Ответы 2.

Июнь 1992

В жизни бывает много мрачных моментов. Например, в детстве падаешь на асфальт и разбиваешь коленки, щиплет нещадно и заставляет маму волноваться, потом она еще поучительным тоном призывает к аккуратности, но это продолжает происходить из года в год, пока детская неуклюжесть не пройдет. Первая школьная потасовка тоже довольно мрачный эпизод. И главное за что? За любовь к игре? Они просто ничего не понимают… Пропал друг? Это больнее, чем сотню раз разбитые коленки и неприязнь одноклассников. Больно и от того, что всем вокруг абсолютно плевать на пропажу ребенка, будто «такое бывает» вшито в людей, но только до того момента, пока уже с ними не произойдет что-то страшное. И все это по каким-то очень тупым причинам, будто для пропажи человека нужны оправдания. Векна. Животный ужас и жизнь в постоянном страхе, что завтра тебя утащит демогоргон в межгалактический тоннель. Еще хуже это беспокойство за близких. Жуткие сны преследуют до сих пор, заставляя сердце болезненно сжиматься при пробуждении, с ощущением, что зло вернулось. Смерть. О, если бы он столкнулся с ней не так рано, то явно был бы куда счастливее. Но еще есть любовь. Она такая… ну в общем такая, что может вытащить из любого пиздеца одним только взглядом любимых глаз и становится так хорошо, и все трудности становятся таким фуфлом. Но сейчас было так отвратно, что любая попытка зацепиться за испытывание любви приносила неясную боль и погружала сознание в какой-то туман. Он честно пытался прояснить свой разум, но даже зрение его подводило, как два года назад, когда приходилось носить очки, чтобы не спутать постер на стене с дверью. Во рту невыносимо сохло, голова гудела, а окружающий его шум доносился будто издалека. Сильно издалека. Было непонятно, утро сейчас или вечер и сколько прошло времени, периодически его мышцы сокращало в секундной панике, что он проспал работу, но эта мысль быстро улетучивалась, возвращая тело в сон. Пока в один момент он не пришел в себя окончательно и спать больше не хотелось. Все еще вяло Майк повернул голову в бок и взгляд сфокусировался на сидящем в кресле Уилле. Уилл. Он выглядел уставшим, спящим на ходу, на его лицо падал свет из коридора через окошко, но в остальном в… палате? Было темно. Майк попробовал пошевелить задубевшими конечностями и понял, что в руке стоит катетер. Койка скрипнула и Уилл, дремавший в кресле, дернулся, а плед, укрывавший его, свалился на колени. — Майк… — больше выдохнул, чем сказал Уилл и тут же поднялся с места. — Ты как? Майк пару раз моргнул, ощущая, как сознание проясняется, но голова все еще гудела. Отлепив губы с отвратительным причмокиванием, Майк выдавил из себя полузвук и попытался облизнуть сухие губы. — Сколько?.. Где?.. — завершить вопросы не удавалось, но Майк надеялся, что Уилл поймет. — Ты спал… — Уилл задумался, явно подсчитывая часы, — почти сутки, ты в Белвью на первой. Майк едва кивнул и заозирался по сторонам в поисках воды, которую Уилл тут же подал. Вода вошла как в сухую землю, принося облегчение слизистой, но была невкусной. Возможно, стоило почистить зубы. Уилл стоял рядом и казалось бы не мог подобрать слов, но на его лице было и так все написано. Он был в ужасе. — А как ты?.. — слабо выдавил Майк и оглянулся. — Почему я один? — Сказал, что я твой двоюродный брат, а врачи попались… понимающие. Ты в индивидуальной палате, чтобы… никому не навредить и… это закрытое отделение, — Уилл принял сожалеющий вид, мол «я сделал что мог, прости». Его напряженные брови и волнующийся взгляд приносили боль. — Я позову врача. Уилл еще раз обернулся, прежде чем выйти из палаты, и Майк остался один на какое-то время. Он слушал гулкую тишину с доносящимися издалека звуками клацанья клавиатуры и хлопанья дверей. Майк попытался напрячь все свои извилины, чтобы вспомнить, что произошло, но все обрывалось на моменте посиделок в «Джулисе». Возможно, он перепил? Мысли были в каше, зрение слегка плыло, а конечности стали деревянными и обессиленными. Раздался хлопок двери, но Майк не смог повернуть голову, снова погружаясь в состояние ваты. — Майк, — голос пробирался через толщу воды, в ушах загудело. — Как ты себя чувствуешь? Над ним склонилась какая-то светленькая женщина, лицо он не мог четко рассмотреть. Язык снова прилип к небу. — Паршиво… — выдавил Майк. Голос звучал чужой, сиплый, будто его пропустили через терку. Она что-то говорила дальше. Губы женщины шевелились, мягкое каре качалось при каждом движении головы, но звуки долетали до Майка словно через полуметровый слой плотного, тяжелого песка. «Психоз», «индуцированный всплеск», «мания»… Слова распадались на бессмысленные слоги и тонули в гуле, который стоял у него в ушах. Рядом возник Уилл. Он стоял у самого края койки, обхватив себя руками за локти, и его плечи дрожали от напряжения. Он смотрел на Майка с такой оглушающей, безграничной нежностью и болью, что у Майка внутри все перевернулось. Уилл подался чуть вперед, его губы дрогнули: — Майк, все хорошо… Я рядом и я никуда не уйду. Эта фраза должна была стать спасением, заземлением, прочным канатом, за который можно зацепиться и вынырнуть из тумана. Но вместо этого она сработала как детонатор. Вязкое лекарственное неведение начала пробивать острая, ледяная игла осознания. Транквилизаторы, которые давили память и воспоминания, в моменте перестали иметь значимость. Плотину с треском прорвало, с неприятным таким щелчком, как переключение тумблера. Вот ты ничего не помнишь, а в следующую секунду в твоей голове мелькают вспышки с самым неприятным содержимым, которое только можно представить. Тело перестало слушаться, а глубоко за черепными костями начался ад. В этот момент все, чего хотел Майк, это чтобы в его капельницу влили смертельную дозу морфия и он бы просто тихонько умер от передозировки. И все лишь бы этот тепловой удар из вины и сожаления прекратил разрывать его грудную клетку. Он помнил все отрывками, но четко и ясно, как позволял себя касаться, ничего излишне откровенного, но от того не менее интимного. Он позволял класть руки себе на бедра, поглаживать кожу у кромки джинс, помнил дыхание в шею, такое ненавязчивое, от того совсем незначительное. Ведь его никто не раздевал. А остальное было не важно, просто веселые вечера в компании парней с Кристофер-стрит. Его откровенно лапали и касались сухими губами шеи, платили за алкоголь и шептали что-то очень приятное на ухо. И в те моменты не осталось никаких рамок от переполняющего его тело восторга. Это была какая-то искаженная эйфория, от которой теперь было так пусто в груди. Вдруг среди этих отрывистых вспышек мелькнули еще пара воспоминаний, но они были так надежно закопаны в глубины памяти, что достать их и разглядеть поближе было просто невозможно. Но даже того, что уже всплыло, хватило с лихвой, чтобы из глаз покатились горячие слезы. Двигаться было невозможно, конечности стали свинцовыми, даже лицо не дернулось, просто пелена слез застелила глаза и картинка поплыла, растворив и доктора, и… Уилла. — …Майкл, — сквозь толщу воды донесся голос женщины. — Майк, — еще один голос, который был роднее и от того причинял еще больше боли. — Майкл, что ты чувствуешь? — голос доктора стал четче, будто Майка за шиворот вернули из глубины на поверхность. — Не подходи, — обратилась доктор к Уиллу, на мгновение отвернувшись. Затем женщина и вовсе исчезла из поля зрения, но совсем скоро появилась со шприцом в руках. Майк не видел, как ему что-то вкалывали, и даже не почувствовал, как в кожу вошла игла, сердце болело сильнее. Он все просрал.

***

Уилл разрывался между учебой и Майком в больнице. В колледже посчитали его обстоятельства недостаточно весомыми, чтобы не ставить прогулы, хотя оставались какие-то жалкие две недели до закрытия семестра. Хотелось быть рядом с Майком, помогать ему переживать этот тяжелый период не в одиночестве в холодной палате, а в тепле и уюте, но пока это мог обеспечить только Джонатан, навещающий Майка, когда Уилл не мог. Потому что Уилл нашел две подработки, помимо позирования, лишь бы накопить достаточно, пока Майк полностью недееспособен. Это первое, о чем подумал Уилл, что возможно они могут потерять свой дом из-за неоплаченных счетов. И Уилл сразу договорился на работу на все лето, чтобы Майка не напрягать вовсе. Уилл освободился к девяти и не заходя домой сразу же пошел в Белвью, в надежде, что Майк еще не спит. Проходить к Майку Уилл мог только в ночные смены доктора Кинни, которая на удивление очень чутко отнеслась к двум парням из другого штата, у которых рядом нет ни одного родственника. Уилл быстро поднялся к закрытому отделению и стал ждать, пока кто-нибудь не выйдет, чтобы сказать «Меня ждет доктор Кинни» и прошмыгнуть внутрь. В палате Майка стоял полумрак, но Майк не спал, он лежал на подушках и то и дело кусал внутреннюю сторону щеки, сосредоточенно глядя в стену напротив. Его взгляд был более осознанным, и все равно он был заторможен, реагировал на звуки с запозданием и делал большие паузы в речи. — Майк, — улыбка растянула губы. Что бы ни произошло, всегда надо улыбаться. — Как ты? Что сегодня делал? Майк вяло пожал плечами и поспешил отвести взгляд. Уилл подался вперед, не желая терять зрительного контакта, и снова улыбнулся. — Да как и все дни здесь, не очень весело, — тихо пробормотал Майк и глубоко вздохнул. Его отрешенный вид уже который день напрягал Уилла, но он пытался списать это на подавляющие препараты. Доктор Кинни рассказала обо всех тонкостях подбора лекарств и дала четкий перечень побочных эффектов, с которыми может столкнуться Майк. — Скоро домой, — ободряюще сказал Уилл и снова посмотрел в опустошенные глаза Майка. Хотелось растормошить его, задать кучу вопросов, узнать сию же секунду, что происходит и о чем думает Майк. Но он сдерживал себя, не желая давить. — Да… дом, — совсем невесело выдавил Майк и усмехнулся. — Мы точно вернемся. Уилл снова улыбнулся и выдавил смешок. Он обернулся назад на дверь и, не заметив за стеклом никаких наблюдателей, придвинул стул ближе к койке. Он тут же нашел своей рукой руку Майка и легонько сжал прохладное запястье. — Мне сегодня оставили чаевые пятьдесят долларов, — воодушевленно сказал Уилл и погладил большим пальцем костяшки Майка. — И нет, не за красивые глаза, — саркастично добавил он и вгляделся в лицо напротив в поиске ответной реакции. Майк запоздало улыбнулся и какой-то отголосок смешинки блеснул в его глазах. — Они у тебя слишком красивые, я бы отдал все, что есть. Уилл выдавил смешок и опустил голову, не в силах поддерживать зрительный контакт. Эта откровенность совершенно выбила его из колеи. Но он не стал этого отрицать. — Не надо мне ничего отдавать, я тоже могу о себе позаботиться. И… о нас. — Не надо столько работать, Уилл, просто продай мой байк, за него много дадут. Реально много. Уилл замер. Бесцветный голос Майка заставил вглядеться в его лицо, и он не заметил там ни малейшей эмоции. Будто Майку и впрямь было абсолютно все равно на то, чем он горел последние недели. — Нет, Майк. — Да мне уже все равно. Я ничего не хочу, — слегка дрожащим голосом сказал Майк и снова отвел глаза, будто прятался. Он стал достаточно тихим, чтобы начать волноваться, но доктор Кинни все еще продолжала убеждать их обоих, что это побочное действие лекарств. Уилл старался верить, поспрашивав одногруппников, и действительно он узнал про мощные транквилизаторы, но никто не знал, что такое нейролептики, которые по словам врача и должны вывести Майка в нормальное состояние. В день выписки Майк был снова молчалив, его челюсть то и дело скрипела и некоторые мышцы его лица непроизвольно дергались. Но Уилл считал, что Майк рад вернуться домой, и даже прибрался перед уходом. С собой у них был пакет с лекарствами, которых оказалось больше, чем Уилл ожидал, и пакет со сменными вещами, которые надо отнести в прачечную. Стоило зайти в квартиру, как Майк встал в дверях как вкопанный и долго не двигался с места. — Майк? — тихо окликнул его Уилл и обошел со стороны. — Все в порядке? Уилл замер рядом, нежно коснувшись его локтя. Майк смотрел перед собой, но казалось, что его взгляд проваливается куда-то сквозь стены, сквозь обшарпанные обои, прямо в глухую, темную пустоту. Вся его фигура — обычно такая угловатая, высокая, резкая — сейчас казалась истончившейся, усохшей и абсолютно раздавленной. — Майк?.. От этого тихого, осторожного прикосновения Майка будто ударило током. Он дернулся, пошатнулся и вдруг, сглотнув сухой ком, судорожно вздохнул. Его челюсть задрожала, а темные глаза мгновенно наполнились слезами, которые тут же потекли по побледневшим щекам. Он попытался отвернуться, спрятать лицо, но сдержать порыв уже не мог — из его груди вырвался рваный, задыхающийся всхлип. Уилла обдало паническим холодом. Вся растерянность, накапливавшаяся дни напролет, разом завязалась в тугой узел в животе. — Эй, эй?.. Майк, посмотри на меня, — Уилл испуганно сделал шаг ближе и обеими руками обнял его за плечи, чтобы удержать на ногах. — Все хорошо, мы дома. Слышишь? Мы дома, все позади… Но Майк будто не слушал, привалившись спиной к входной двери. Его колени подогнулись, будто в них никогда не было суставов, и он рухнул прямо на пол. Глаза Уилла панически расширились, но заминка была короткой, он быстро нашел в пакете с лекарствами диазепам и протянул таблетку. Со столешницы он схватил стакан с водой и аккуратно поднес к пересохшим губам Майка. — Давай. Майк послушно проглотил таблетку, но поморщился так, будто его заставили проглотить червя. Его колючий взгляд исподлобья был направлен вверх, и Уилл сначала даже не понял, почему Майк так на него смотрит? — Что не так? Майк поморщился и замотал головой. — Мне просто плохо, давай поговорим позже? Уилл не считал, что сейчас время для откладывания разговоров. Его переживания грозились стать проблемой и для него, и для Майка, от которого теперь не хотелось отходить ни на шаг. И Уилл понимал, что это неправильно, но ничего уже не мог с собой поделать. Он сделал свои выводы и глубоко вздохнул. — Майк, тебе вообще не о чем переживать. Ты же знаешь, что я тоже могу… все могу. Я возьму полную ставку на лето, ночные смены в китайской закусочной и днем позирование для класса живописи, и тогда тебе не придется беспокоиться об аренде и продуктах, еще и лекарства… — Уилл закусил губы, вспоминая, что лекарства Майку пить до конца… жизни. — Я и это потяну, а ты можешь отдыхать сколько тебе нужно. Уилл говорил уверенно, да он голову клал на отсечение, что сделал бы все ради Майка, когда он был так уязвим. Вот только Майк скривился, будто ему сделало больно каждое произнесенное слово. Уилл совсем запутался. Майк поднялся на ноги, добрел до застеленного матраса, грузно усевшись на него. Он поджал под себя ноги в позу лотоса и уставился в кухонный гарнитур немигающим взглядом. Уилл тяжело вздохнул и прошел к кухне, кинув на стол пакет с лекарствами. Невыраженная боль в глазах Майка отдавала прямо в грудь. Он не стал мяться на месте и отстраняться или быть отчужденным с Майком, поэтому в пару шагов дошел до матраса и уселся рядом. Гул улицы доносился издалека, как и скрежет старого холодильника — в квартире все равно было давяще тихо. Как же Уилл хотел вернуть прежнюю теплоту и любовь в эти стены и в них самих. Кто-то явно решил их проверить на прочность. Он подался вперед, сокращая расстояние, и вжался своим лбом в лоб Майка. От этого прикосновения все внутри сжалось, как же ему не хватало этого тепла… Майк замер в ту же секунду. Его тело под пальцами Уилла мгновенно одеревенело. Мышцы спины и плеч закостенели, став твердыми, как бетон, а челюсти сжались с такой силой, что на скулах выпятились желваки. Он не отстранился, но и не двигался с места, позволяя себя трогать, но не отвечая взаимностью. Уилл медленно отстранился, чувствуя, как внутри все обрывается. В глазах застыл немой, растерянный вопрос: — Майк?.. Майк испуганно сглотнул и тут же отвел взгляд в сторону. Он судорожно заерзал на месте, явно пытаясь сгладить эту жуткую паузу, но от этого становилось только больнее. — Прости, я все порчу, просто… — Майк будто очнулся от оцепенения и неловко заморгал. — Знаешь, это все таблетки, я… ничего не чувствую. Прости. — О, — коротко ответил Уилл, пытаясь понять, о чем говорит Майк. Все было не так.

***

Майк, как и говорил, продал байк за неплохую цену. Но Уилл все равно настаивал, чтобы продолжать работу, тем более учеба подошла к концу и теперь у него была уйма свободного времени. Все, чего хотел Майк… а впрочем, какая разница, чего он там хотел, когда вся его жизнь превратилась в тикающую бомбу. О, он определенно сорвет этот пластырь, вот только как это сделать менее… болезненно, он в душе не чаял. И он морально был готов к порицанию, осуждению и избиению, но это все равно заставит Уилла переживать. Закинув в рот таблетку лития, Майк потянулся, хрустнув спиной. На плите стояли остывшие макароны, на которые было тошно смотреть. Аппетит никак не возвращался, но Майк упорно продолжал пихать в себя продукты, просто потому что… Уилл так сказал. Что-то про таблетки на голодный желудок. Сейчас он пропадал в студии живописи, Майк снова ощутил это забытое чувство… просыпаться поздно, заварить себе кружку кофе, пошататься из стороны в сторону, а затем сесть за написание сюжета. И ждать Уилла, который может прийти пораньше и они вместе проведут вечер, пока Майк не уйдет на работу. Работа. Упорное и добросовестное исполнение обязанностей едва помогло сохранить место в баре. Сотрудник, выпавший из жизни, был недостаточно надежен, и все же… за Майком осталось место. Но сам он не знал, когда действительно сможет вернуться к работе. Все тело было обесточено, от таблеток постоянно хотелось спать, а каждая мысль была такой тяжелой, что и домкратом не поднимешь. Но ему пообещали, что это всего лишь период адаптации. И Уилл очень участливо и понимающе воспринял такие изменения. Блять, Уилл. Майк не знал, как подобрать слова для описания переполнявших его эмоций. Он достал с полки кружку и банку для кофе, морщась от того, что надо сделать много телодвижений. От одной мысли, что надо сказать Уиллу всю правду, скручивало желудок, спазмы поднимали диафрагму и к глотке подступала тошнота. О, как же он себя ненавидел. Если бы можно было отпинать самого себя, он бы обул самые жесткие ботинки. И не было ни единого оправдания, чтобы пожалеть себя. Майк укрыл лицо ладонями, как если бы собрался плакать, но он просто обреченно выдохнул и принялся накладывать в сковородку слипшиеся макароны. К ним он достал сыр и томаты, чтобы сделать что-то горячее и похожее на пасту. Он кинул взгляд на часы и нахмурился, высыпав еще порцию, на Уилла, который точно скоро придет. Он всегда приходил вовремя, ровно во столько, во сколько сказал что будет. Помешивая макароны лопаткой, Майк то и дело кусал губу, которая щипала невыносимо, но он продолжал цеплять зубами тонкую кожицу и тянуть, чтобы потом зализывать открывшиеся ранки. Плана никакого не было. В голове пустота и ни одного ответа, как сказать правду, чтобы это прошло максимально безболезненно для Уилла. Надо было решить, куда податься самому, где жить и работать. Не возвращаться же в Хоукинс, но если не туда, то куда? Затеряться в муравейнике Нью-Йорка и прожить не самую счастливую жизнь? Все эти мысли о своей судьбе не были и в половину так болезненны, как мысли о том, какое выражение лица будет у Уилла. Как ему будет больно. К горлу снова подступила тошнота. Раздался щелчок замка. Майк машинально растянул губы в улыбку и повернулся к двери. — Привет. Ты вовремя. Майк достал тарелки, решив, что есть со сковородки будет слишком грязно. — Привет, как себя чувствуешь? С этого вопроса начиналось все. И это приносило некую усталость. — Долго спал, таблетки выпил, — отчитался Майк и вздохнул. Каждый день одно и то же. — Хорошо, — Уилл мягко улыбнулся. — А я сегодня не так сильно устал, у препода закончилась фантазия и меня попросили самому придумать позу. Ну я сел и просто облокотился на два куба. Даже спина почти не устала. Майк улыбнулся совершенно искренне, слушая приятный голос Уилла, и все никак не мог себе представить, что скажет ему прямо в лоб о том, как поступил. Он даже представлять не хотел, что может получить в ответ. Уилл быстро скинул сумку, подлетел со стороны, чмокнув макушку и сел рядом. — Руки, — напомнил Майк и Уилл дернулся. — Прости. Когда Уилл вернулся из ванны, то уселся уже за исходящую паром тарелку. — Это очень вкусно, — сказал Уилл, всунув в рот вилку с наколотыми на ней макаронами. — Спасибо. Майк кивнул и тоже принялся есть свою порцию. Кусок в горло не лез, и глотал он чисто из упрямства. Майк смотрел на него — на этот родной, светлый профиль, на то, как вспыхивает нежностью его взгляд каждый раз, когда он ловит взгляд Майка. Уилл был таким чистым. Таким верным, отдающим всего себя без остатка, готовым работать на трех работах, тянуть счета, прощать странности и беречь его, Майка, как самое дорогое, что есть на свете. И от этого в груди у Майка защемило с такой дикой, нечеловеческой силой, что перехватило дыхание. Во рту мгновенно стало сухо, будто он наглотался песка. Кусок макарон встал поперек горла. Этот глухой, отвратительный ком вины, который он пытался подавить литием, нейролептиками, молчанием и трусливыми отговорками про «побочные эффекты лекарств», наконец пробил всю защиту. Удерживать его внутри больше не было никаких сил. Это разрывало ребра, выжигало внутренности и лишало права дышать с Уиллом одним воздухом. Уилл поднес вилку ко рту, собираясь сказать еще что-то про студентов или преподавателя, и снова тепло, доверчиво улыбнулся. Майк медленно опустил свои приборы на край тарелки. Руки перестали дрожать — на смену страху пришло глухое, мертвенное оцепенение. Он поднял глаза, встречаясь со светлым, ничего не подозревающим взглядом Уилла. — Я изменил тебе, — тихо, практически беззвучно выдохнул Майк. В тишине слова прозвучали как выстрел. Теперь тарахтение холодильника слышалось так отчетливо, будто пыталось оглушить их. Все звуки стали объемнее, а мир замер в ожидании ответной реакции. Майк подумал, что у него упало давление. Майк не мог смотреть ему в глаза. Он уставился в пространство где-то между тарелкой с остывающими макаронами и коленями Уилла, чувствуя, как с каждым словом горло стянула судорога, а во рту стало тошнотворно-горько. Уилл коротко пошевелился, будто его передернуло, и сложил руки у себя на коленях. Он начал теребить рукава, натягивая их на середину ладони, и Майк узнал в этом жесте все волнение и боль Уилла. — Ты… уверен? — голос просел на октаву, вырвавшись странным хрипом. Дыхание Уилла сбилось, он отвел взгляд, но снова вернул, будто искал ответы в выражении лица Майка. Этот вопрос прозвучал настолько абсурдно и отчаянно, будто Уилл давал ему шанс посмеяться, сказать, что это отвратительная шутка, побочный эффект нейролептиков, галлюцинация или бред. Будто еще можно найти какой-нибудь знак, который мог бы перечеркнуть сказанное. Но Майк молчал, и это молчание резало без ножа. — И… кто это был? Повисла тишина, наполненная разочарованием. Майк не знал, как описать все это. Он не хотел описывать это и хоть как-то делать Уилла причастным ко всей этой грязи, но Уилл требовал ответы. — Парни из клуба. Плечи Уилла медленно опустились, будто под грузом падающего потолка. Он опустил взгляд на свои руки, сцепленные на коленях. Пальцы судорожно переплелись, белея в суставах, мышцы на шее напряглись. — Это случилось… один раз? Майк готов был прямо сейчас выстрелить себе в голову, лишь бы больше никогда не слышать эту интонацию из уст Уилла. Майк помотал окаменевшей головой. — М. Уилл снова уставился в свои сложенные на коленях руки. Майк испытал дикую потребность сказать что-то в свое оправдание, нужные слова тут же всплыли в голове, но так и не дошли до рта. Как же угнетала эта тишина. Ее нестерпимо хотелось чем-то заполнить, но извинения и оправдания не подходили объемом под этот кратер. — Это было… Ну, совсем? Или… — Уилл замялся, с болью в голосе подбирая слова. — Нет, — тихо ответил Майк и напряг память. Он не позволял никому зайти так далеко. — Но разве это что-то меняет? Я позволял себя трогать и… целовать. Майк судорожно вздохнул, на секунду крепко зажмурившись. Картинки тех вечеров снова вспыхнули перед глазами — липкий полумрак, запах дешевого бурбона и чужого парфюма, чужие руки на его плечах и бедрах, от которых тогда не хотелось уворачиваться. Он чувствовал себя божеством, когда на него смотрели, когда его трогали, когда его хотели и всего было мало, мало, мало. — Я… не знаю, что сказать, — после напряженной тишины выдавил из себя Уилл. Его потухшие глаза смотрели куда-то мимо, и Майк хотел бы, чтобы все это оказалось шуткой, которой еще можно объяснить весь этот кошмар. — Мне надо… отойти. Уилл поднялся с места, замялся, оглядывая комнату, и очень старательно отводил глаза, избегая зрительного контакта. Майк почувствовал, что все закончено. Все треснуло как весенний лед, но без честности было просто невозможно. Уилл влетел в кеды, завязывал шнурки дрожащими руками, и все это под сожалеющим и виноватым взглядом побитой собаки Майка. Он даже сделал пару шагов вперед в попытке остановить этот пиздец, но Уилл… господи, Уилл… он отшатнулся от прикосновения и выскочил из квартиры. Майк со всей силы прикусил губу. Ему было достаточно больно, чтобы отпинать себя хорошенько. Но он не мог представить, как сейчас больно Уиллу. Хотел догнать его, но что сказать, он не знал.

***

Как призрачная тень Майк шатался из стороны в сторону и не мог спокойно спать даже с таблетками — сон был рваный и беспокойный. Впервые ночью не было Уилла. Квартира опустела без его теплого присутствия. Холод пробрался под кожу, а таблетки лишь подпитывали этот холод, не давая связно мыслить. Не оставалось места для вины, когда в голову будто ваты напихали. Уилл пришел под утро, когда Майк уже извел себя мыслями и беспокойством. Он жалел, что не побежал следом и не остановил, и в то же время понимал, что после такой правды Уиллу точно нужно было пространство. — Куда ходил? — бесцветным голосом спросил Майк в надежде, что его вопрос не проигнорируют. — К брату. Майк выдохнул, так и подумав с самого начала. Руки Уилла были утоплены в карманах джинс, он выглядел неловким, будто пространство перестало его принимать. — Там прохладно, — тихо сказал Уилл и стянул с себя кеды. — Ветер сильный. Майк кивнул, будто это действительно было важно, но куда важнее было то, что теперь пространство их студии сжалось в одну точку. Им стало тесно. — Уилл… ты ел что-нибудь? — спросил Майк, зацепляясь за самую бытовую, самую безопасную деталь. — Джонатан сделал мне сэндвич, — Уилл слегка пожал плечами. — Я пытался поспать на его диване, но так и не смог заставить себя отключить голову. Каждые пять минут мне казалось, что я все еще в Белвью, сижу в коридоре и жду, когда мне хоть что-то скажут. Майк ощутил, как в его груди что-то обрывается. — Уилл… прости. Как пластырь на пулевое ранение. — Не надо, Майк, — Уилл болезненно сморщился и прошаркал к стоящему у кухонного гарнитура стулу, но передумал и пошел к подоконнику. Он привычно уложил руки на пустоты и вгляделся в кирпичный пейзаж. Молчание затянулось, но он все же продолжил: — Нам просто нужно… поговорить. Нам уже не по пятнадцать лет. У нас нет возможности просто убежать на велосипедах в лес и избегать друг друга, пока кто-то не перестанет злиться. Майк растерянно кивнул, не ожидая, что с ним после раскрытия правды вообще будут разговаривать. — Что мне тебе рассказать? Уилл замолчал и наконец-то развернулся лицом к Майку, облокачиваясь поясницей на подоконник. — Почему? В горле встал ком. — Я чувствовал вседозволенность, — сразу ответил Майк и снова задумался. Ему было тяжело оценить свое поведение, когда большую часть времени он пил и веселился. Точно. — Я пил и… Черт, это звучит как оправдание… просто понимаешь, я… м-м, — Майк замялся, едва подбирая слова, — не думал, что у этого будут последствия. — И ты забывал, что у тебя есть отношения? — Нет, я забывал, что вешаться на других парней плохо. Снова повисла тишина, нихрена не помогающая собрать мысли в кучу. Уилл прикрыл лицо ладонью и какое-то время стоял так и не шевелился. — И что мы будем делать? — Мы? Сердце Майка пропустило удар. Это коротенькое местоимение подарило ему столько надежды, сколько он не получал ни разу за всю свою жизнь. — Да, Майк. За последнюю неделю я только и делал, что узнавал, что такое маниакально-депрессивный психоз. Мне тяжело принять… твой поступок, и я не знаю, смогу ли я посмотреть на тебя как раньше, но я точно могу… понять. Хотя бы попытаться, — Уилл говорил сбивчиво и тихо, сам не доверял тому, что говорил. — Я пытаюсь понять, что это не просто прихоть. И… я рад, что ты рассказал мне. Майк еще хотел добавить, что ненавидит себя, но посчитал, что это излишнее давление на жалость. Потому сказать ему было нечего. Но Уилл еще не закончил. — Ты… все еще любишь меня? — его голос дрогнул, то ли с мольбой, то ли с надеждой, и от этого тона сердце разбилось на осколки. Даже после… всего Уилл выглядел так болезненно привязанным, что это не могло не пугать. Что же он с ним сделал? — Уилл… — Майк растерялся, не зная, имеет ли он право говорить слова любви, и он действительно чувствовал невообразимо много, просто глядя на Уилла. Его лицо, такое… его, оно пробуждало в нем самые светлые чувства, как и голос, взгляд, смех. Все в Уилле Майк любил, как и Уилла целиком, но поверит ли он его словам? — Безмерно. Хоть в чем-то Майк был уверен. Лицо Уилла, сжатое как перед ударом, в моменте расслабилось, а взгляд смягчился. — Знаешь, я просто очень устал, — обессиленно выдохнул Уилл и впервые в упор посмотрел в глаза Майка. — Правда. Я просто… я ужасно вымотался. У меня все тело ломит и голова трещит так, будто по ней молотком били. Он вздохнул, подошел ближе и без лишних слов опустился на край матраса рядом с Майком. Не вплотную, оставив между ними ладонь пространства, но этого хватало, чтобы чувствовать исходящее от него привычное тепло. — Тебе нужно принимать лекарства, Майк, без пропусков. Иначе все повторится, а я… я не выдержу второго захода. — Уилл, — насколько это возможно нежно выдохнул Майк, не веря, что это происходит с ним. Он неосознанно потянулся плечом к теплому плечу Уилла, но стоило едва коснуться рукавом футболки, Уилл тут же отстранился, точно обжегся. Сердце скрутило в тугой узел. — Прости, я всю ночь об этом думал и пытался попробовать понять, каково тебе. — А что Джонатан? — Я ему не сказал причину. Сказал, что просто… поссорились сильно. Он очень хотел с тобой «поговорить», — Уилл показал в воздухе кавычки. — Думаю, я заслужил этот «разговор». Уилл выдавил смешок сквозь болезненную гримасу. — Ты явно не готов к такому разговору, по крайней мере, пока не начнешь нормально питаться, — почти сразу Майк почувствовал, как ткань рубашки Уилла притерлась к его ткани и подарила долгожданное тепло. Не холодное отстранение, а то, чего Майк считал, что не заслуживал. Второй шанс. — Если тебе неприятно меня касаться, то я пойму. Уилл вздохнул и повернул голову, снова впиваясь взглядом прямо в глаза. Тяжело было понять о чем он думает. — Знаешь, я сбежал, потому что знал, что прощу тебя слишком быстро. Ты слишком важная часть моей жизни. Майк замер, растроганный до глубины души. Он искренне не понимал, а чем вообще заслужил такую любовь? — Я не ожидал этого, — признался Майк. — Знаешь, я уже думал, где буду жить и где работать без тебя. Я уверен, что такое нельзя простить. — А я купил тебе таблетницу, — ломко сказал Уилл и положил голову на плечо Майка.