От горя к счастью 2.

24 декабря 1991

Майк вылезал из машины нехотя. Сонный и помятый, он отлежал себе бок, а на щеке красовался след от куртки. Не успел он прийти в себя, как тут же пришло осознание, что сейчас произойдет. Уилл не вышел из машины, просто ждал, пока Майк возьмет свой рюкзак, и очень нервно сжимал руль. — Пожалуйста, проверь, чтобы там были твои вещи, — напомнил он, и Майк послушал, действительно не помня, где чьи вещи. Но все это такая хрень. Какой-то городишка одним своим воздухом сделал их практически незнакомцами. Майк закинул лямку на плечо и выпрямился, захлопнув дверь Форда. Уилл опустил стекло и смотрел так выжидающе-смиренно. Хоть улица и пустовала, подойти ближе и поцеловать в щеку было невозможно. Коснуться носом — тоже. Да даже склониться ниже и ткнуть подбородком в макушку для жителей Хоукинса было красной тряпкой для быка. — Майк, — коротко сказал Уилл, и Майк все же сделал шаг ближе. — Если что, мы можем уехать в любой момент. И… приходи скорее. Все это ощущалось как расставание, и Майк изо всех сил хотел выкинуть это чувство из груди. — Как только, так сразу, обещаю. Уилл поджал губы и поднял стекло. Правильно, ни к чему дразнить друг друга. Майк еще какое-то время постоял на дорожке, глядя, как зеленый Форд скрывается за поворотом. Ноги не желали идти, точнее, желали рвануть вслед за машиной. Догнать, сесть обратно, взять Уилла за руку и просто дышать, дышать, дышать… «…и никогда сюда не возвращаться». Мысль прострелила голову и горечью осела в легких. Хотелось покурить, но тогда мама учует запах еще с порога и задаст слишком много вопросов, для которых еще слишком рано. Поправив сползающую лямку рюкзака, Майк пошел к дому, издалека заметив старые декорации, как из детства. Ничего не менялось, и эта тошнотворная стабильность вызывала только дискомфорт. Майк едва успел коснуться ручки, как дверь тут же распахнулась, будто его появление караулили. — Майкл! — мать выглядела приятно взволнованной и тут же потянула его в дом. — Весь холодный, заходи скорее! — Привет, мам, — Майк неловко улыбнулся, когда мать обхватила его, холодного и помятого с дороги, руками и крепко прижала к себе. От нее пахло духами, выпечкой и еще чем-то неизменным. Домом. От этого запаха в ребрах болезненно скрутило, кажется, что-то между ностальгией и страхом. — Давай, проходи, все уже заждались тебя, — проворковала мать и отошла на пару шагов, чтобы оглядеть сына издалека. — Так похудел… — Я хорошо питаюсь, правда, — пробурчал Майк, вешая куртку на крючок. Совершенно неосознанно он похлопал по внутреннему карману, нащупав сквозь подкладку тоненькое колечко. Кажется, это было единственное напоминание, что он не тот, кого будет старательно изображать ближайшие несколько часов. — Майк? — Нэнси выглянула из гостиной, держа в руках кружку, и тут же улыбнулась. — Наконец-то. — Ага, живой, — устало отозвался Майк. — Выглядишь не очень. — Спасибо, Нэнс, ты тоже. — Ты очень любезен. Майк тихо фыркнул и отвел взгляд в сторону гостиной. Елка мигала цветными огоньками, телевизор что-то бубнил на фоне, а из комнаты доносились приглушенные голоса. Мать вдруг приблизилась чуть ближе и уже тише добавила: — У нас гости. Вот же черт. Майк сразу насторожился и прислушался. Голос отца он узнал мгновенно, а вот второй — женский — был незнакомым. Кажется, кто-то из соседей или коллег. Смех донесся слишком отчетливо, и внутри моментально включилось старое, почти забытое напряжение. Гости в его планы не входили, а значит, придется импровизировать. Гаденькая мысль рассказать все прямо за семейным ужином так и вертелась на поверхности, но Майк пнул ее подальше. — Я поднимусь переодеться с дороги, — как можно спокойнее сказал Майк, подхватывая рюкзак. — Конечно, милый. Ой, подожди, — Карен снова всполошилась. — Как ты вообще добрался? На дорогах такой ужас. Майк замер всего на секунду. — Нормально. Меня друг подвез, ему было по пути. Ответ был продуман давно, и в нем даже не было лжи. Почти. — Это очень любезно с его стороны, — тепло сказала мать. Майк только кивнул и уже шагнул к лестнице, когда Нэнси вдруг внимательно посмотрела на него поверх кружки. Слишком внимательно. То, что ему было нужно, само шло в руки. — Нэнс, — тихо позвал Майк, задержавшись на первой ступеньке. — М-м? — отозвалась она, явно удивленная. — Зайдешь ко мне через полчаса? Хочу поговорить. На этот раз она уже не улыбалась так беспечно. — Конечно, — все так же сбитая с толку Нэнси согласилась и вернулась в гостиную. — Я быстро в душ и переоденусь. Майк наконец поднялся наверх, чувствуя, как с каждой ступенькой становится тяжелее дышать. Будто он не домой вернулся, а снова натягивал на себя старую шкуру, из которой давно вырос. Собственная комната тоже не внушала спокойствия. Слишком чисто, слишком пусто, и вообще все не так, как он привык. Стерильный порядок царил здесь с того момента, как он уехал в колледж, и лишь один раз поток жизни вихрем ворвался в эту комнату. Возможно, какой-то отлетевший дюбель до сих пор валялся у ножки кровати, но, кроме нового шкафа, ничего не напоминало о том, что он чуть не шагнул в окно от разъедающего чувства вины. Быстро кинув рюкзак на застеленную кровать, Майк разложил сменную чистую одежду и направился в душ. Все получалось на автомате, как заведенный солдатик, он залез под воду и так глубоко ушел в собственные мысли, что толком не намылил мочалку. Мыслей было так много и ни одной дельной. Даже новый моток лжи выглядел привлекательнее, чем просто открыться наконец. Майк тихонько рассмеялся и плеснул в лицо воду. Решение было принято, идти на попятную было бы стыдно. Перед Уиллом. Едва не подскользнувшись, Майк выполз из душа и наспех растер тело и волосы полотенцем, которое прихватил с собой из комнаты. Постиранное, аккуратно сложенное, но с запахом залежавшейся пыли. Собственное отражение радовало местами. Нэнси была права, он устал, потаскан, как кухонная тряпка. Но как же чертовски приятно знать, что ты потаскан не ради родительских амбиций, а хотя бы ради того, чтобы Уиллу хватало красок, кистей и мастихинов. Майк показал себе в зеркало язык и улыбнулся, когда накрутка на штангу блеснула, поймав свет от лампы. За дверью раздался скрип половиц, и Майк неловко затоптался на месте, пытаясь понять, не забыл ли он случайно вывернутые трусы на полу, но те лежали в корзине. — Еще пять минут, я оденусь, — выскочив из распаренной ванной, на ходу протараторил Майк и пошлепал босыми ногами в комнату. Но встал как вкопанный на месте, чуть не выронив полотенце, которое удерживал рукой на бедрах. Это что еще за нахер? — Привет… ой, извини, мне сказали, что наверху есть уборная, не думала… боже, я пойду, боже… еще раз извини! Девушка толком и не поднялась на второй этаж, застыв на предпоследней ступени, и говорила так тихо и неразборчиво, что Майк подумал, будто у него галлюцинации. Старые стены и все такое, навевает воспоминания. Когда незнакомка вернулась на первый этаж, почти сразу раздался голос матери, подтвердив либо коллективную галлюцинацию, либо в их доме действительно была какая-то девушка. Пахло жареным, и сбежать через окно в одном полотенце показалось не такой плохой идеей. Майк влетел в комнату и закрыл дверь, одеваясь как по спичке. В груди все сжалось от накатывающего волнами раздражения. Из шкафа он вытянул первую попавшуюся рубашку, и когда застегивал последнюю пуговицу слегка дрожащими пальцами, раздался стук. — Заходи! — крикнул он и поправил воротник. Он всей душой надеялся, что это его сестра, а не непонятная девчонка, которая почему-то была у них дома. — Майк… — Это вообще кто? — не дав сестре закончить, тут же выпалил Майк и упер руки в бока. — Ты чего такой заведенный? — Нэнси была удивлена, замерев на входе, но сделала шаг вперед и прикрыла за собой дверь. Ее губ коснулась легкая улыбка. Только не это. — Миленькая, правда? — Да, чýдно, — нервно всплеснув руками, ответил Майк, изо всех сил пытаясь говорить тише. — Это имеет ко мне какое-то отношение? — А мне откуда знать? — улыбки как и не было, теперь Нэнси хмурилась и смотрела так пристально, будто выискивала что-то. — Это дочь Линды — Шейла из Ньюпорта, они на все праздники приехали, я думала, ты ее помнишь, мы ездили к ним в гости лет… — Не продолжай, потому что я не помню. — Согласна, это странно, что мама их пригласила, но тебя же никто не заставляет с ней общаться. Майк сдвинул с места ставшие ватными ноги и плюхнулся на кровать. — Я не просто так приехал, — начал он тихо и принялся теребить пальцы. — У тебя все в порядке? — Нэнси снова изменилась в лице, став еще серьезнее и при этом явно сгорала от любопытства. — Да, — резко выпалил Майк, потому что так и было. — Но… короче, есть шанс, что это мой последний вечер дома. — Что? О чем ты? — Сейчас, подожди, не перебивай только, — Майк зажмурился и несколько секунд просто прокручивал в голове все слова, которые собирался сказать. Скулы свело от напряжения, поэтому он шумно выдохнул, перестав так сильно сжимать челюсть. — В общем, я бросил учебу… — Что? Майк! — Нэнси дернулась и шагнула вперед, заставив снова напрячься всем телом, как в ожидании удара. — Не перебивай! — упрямо повторил Майк, и ему снова потребовалось несколько секунд, чтобы начать говорить. — Я только год отучился. Это было невыносимо. Я собирался сказать, но потом приехал Уилл и… в общем, я уехал к нему, и мы ну… вместе. Сердце колотилось как ненормальное, а ладони вспотели. Думать о том, чтобы сказать то же самое родителям, хотелось все меньше. Нэнси молчала, блин. Она сделала еще пару шагов и села рядом. Сил взглянуть на ее лицо не было, на плечи и шею давил такой груз, что поднять голову было почти физически больно. Майк смотрел в пол, чувствуя, как начинает дергаться нога. Тупо, быстро, без остановки. Он раздраженно хлопнул ладонью по колену, заставляя себя замереть. — Я понимаю, это звучит как пиздец, — торопливо продолжил он, потому что тишина становилась невыносимой. — Хотя, наверное, так и есть, но я так не мог больше. Тут такое произошло, а потом… ну, я уехал, и с Уиллом стало… так хорошо, как… ну лучше, в общем. Не скажу, что у нас было все гладко, но сейчас точно все очень хорошо, и я не хочу больше врать матери и выдумывать всякое про учебу, меня это так тяготит, будто я тут застрял где-то между и не могу жить нормально. — Эй, — голос Нэнси был непривычно приглушен, ее рука, теплая и сухая, легла поверх его сжатой ладони. — Дыши, пожалуйста. Глаза Майка распахнулись. Мысли закрутились в голове, и он попытался поднять руку, но та словно каменная приросла к колену, холодная и тяжелая. — Блин, руки онемели, — тупо констатировал он и глубоко вдохнул. Давно забытая тревога была уместна в этой комнате, но неуместна для Майка, который из нее сбежал и прожил полтора года за сотни миль отсюда. — Майк, я понимаю, что это все странно и что мама явно лезет не в свое дело, но неужели она настолько тебе не понравилась? — Чего? Майк вскинул голову, которая казалась тяжелой до этого момента, но теперь он просто уставился на сестру. На лице Нэнси было столько скепсиса, что стало даже больно. — Это смешно, Майк. Если хочешь, я намекну маме, что тебя не интересуют… — Ха-ха. Смешно? Рад, что тебе весело, но я ради этого и приехал! — руки нервно дергались, в конечности потихоньку возвращалась чувствительность, и подушечки пальцев начало покалывать. — Подожди. Ты серьезно сейчас? Майк раздраженно закатил глаза, и это было лучше, чем сидеть и трястись как осенний лист на ветру. — В это что, так сложно поверить? — Да, потому что это слишком серьезно, Майк! — А я серьезен! И я скажу об этом родителям! — Подожди… — Да что «подожди»! Я уже не могу ждать, это слишком важно! Как мне объяснить матери, что я не хочу никак общаться с этой… как ее там, Шейлой, что я привез чеки за учебу, и что я живу с Уиллом и еще я стопроцентный гей. — Нас убьют, — подавленно прошептала Нэнси, сбив с толку своим тоном. — Запрут дома, прикуют к батарее и будут кормить с ложечки. — Нас? С какого перепугу? — Потому что я собиралась сказать, что подписала контракт с военкой, чтобы стать военным корреспондентом. — Блять, — выдохнул Майк и прикрыл лицо руками. — Ну хоть Холли никаких признаний не планирует? — На счет нее… — Нет, не говори. Просто молчи, — Майк выдохнул весь воздух из легких, подскочил на ноги, и как заведенный принялся наворачивать круги по комнате. — Это какой-то сраный водевиль. — Почему ты не рассказал мне раньше? — А ты хоть с кем-то посоветовалась, прежде чем решить отправиться в полную задницу? Нэнси обиженно поджала губы. — Мое решение никто не поддержал бы. — Потому что это безумие, Нэнс. — А твое — не безумие? — тут же огрызнулась она, явно заглушая голос, чтобы не кричать. — Отличный семейный ужин получится! — Во-первых, я скажу не за ужином, я не псих. Во-вторых… Майк резко замолчал. Мысли опять начали путаться, цепляться друг за друга как провода. Комната вдруг стала слишком маленькой. Душной. Даже гирлянда за окном мигала как-то раздражающе. Нэнси что-то говорила дальше, уже спокойнее, но он почти не слышал. Только обрывки. «…нужно подготовиться…» «…не сегодня…» «…папа с ума сойдет…» Нога снова задергалась. Тук-тук-тук. Майк стиснул зубы. — Майк? — Я не могу сейчас. — Что? — Не могу сидеть здесь, — он резко провел ладонью по влажным волосам. — Господи, тут дышать нечем. Он пулей выскочил из комнаты, слушая только стук своего сердца, которое грозилось переломать ему ребра, но сквозь этот стук все равно пробивались звуки дома Уилеров. — Эй, подожди, ты куда? — крикнула ему вслед Нэнси, и он замер на ступеньках. — Курить, — бросил он и собрался уже сбежать подальше из этой духоты, но Нэнси ухватилась за его рукав. — Мама тебя убьет. — Тогда одной проблемой станет меньше, — язвительно плюнул Майк и выдернул свою руку из хватки сестры. — Майк! Лестница под ногами скрипела так громко, будто специально пыталась выдать его. Из гостиной донесся смех, голос отца, звон посуды, шум телевизора, по которому крутили какой-то рождественский фильм, — все это сливалось в один раздражающий гул. Майк пробормотал что-то невнятное матери, сорвал куртку с вешалки, и через секунду холодный декабрьский воздух ударил в лицо. Он вышел без шапки, в распахнутой куртке и с все еще влажной головой. От холода моментально защипало кожу. Майк обогнул дом почти на автомате, сунул дрожащие руки в карманы и только с третьей попытки вытащил пачку сигарет. Пальцы не слушались — то ли от мороза, то ли от этого идиотского состояния, когда внутри все несется куда-то вперед быстрее мыслей. Горькое осознание плелось клубком на дне его желудка. Он действительно собирается вырвать клещами эту связь. Мать, отец, сестры, этот дом с открытки американской мечты и все, что с ними связано. Притворяться дольше уже невыносимо. Зажигалка щелкнула со второй попытки. Он жадно затянулся, будто желал заменить весь кислород в легких никотиновым дымом, и прикрыл глаза. Еще вдох. И еще вдох. А за ними медленные выдохи, пока во рту не станет горько, а сигаретный запах не окутает все в радиусе метра. Дрожь ушла из рук, когда он достал вторую сигарету, сунув первый бычок в карман. Потом будет вонять, но до урны дойти сил не было. Майк прислонился плечом к стене дома и снова затянулся. На этот раз он уставился в уходящую вдаль улицу и бегло оглядел дома, все как один празднично украшенные, с расчищенными дорожками и белыми заборами. Обычный Хоукинс. Тошнотворно обычный. Картинка перед глазами изменилась: свет фар выскользнул из-за поворота, на улицу въехал темный Додж и притормозил чуть дальше их дома. Из машины выскочила Холли. Майк пару раз моргнул, сомневаясь в том, что видит. Но это действительно была его сестра. Она надела шапку, вредно улыбнувшись, будто ее долго уговаривали, затем обошла машину и наклонилась к водителю, быстро чмокнув в губы. Майк чуть не выронил сигарету из пальцев. Мужчина за рулем был взрослым. Не «взрослым» старшеклассником или студентом, а реально взрослым. Даже издалека была заметна его жесткая щетина и грубоватый, давно оформившийся профиль. — Какого хрена… — с выдохом сигаретного дыма пробормотал Майк и нервно стряхнул пепел с сигареты. Холли даже не оглянулась по сторонам. Она высунулась из водительского окна, что-то сказала мужчине, хихикнула и махнула рукой. Потом развернулась и пошла к дому, перепрыгивая через сугробы у края дорожки. Как ни в чем не бывало. Майк застыл. Сигарета дотлевала между пальцев, холод уже давно пробрался под куртку, а он все смотрел на темный силуэт Доджа. Машина не уезжала. Двигатель продолжал урчать. Мужчина ждал, пока Холли зайдет домой. Это было нормально? Нет? Майк вообще уже не понимал, что в этом доме считается нормальным. Не хватало только узнать, что их отец — тайный агент ФБР. Сделав особенно сильную, злую затяжку, Майк плюнул на все и запульнул бычок указательным пальцем вдаль, прямо на соседний участок. Он нервно потер лицо ладонью. Паника, которая вроде только начала отступать, вернулась новой волной. Теперь уже совсем другой — тупой, вязкой, абсурдной. Нэнси собирается на войну. Он собирается выйти к родителям и сообщить, что бросил колледж и живет с парнем. А Холли целуется с каким-то мужиком лет на десять старше него в машине за углом. Из дома донесся приглушенный звонок телефона, потом снова смех. Обычный семейный вечер. Рождество. Америка. Белые заборчики. Майк почувствовал, как начинает мерзнуть по-настоящему. Волосы после душа почти высохли, но затылок был ледяной. Он запахнул куртку дрожащими руками и только сейчас понял, что скурил две сигареты подряд. Твою мать. Если он сейчас зайдет домой, мать учует его раньше, чем он снимет ботинки. Но что такое курение в сравнении с тем, что учудили они все? Кажется, за последние полтора года они все окончательно сошли с ума. Возможно, это был именно тот подходящий момент. Потому что мысль зайти, выслушать причитания матери, потом сесть за стол и делать вид, что так и должно быть, он не хотел. Аж до тошноты. Единственное, чего он хотел, это Уилла рядом. Взять его за руку. Провести носом по его щеке. Позволить себе спрятаться в его объятиях, таких крепких, чтобы ребра ныли. Не успел он зайти в дом, как сразу стал участником оживленного спора. Холли стояла в прихожей, рядом мать, Нэнси выглядывала с кухни, а в гостиной все еще царила своя атмосфера рождественского ситкома. — Майк, ну хоть ты скажи, что устраивать ночевки два дня подряд — это не дело, еще и в Рождество, — мать всплеснула руками. — Это же семейный праздник, а она только о подружках своих думает! Майк тупо уставился на мать, а потом посмотрел на притихшую Холли, которая всеми силами старалась слиться со стеной. Чýдно. Ночевка у подруг. Он хотел что-то сказать, но глаза матери распахнулись почти в ужасе. — Ты что, с мокрой головой выскочил? — в два шага она оказалась рядом и пощупала своими теплыми руками голову и уши. — Майкл Уилер! — Почти высохла же, — отмазался как смог Майк и отвел взгляд, потому что мама начала принюхиваться. Блеск. От него несло как от пепельницы. — Ты курил?! Так и хотелось съязвить, сказать что-то саркастичное, но силы уже иссякли. Он и часа дома не побыл, а по ощущениям встрял на годы. — Да. — С каких пор ты куришь? Это все твои друзья из колледжа тебя надоумили? Пора. — Нет, сам начал. На работе все курят. Да в целом… там любой курильщиком станет, — Майк пожал плечами и замер, даже дыхание задержал в ожидании. Губы матери на секунду растянулись в улыбку, как от мимолетной шутки, которая оказалась вовсе не шуткой. — Что значит «на работе»? Какая работа, дорогой? Майк поджал губы, надеясь, что сможет ответить мысленно, потому что в груди все дрожало. Будто ему снова двенадцать и его слова не имеют никакого веса. — Можно я заберу рюкзак? Я спущусь, и мы поговорим, — как можно вежливее попытался сказать Майк и не стал дожидаться ответа, просто влетел наверх по ступеням, надеясь, что успеет за эти полминуты привести мысли в божеский вид. Было бы обидно остаться без и так немногочисленных вещей посреди улицы, а что-то неумолимо шептало ему на ушко, что больше он сюда не поднимется. Спустившись вниз и бросив рюкзак у двери, Майк неловко хлопнул в ладоши и указал на гостиную. Все должно быть правильно. Стоило ему самому пройти в гостиную, как взгляд тут же упал на отца, сидящего в кресле. Рядом с ним стоял бокал вина, почти опустошенный. Отец медленно перевел взгляд на собравшихся, не сразу осознав, что что-то происходит. Линда и Шейла сидели на диване, и Шейла явно скучала, слушая разговоры взрослых, но старалась изображать вдумчивый интерес. Они улыбались, как это принято во время легкой беседы. Вот только мать больше не улыбалась и теребила край своего фартука, Нэнси была непроницаема, но тайком ковыряла пальцы, а Холли встала в дверях, у косяка, видимо, мечтая с ним слиться, лишь бы ее не задела нарастающая волна. — Майкл, что за манеры? Верхнюю одежду принято оставлять в прихожей, — почти равнодушно сказал отец, взглянув из-под очков своими хронически уставшими глазами. И он почти сразу отвернулся к Линде, женщине на вид чуть младше Карен. — Это все колледж, подростки предоставлены сами себе и теряют голову. Майк действительно чувствовал себя кляксой на этом празднике жизни: среди огней, сверкающего хрусталя и изысканной сервировки он стоял весь прокуренный, с мокрой головой и как никогда понимал, что здесь ему не место. — Нам нужно поговорить. — Майкл, это может подождать до завтра? Гостям нет необходимости участвовать… — Нет, я скажу сейчас, — с нажимом сказал Майк, перебив отца, и на секунду отвел взгляд в стену от непрошенного стыда. Он глубоко вдохнул как перед прыжком в воду. — Я больше не учусь в колледже. — Замолчи и поднимись к себе, мы поговорим позже, — с нажимом повторил отец, почти не глядя. Его больше волновала Линда, которая явно почувствовала себя некомфортно. Она то и дело оглядывала Майка с ног до головы, но быстро отводила взгляд и продолжала тянуть губы в улыбку. Будто этим еще можно удержать все происходящее под контролем. — Не хочешь узнать, почему? Или важнее мнение чужих людей? — Где ты этого понабрался? Я сказал тебе идти к себе… — Тэд! — Мама, не надо, — Майк резко посмотрел на мать, которая, как и всегда, стремилась сгладить все конфликты, как складки на скатерти. — И я не займу много времени, потом можете продолжать свой семейный ужин. Майк вдохнул полной грудью и выдал первое, что считал важным. — Я забрал документы после первого курса. И я уехал в Нью-Йорк. — Майк! — мать почти вскрикнула и собралась подойти, но Майк отшатнулся. Он не хотел растерять остатки уверенности из-за причитаний матери. Куда хуже было то, что отец даже не поднялся с кресла. То ли прирос к нему, то ли ему было безразлично все, кроме гостей, которые теперь не знали, куда себя деть. — И да, я работаю в баре по ночам, чтобы не пропускать дневные звонки, — тише добавил Майк, будто оправдывался за свой ночной образ жизни. — Но я звонила на твой номер общежития! — Мам, это переадресация. — Но как же ты там… боже, Майк, зачем? Куда важнее было то, что отец продолжал молчать. Его лицо не выражало ничего, что могло бы указывать на злость или что-то подобное. — Это мой выбор, — твердо сказал Майк и на несколько мгновений воцарилась тишина. — Значит, ты решил растратить свою жизнь на непонятные скитания? И к чему ты стремишься? — наконец сказал отец. Он просто сидел в кресле, чуть подавшись вперед, и смотрел на Майка так внимательно, будто впервые за много лет действительно пытался его разглядеть. От стекол его очков отражалось мерцание гирлянды, телевизор продолжал что-то бормотать про счастливое Рождество, а в комнате стоял запах вина, хвои и сигаретного дыма, который Майк притащил с улицы на своей одежде. В горле встал ком, и Майк изо всех сил постарался его сглотнуть, но не выходило. — Я принял это решение и ни о чем не жалею. — Решение, — повторил отец спокойно и потер лоб ладонью, чуть сдвинув очки. — Замечательно. Мать отреагировала очень странно, но в своем репертуаре. Она нервно расправила фартук и сделала самое очевидное, что она вообще могла сделать. — Что ж, Линда, дорогая, мне нужна помощь с уткой, кажется, она вот-вот будет готова… — Нет, вы все останетесь, я договорю, и можете идти делать что захотите! — прикрикнул Майк, потому что все шло не так, как он ожидал. Нет, этого и ожидал. Его, как какой-то неугодный комок пыли хотят затолкать под ковер. Так же проще, чем выслушать и попытаться понять. — Ты уже достаточно опозорился, Майкл, просто замолчи и поднимайся к себе, — произнес отец с таким тяжелым вздохом, будто он дышал разочарованием. — Это я позорюсь? — голос дрогнул, за что Майк тут же прикусил внутреннюю сторону щеки. — Я пытаюсь донести, что счастлив и живу не один. Все в гостиной замерли, шорох прекратился, и Майк впервые с начала разговора ощутил себя не пустым местом. — Твое трудолюбие похвально, но это не оправдывает то, что ты выкинул свое будущее в мусорку ради какой-то девушки. К тому же устроил такой цирк и лгал так долго. Что это за воспитание? — Это… не девушка, — по личным ощущениям в комнате раздался выстрел. Левая нога дрожала так, будто Майк вышел на сцену петь и напрочь забыл слова. Мать охнула и приложила ладонь ко рту, а Нэнси просто прикрыла глаза. — Ты осознаешь, что говоришь? Это уже слишком, — отец усмехнулся и тяжело поднялся с кресла. — Мы обсудим твой поступок позже. Ты натворил глупостей, но еще можно все исправить. — Нельзя уже ничего исправить! — из последних сил взъелся Майк, потому что его явно не хотели слышать. — Только не говори, что у вас ребенок… — Да услышьте вы меня! Какой к черту ребенок? Я же сказал, что живу с парнем! — Нет. Ты несешь полный бред, видимо, хочешь испортить все, что мы для тебя сделали, и пытаешься прикрыть свой побег этой ересью! — Тэд! Не повышай голос на Майка! — встряла мать и снова шагнула вперед. — Ты поддерживаешь его ложь? — Да не лгу я! — снова крикнул Майк, хотя сил что-то доказывать не осталось. — Да, я многое скрывал, но я приехал, чтобы все рассказать! — Это все выдумка! — снова твердил отец и отмахнулся, как от надоедливой мухи. — Я люблю его! — крикнул изо всех сил Майк, чуть не сорвав голос. Даже фужеры, стоящие на столе, зазвенели. — Да господи… Угомонись уже. И прекрати орать в моем доме. — Я люблю Уилла Байерса. Сказать что-то настолько личное было в разы тяжелее, чем самому Уиллу. Но Майк не мог это так оставить. Все его ожидания были оправданы, и он действительно не вернется в этот дом. Отец застыл на месте. Было заметно, как он сжал челюсть. Это было старое, давно забытое выражение лица, еще до того, как жизненная усталость поглотила его и сделала безразличным. Оказывается, даже этот черствый сухарь еще мог чувствовать. Мать двинулась вперед, видимо, понимала, что все трещит по швам, но Майк снова отшатнулся и отскочил бы еще дальше, услышав ее слезливый лепет. — Майк, милый, все нормально, мы не будем ругать тебя, но ты пойми, мы всегда хотим как лучше, и, может, твое увлечение временное… Вы же всегда были близки и через многое прошли вместе, скорее всего, ты просто запутался. Да, точно запутался, и мы поможем тебе вернуться к прежней жизни, ты устал и на нервах… Майк даже растерялся и не мог подобрать слов, пока мать продолжала говорить. И чем больше она говорила, тем ощутимее на затылке вставали дыбом волосы. — Ты такой не один и многие справляются с этим… влечением, но это же не значит, что ты не сможешь найти хорошую девушку построить с ней семью и если что совмещать. — Это шутка такая? — Майк не хотел верить, что мать говорит это всерьез. — Я не люблю девушек. Если точнее, то не хочу. А ты предлагаешь мне еще и испоганить жизнь какой-нибудь девушке ради сраной ячейки общества? — Ты не понимаешь, что говоришь… — О, я прекрасно понимаю, что вам всегда было плевать на меня. — Нет, ты не понимаешь! Посмотри, как ты общаешься с матерью! — впервые за вечер голос отца зазвучал звонко и со злостью. — Живешь непонятно где, работаешь в каком-то притоне, и мальчишка Байерс под боком! Ты выкинул свое будущее ради этого больного… — Не «ради», — снова перебил Майк, потому что не хотел слышать продолжение фразы. — А потому что люблю его. — Прекрати повторять это слово. — Это еще почему? — Потому что ты не знаешь, о чем говоришь! — Да понимаю я! — Нет! — рявкнул Тэд так резко, что Карен вздрогнула. — Ты просто прилип к первому человеку, который оказался рядом после всей той ненормальщины, что происходила в этом городе! Это не любовь, Майкл! Это болезненная зависимость! Майк почувствовал, как что-то внутри мучительно и с треском провалилось. Будто отец только что взял руками самое живое, самое настоящее в нем — и назвал это ошибкой. — Не смей так говорить про него… — А как мне говорить? — Тэд сделал шаг вперед. — Эта семейка всегда тянула тебя вниз! Вечно проблемы, драмы, истерики! Джойс Байерс никогда не знала как воспитывать своих детей, и теперь посмотри, во что превратился ты! Нэнси резко выпрямилась. — Папа, прекрати. — Нет, Нэнси, ты помолчи! Я полтора года содержал взрослого парня, который вместо учебы играл в семью с этим… — Не смей, — голос Майка сорвался. Ком в горле достиг своего пика, и в груди сильно кольнуло. Он умолял себя и всех богов, которых только придумали люди, чтобы не плакать. Не сейчас. Не перед ним. Слеза все равно скатилась по щеке, и он зло утер ее, больно чесанув рукавом куртки чувствительную кожу. Он надеялся, что этого никто не заметит, но все буквально смотрели на него. И от этого стало еще хуже. — Чего не сметь, Майкл? — медленно и с тягучими паузами спросил отец. Он продолжал говорить все тем же ровным голосом, от которого внутри поднималась тревога. — Джонатан шлялся черт знает где. Джойс устраивала спектакли на весь город. Теперь этот проблемный ребенок Уилл тянет тебя на дно, а ты и рад. Что из тебя получится с такой жизнью? Лицо неприятно передернуло, будто все нервные окончания поднялись волной. Это было слишком для того, кто годами не желал замечать ничего вокруг и резко решил поучаствовать. — Явно что-то получше, чем из тебя! — зло прикрикнул Майк, не заботясь о том, сделает ли он хуже. Накопленная обида лилась наружу со слезами и горячей яростью. Майк не плохой человек. И он совсем недавно начал допускать эту мысль в своей голове. Он менялся, учился на своих ошибках, старался делать больше, чем когда-либо. Уверенность пошатнулась, когда он обратил внимание на лица присутствующих, кроме брезгливой и разочарованной гримасы отца. Мать в ужасе тихо плакала, прикрывая рот рукой, чтобы удержать всхлипы. Нэнси стояла вся сжатая в комок нервов и так плотно сжимала губы, что от них осталась полосочка. Холли вжималась в дверь, вся белая как полотно, и, кажется, даже не дышала. Линда смотрела с отвращением. Видит бог, она бы плюнула в Майка, если бы не была всего лишь гостьей. А вот Шейла впервые не изображала смиренный интерес. Ее глаза горели, и выглядела она так оживленно, еще и с разинутым ртом. Удивительно. Телевизор на фоне тягучего молчания звучал как издевка. Смех и рождественские колокольчики. — Ты все еще не повзрослел, Майкл, — обманчиво спокойно продолжил отец, будто не его ткнул в болезненную правду собственный сын. — Посмотри на себя. Весь прокуренный, зареванный, стоишь тут и сам не понимаешь, что несешь. Просто оставь свои выходки и возьмись наконец за ум. У Майка дернулась щека. Это бесконечный круг ада, не иначе. — Я и есть взрослый человек. — Взрослые люди не ломают свою жизнь назло родителям. — А я не назло вам живу! — Тогда ради чего? Ради мальчишки, который даже себя обеспечить не может? Мне тащить еще и его, помимо того, что на мне вся семья? — Я сам могу о нас позаботиться, — сквозь зубы зашипел Майк отчасти потому, что голос стремительно пропадал. — Этого в моем доме не будет. Я не позволю тебе разрушить все, что мы с матерью для вас всех сделали! Майк шумно втянул воздух носом и вдруг понял, что больше не может стоять спокойно. Его буквально трясло — от злости, от унижения, от того, как отец раз за разом сводил всю его жизнь к какой-то грязной прихоти. — Да хватит уже говорить так, будто я сдох где-то под забором! — голос сорвался на крик, в нем явно открылось второе дыхание. — Я жив! Я впервые за долгое время вообще хочу жить! — Как бродяга? Да этот мальчишка тебе всю жизнь сломал! — Он мне ее подарил, слепой ты придурок! Мать рядом охнула и шумно всхлипнула. — Оно того стоит? Посмотри, до чего ты довел свою мать. Это что, в семье Байерс так принято? — из уст отца фамилия прозвучала как оскорбление. — Ты сам ничего из себя не представляешь, но уже думаешь, что жить и не зависеть от меня так легко. — Да подавись ты, — выплюнул Майк и со всей силы дернул молнию куртки вниз. Рука нырнула во внутренний карман. Он нащупал целую пачку бумажек, которые, по всей видимости, имели больше смысла, чем все его существование. Он швырнул всю пачку в ошарашенного отца, и та разлетелась по гостиной как праздничный серпантин. — Каждый гребаный цент за мое обучение и общежитие! Доволен? Тэд растерянно ухватил один из чеков и вгляделся в мелкий шрифт. Его лицо перекосило. Все произошло слишком быстро. Майк даже не успел ничего понять, потому что не ожидал и явно не был готов еще и к такому унижению. За какую-то секунду мир вспыхнул белым. Майк машинально прижал руку к лицу. Бокал прилетел точно по виску, лопнув как шарик с оглушительным звоном. Между пальцев мгновенно просочилась жидкость. Майк даже подумал, что это остатки вина. Но жидкость была горячей и тягучей. В левом ухе противно зазвенело, и он с запозданием услышал крик матери. На несколько секунд он вообще перестал слышать комнату. Только гул в голове и собственное дыхание — рваное, ошарашенное. Осколки со звоном рассыпались по полу. — Тэд! Господи боже! — Карен бросилась вперед. — Ты с ума сошел?! — Нэнси почти сорвалась на крик. Холли вжалась в стену, закрыв рот обеими руками. Из рассеченной брови кровь стекала прямо к ресницам, затекала в глаз, но он даже не моргал. Глаза отца были в ужасе распахнуты, но он лишь поджал губы и даже не попытался сказать что виноват. Майк отдернулся как ошпаренный от рук матери и направился прочь. Его здесь ничто не держало. Он подхватил свой рюкзак одной рукой, а второй все еще зажимал бровь. Мать все-таки попыталась его остановить. — Майк, пожалуйста… пожалуйста, не уходи вот так, — Карен плакала, тянулась к нему дрожащими руками, но он дернулся назад, как от огня, и влетел плечом в дверь. — Не трогай меня, — голос звучал хрипло и страшно чужим. — Давай обработаем рану хотя бы… — Нэнси тоже шагнула вперед, уже без злости, только с этим отчаянным выражением человека, который понимает, что сейчас все окончательно развалится. — Ты весь в крови. — Да плевать. Кровь действительно текла по виску и уже капала с подбородка на ворот рубашки. Левый глаз щипало от вина и стеклянной крошки. Полное дерьмо. Сделав последний отчаянный рывок, он распахнул дверь и с силой ее захлопнул, чтобы никто не выскочил следом и не начал дергать и пытаться затащить обратно. Поэтому он тут же сорвался с места, чуть не подскользнувшись на заледеневшей дорожке, и бежал до тех пор, пока легкие не загорелись от сбитого дыхания и каждый вдох холодного воздуха не начал причинять острую боль. Под подошвами хрустел снег, кровь стекала по щеке за воротник, а левый глаз постепенно заплывал мутной красной пеленой. Ветер бил в оттаявшие волосы, снова превращая их в ледяные иглы, и каждый вдох резал грудь так, будто он глотал стекло вместе с морозным воздухом. Хоукинс расплывался перед глазами цветными пятнами гирлянд. Чертова дыра, умеющая только делать вид, что все нормально, пока все гниет изнутри. По пути ему не встретился ни один человек. Только в некоторых дворах дети увлеченно играли со снегом и лепили снеговиков, но в остальном все были заняты приготовлениями к рождественскому ужину. А он едва переставлял ноги и изо всех сил пытался не разрыдаться посреди улицы, либо тормозил всплеск адреналина, который твердил вернуться и разбить отцу лицо в ответ. Его голос и брезгливая интонация все еще сидели в голове как въедливый клещ. И Майк теперь корил себя за то, что слабо, но допускал мысль, что будет как-то иначе. «Это не любовь». — Нет, это самая настоящая любовь, которую он чуть не просрал из-за страха не соответствовать ожиданиям. «Этот мальчишка тянет тебя на дно». — Ложь. Дно там, где не хотят слышать, обесценивают каждое достижение и смешивают с грязью самые искренние и настоящие чувства. «Ты ничего из себя не представляешь». — … Вот же сука. На это аргументов он не нашел, но продолжил прокручивать в голове слова отца и мысленно придумывал, как он мог бы ответить. Притормозив у пустой автобусной остановки, Майк плюхнулся на холодную лавку, припорошенную снегом. Задубевшими пальцами он вытянул из кармана пачку сигарет, но испытанием стало крутануть колесико зажигалки, и получилось только с пятого раза, потому что ветер упрямо срывал маленький огонек. Он вдохнул слишком жадно и тут же закашлялся от боли в изможденных легких. А горло от крика и бега на морозе драло как наждачкой. Это неожиданно отрезвило. Тяжело выдохнув, он поднялся с места и побрел дальше. То и дело его заносило вправо, потому что левый глаз перестал открываться, а попытка моргнуть оборачивалась острой болью на внутренней стороне века. Ему вдруг вспомнилось, как в детстве он обожал декабрь именно за чувство безопасного домашнего уюта — будто весь мир ненадолго становится безопаснее. И все было просто: снег радовал, подарки заставляли ерзать на диване, мама пекла вкуснейшее печенье, девчонки спорили из-за украшений на елке и то и дело перевешивали шары с места на место, а отец улыбался. И Уилл прибегал к нему одним из первых, чтобы вручить подарок с раскрасневшимися щеками и снежинками в волосах. А теперь все как в сюжете какого-то особенно дерьмового фильма. Он снова остановился покурить уже ближе к окраине, потому что ноги начинали подкашиваться от усталости. На этот раз он прислонился плечом к дереву возле чужого двора и долго смотрел куда-то вперед единственным нормально видящим глазом. Сигарета тлела между пальцев, ветер трепал заледеневшие волосы, а одна прядь намертво присохла к рассеченной брови. Каждая затяжка по-прежнему драла горло так, будто он вдыхал не дым, а битое стекло, но именно это и удерживало его в реальности. Боль собирала мысли обратно в кучу. Не давала провалиться в истерику, не позволяла рухнуть в первый попавшийся сугроб, чтобы отключиться и больше не чувствовать себя так, будто ему вывернули грудную клетку наизнанку. На окраине города ветер стал сильнее. Там уже почти не было фонарей, только темные деревья, снег, редкие дома и темнеющий вдалеке лес. В окнах уже горел свет, потому что город погрузился в сумерки, и задержись он с признаниями хоть на час, то пришлось бы волочиться в полной темноте. Майк свернул с дороги и пошел через заснеженный двор напрямик, проваливаясь ботинками в снег. Кажется, нормальный человек воспользовался бы дверью. Но Майк испытывал почти ужас от мысли, что придется объяснять произошедшее прямо сейчас перед Джойс и… Хоппером. С ними он точно не так планировал встретиться. Майк подошел к окну комнаты Уилла и несколько секунд просто стоял, тяжело дыша. Свет резал глаза. Сил почти не осталось. Но радость от скорой встречи с Уиллом грела изнутри так, что на этом предвкушении можно было бы согреть целый город. Потом он поднял дрожащую руку и три раза стукнул костяшками по окну. Кожей он даже не почувствовал прикосновения к стеклу. Окно со скрежетом отъехало наверх, и из него высунулся заспанный(наверное, отдыхал с дороги) Уилл, взъерошенный и в любимом рыжем свитере. Господи. Какой же красивый. — Привет, — хрипло выдохнул Майк и не знал, что ему делать. Было достаточно просто стоять и смотреть на Уилла. Уилл тараторил безумолку, говорил так много и быстро, как никогда раньше, но Майк особо не разбирал, потому что вся мозговая активность свелась к тому, чтобы не упасть и не промахнуться мимо подоконника. Мышцы рук почти сводило от напряжения, когда он из последних сил подтянулся наверх и головой вперед ввалился в комнату. Локтем он больно ударился о раму, а нога зацепилась за отвес, и Майк уже был готов встретиться с полом, но теплые дрожащие руки обхватили его так мягко и правильно. Майка аж повело от внезапного облегчения. Ненормально было испытывать такое облегчение, когда легкие и глотку драло как при ангине, голова гудела, а левый глаз не открывался. Кажется, Уилл перестал говорить, и Майк поднял голову, разлепив здоровый глаз. — Эй, — сипло прохрипел Майк и против воли улыбнулся. — А я говорил, что так будет. Вот оно. Уилл тут же отпрянул и очаровательно закатил глаза. Уилл осторожно коснулся щеки дрожащими пальцами, и Майк только сейчас понял, насколько ледяная у него кожа. Чужое тепло ощущалось почти обжигающим. — Тебе нужно в больницу, — выдохнул Уилл. — Нет. — Майк. — Не-а. Говорить становилось все тяжелее. Сигареты были очень хуевой идеей, но именно они не дали ему развалиться где-нибудь посреди дороги. Боль вообще отлично собирает человека обратно в кучу. И ведь он смог. Сказал всю правду и мир не рухнул. Нет, рухнул конечно, но как-то правильно, будто отвалилась сгнившая и ненужная часть. Дышать стало легче, как бы парадоксально это не звучало с учетом потасканных легких. — Ты весь в крови. У тебя волосы заледенели. И тебя трясет, — голос Уилла только казался твердым, на самом деле краешки его губ дергались вниз, а значит, он сейчас либо расплачется, либо будет орать. Эти два состояния всегда боролись в нем. — Кстати, я не умер от осколка в глазу, можно было не покупать плафон. — У тебя стекло в глазу?! — Кажется, да. Вот так. Никаких слез.