возвращается в нормальное состояние — перестаёт дрожать, перестаёт пульсировать, перестаёт сходить с ума от каждого прикосновения. — Оскар, — сказал он. — М? — В следующий раз предупреждай, что ты марафонец. — Я сам не знал. — А теперь знаешь. — Теперь знаю. — И что будешь делать с этим знанием? Оскар помолчал. Потом его губы коснулись уха Ландо. — Тренироваться, — шепнул он. — Чтобы в следующий раз было дольше.

***

Солнце пробивалось сквозь плохо задвинутые шторы, рисуя золотистые полосы на беспорядке, который они устроили ночью. Корона сиротливо лежала на полу, придавленная футболкой. Пицца окончательно превратилась в несъедобный артефакт на тумбочке. Ландо открыл глаза первым. Оскар спал рядом — разметавшийся, тёплый, с припухшими от поцелуев губами и смешной прядью волос, упавшей на лоб. В утреннем свете он выглядел почти невинно — если не считать следов от укусов на ключицах и царапин на плечах. Ландо смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то огромное и тёплое. Этот человек. Его человек. Он потянулся и поцеловал Оскара в уголок губ — легко, почти невесомо. Оскар нахмурился во сне, что-то пробормотал и попытался отвернуться. Ландо не дал. Придвинулся ближе, поцеловал снова — уже настойчивее, в самые губы. — Ммм… — Оскар приоткрыл один глаз. — Ландо? — С добрым утром, именинник. — Я уже не именинник. Вчера было. — Для меня ты именинник всегда. Оскар попытался улыбнуться, но тут же зажмурился от яркого света. — Который час? — Понятия не имею. Солнце уже встало. — Я проспал коллоквиум? — Какой коллоквиум? У тебя выходной. — У меня нет выходных. — Теперь есть. Я так решил. Оскар вздохнул, но не стал спорить. Просто притянул Ландо ближе и уткнулся носом в его макушку. — Ты пахнешь… — начал он. — Знаю. Сексом и потом. И ещё пиццей. — Я хотел сказать — хорошо. — Ври больше. — Я никогда не вру. Ландо улыбнулся. Приподнялся на локте, чтобы видеть лицо Оскара. — Слушай, — сказал он. — У меня вопрос. — М? — Ты точно был неопытным? Оскар открыл глаза. Посмотрел на него с лёгким подозрением. — В каком смысле? — В прямом. Ты вчера… — Ландо сделал многозначительную паузу. — Это было не похоже на первый раз. — Я читал теорию. — Теорию?! — Да. Исследования. Статьи. Форум… один. Ландо смотрел на него с выражением, в котором смешались изумление и восхищение. — Ты готовился к сексу как к экзамену? — Я готовился к нам. К возможности, что это случится. — И сколько статей ты прочитал? — Достаточно. — Оскар. — Что? — Ты невероятен. — Я знаю. — И ты вчера вытворял такое, от чего у меня до сих пор ноги дрожат. Оскар моргнул. Его щёки слегка порозовели. — Правда? — Правда. Ты… — Ландо замялся, подбирая слова. — Ты чувствовал меня. Каждую секунду. Знал, куда нажать, где замедлиться, где ускориться. Откуда? — Я наблюдал. — Когда? — Всегда. Когда ты рядом. Как ты дышишь. Как реагируешь на прикосновения. Какие звуки издаёшь. Ландо почувствовал, что краснеет. Он — Ландо Норрис, который не краснел ни от чего — краснел, как школьник. — То есть ты всё это время собирал на меня досье? — Можно и так сказать. — Изнанка? — Научный подход. — Господи, — Ландо уткнулся лицом в подушку. — Я сплю с учёным-маньяком. — Ты спишь с человеком, который тебя любит. И который хочет делать тебе приятно. Ландо поднял голову. Посмотрел на Оскара — на его серьёзное лицо, на лёгкий румянец, на глаза, в которых не было ни капли фальши. — Знаешь, — сказал он. — А ты всё-таки гений. — Я знаю. — Не в науке. В этом. Оскар чуть наклонил голову. — В чём — в этом? — В том, чтобы быть со мной. Понимать меня. Чувствовать. — Это не гениальность. Это… ты. — Я? — Ты открытый. Ты показываешь всё. Даже когда не хочешь. Я просто читаю. Ландо смотрел на него. Долго. Очень долго. — Я тебя люблю, — сказал он. — Я знаю. — И ты самый неопытный опытный парень в мире. — Это комплимент? — Это факт. Оскар улыбнулся. Той редкой, открытой улыбкой, которую Ландо коллекционировал, как драгоценные камни. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что был моим первым. Во всём этом. Ландо почувствовал, как горло сжимается. — Я ни с кем другим и не хотел бы, — сказал он тихо. Они лежали в тишине. Солнце поднималось выше, заливая комнату золотом. Где-то за стеной шумели соседи. Жизнь продолжалась. — Оскар. — М? — А ты правда не кончал специально? Чтобы продлить? Пауза. Очень длинная. — Нет, — сказал Оскар. — Но когда понял, что могу не кончать долго — да. Я хотел, чтобы ты чувствовал меня дольше. — То есть ты специально мучил меня? — Я делал тебе хорошо. — Это одно и то же! — Нет. Мучение — это когда больно. А тебе было… — Хорошо, — признал Ландо. — Очень хорошо. Слишком хорошо. — Вот видишь. — Ты невозможен. — Я знаю. Ландо вздохнул. Потом приподнялся и поцеловал Оскара — долго, глубоко, с чувством. — Надеюсь, ты готов к следующим дням рождения, — сказал он, отстраняясь. — Почему? — Потому что я теперь буду требовать таких же подарков. Оскар посмотрел на него. Серьёзно. Внимательно. — Договорились, — сказал он. И поцеловал сам. За окном шумел город. В комнате пахло любовью. И это было лучшее утро в их жизни. Пока что.