11. Сан-Франциско ч.1

      Ландо:       он тупой              Макси:       кто?       Ландо:       догадайся бро       Макси:       если ты про Оскара то он явно не тупой              Ландо:       вчера я ему все сказал       что он мне       ну       нравится              Макси:       и что?              Ландо:       он не понял              Макси:       так а что ты сказал       Оскар я тебя люблю давай встречаться       или че              Ландо:       нет…       я просто сказал       что… мне нравится парень       НО       НООООО       я описал его! во всех бляьь подробностях       он ничего не понял       я называл его красивым вчера       Я РАЗДЕЛСЯ ПРИ НЕИ       СТОЯЛ В ТРУСАХ       Я ПРИ НЕИ В ПОЛОТЕНЦЕ ХОДТЛ       НИ       ЧЕ       ГО              Макси:       бро хахахахах       ты же понимаешь       ну       это ничего не значит       он явно подумал ты про кого то другого              Ландо:       он натурал?              Макси:       боже       опять ты про это       я закатил глаза если что              Ландо:       иди ты              Макси:       не натурал он ландо       ты либо слепой       либо самый тупой человек на свете       я не знаю почему я вообще с таким дружу              Ландо:       потому что ты меня любишь              Макси:       я уже сомневаюсь в своих чувствах              Ландо:       что мне делать аааааааааааа              Макси:       бро у вас будет три дня       действуй       начни потихоньку прощупывать границы       я хз честно       это не мне нравятся парни

***

      Напряжение не давало Ландо уснуть. Глаза не закрывались, а если он всё-таки сдавался и прикрывал их, то через пару минут находил себя смотрящим в тёмный потолок и думающим о выступлении. Ландо нервничал, не знал, чего ожидать и на что надеяться. Ему было бы спокойнее, будь Макс рядом. Потому что Макс может пошутить, Макс может собрать Ландо по кусочкам и заставить верить в себя даже в самой абсурдной ситуации. Но Макс заболел, и Ландо боялся, что рядом с Оскаром он не сможет взять себя в руки.       В комнате было тихо, только кондиционер гудел где-то на стене, разгоняя по помещению спёртый воздух. Ландо лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как время тянется. Тело ныло от усталости, но мозг отказывался отключаться. Мысли о сете, о треках, о том, как он выйдет на сцену и не облажается смешались в один ком, который не давал уснуть.       На часах было 5:26, когда Ландо встал и, даже не переодеваясь, вышел из комнаты. Пол под ногами был прохладным, босые ступни чувствовали каждую стыковку между досками. Он остановился около лестницы, прислушиваясь к тишине, чтобы понять, спит ли Оскар. Звуков не было, тишина стояла такая плотная, что Ландо даже почувствовал писк в ушах от этого напряжения.       Дверь в комнату брата была прикрыта. Ландо замер на секунду, вслушиваясь. Ни шороха, ни дыхания, только его собственное сердце грохотало где-то в ушах, заглушая всё остальное. Оскар спал.       Стараясь не скрипеть ступеньками, Ландо спустился вниз. В прихожей он нашарил ключи в темноте, пальцы скользнули по холодному металлу. Вышел на улицу , и утренний воздух ударил в лицо свежестью, от которой по коже побежали мурашки. Где-то вдалеке уже просыпались птицы, перекликаясь тонкими голосами.       Машина завелась моментально, мотор привычно заурчал. Ландо выдохнул, прижимаясь затылком к подголовнику. Дорога до Сан-Франциско обещала быть долгой, а он не спал нормально уже несколько дней. Глаза жгло, веки тяжелели, но внутри всё гудело от предвкушения и страха, смешанных в один коктейль, от которого мутило. Он сам не понимал, как ещё не падает без сил и как умудряется выглядеть хотя бы немного привлекательно.

***

      Оскар проснулся от звука отъезжающей машины. Далёкий гул мотора врезался в сон, выдернул откуда-то из глубины, где было тепло и темно. Но когда он открыл глаза, то не понял, что его разбудило. Комната тонула в сером сумраке, шторы едва пропускали свет, и всё вокруг казалось каким-то ненастоящим, размытым.       Какое-то внутреннее чутьё подсказало ему встать. Тело слушалось плохо, мышцы затекли после сна в чужой постели, но Оскар заставил себя подняться. В доме было удивительно одиноко. Тишина стояла не просто пустая, она была тяжёлой, давящей, будто всё пространство опустело, потеряло что-то важное. Оскар не знал, как он это почувствовал, просто понимал — Ландо нет рядом.       В его комнате действительно оказалось пусто. Одеяло сбито, подушка хранит вмятину от головы, но сам Ландо исчез. Оскар спустился в студию, собираясь отругать друга за то, что тот не спит, но и там никого не было. В воздухе ещё витал слабый запах его духов, смешанный с холодом от кондиционера, который работал всю ночь.       Сам не зная зачем, Оскар вернулся в комнату Ландо, сел на кровать. Простыни под ладонями были прохладными и смятыми, Ландо ворочался, это было видно. Телефон лежал в кармане шорт, и когда Оскар достал его, экран резанул по глазам яркостью. Он сощурился, набирая сообщение дрожащими пальцами.              Оскар:       Ландо       Ты где?       :(              Прошло несколько минут. Оскар так и смотрел на экран, будто это могло заставить Ландо написать в ответ. Где-то в доме тихо гудели приборы, за окном начинало светать, и эти звуки казались оглушительными в пустоте.              Оскар:       Класс!       Я щас буду звонить              И он правда позвонил. Прижал телефон к уху, слушая длинные гудки, которые тянулись бесконечно. Горло сдавило от учащённого сердцебиения, а пальцы, вцепившиеся в корпус, побелели, словно вся сила ушла вэтот хват.       Но ответил автоответчик, в динамике равнодушный, механический голос предложил оставить голосовое сообщение. Оскар выключил звонок и лёг на кровать, положив руку на телефон, чтобы почувствовать, когда Ландо ответит. Телефон молчал, а Оскар провалился в сон, так и не дождавшись.

***

      «Ебать…» — только и промелькнуло в голове у Ландо, когда он, вернувшись, увидел Оскара, лежащего в одних шортах на его кровати.       В прихожей он оставил пакет с энергетиками, на цыпочках поднялся наверх. Он быстро глянул на телефон, разблокировал его дрожащими пальцами. На экране горело «Не беспокоить» — уведомления глушились, и он сам виноват, что не проверил настройки. Ландо свайпнул экран и увидел сообщения Оскара, пришедшие двадцать минут назад.       Будильник должен был прозвенеть только через сорок минут. Ландо не раздумывая забрался на свою кровать, пододвинулся поближе к Оскару. Матрас прогнулся под его весом, и Оскар зашевелился. Зажмурился, нахмурился во сне, а потом слегка приоткрыл сонные глаза, смотрящие прямо на Ландо.              — Куда ты ездил? Я тебе писал. — Голос звучал хрипло, сонно и немного обеспокоенно. От этих слов, от того, что Оскар волновался, что заметил его отсутствие, Ландо смущённо улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается лёгкое волнение.              — Принцесса, я ездил за энергетиком. Не спалось. — Ландо смотрел на Оскара самым любящим взглядом, которым только мог смотреть, и, кажется, даже не пытался этого скрыть. В полумраке комнаты, в этом раннем утре, можно было позволить себе смотреть так, не боясь, что увидят.              — Надо спать… я хочу спать. И тебе надо спать. — С этими словами Оскар, уже с закрытыми глазами, надавил Ландо на грудь, заставляя того лечь. Ладонь была тёплой, тяжёлой, и это прикосновение через ткань футболки отозвалось где-то глубоко внутри.              И впервые в жизни Оскар сквозь сон сделал то, что не делал ни с кем и никогда. Он устроился на плече Ландо, уткнувшись носом в шею, и тихо засопел. Дыхание было ровным, тёплым, волосы щекотали кожу, и от этого всего Ландо показалось, что сердце сейчас просто выпрыгнет из груди. Он лежал, боясь пошевелиться, боясь дышать слишком громко, боясь, что этот момент закончится.       Ландо закрыл глаза и провалился в сон впервые за последние несколько дней. И снилось ему что-то тёплое, светлое, пахнущее шоколадом и домом.

***

      Утро ворвалось в машину вместе с первыми лучами солнца, когда они наконец выехали на трассу. Ландо вёл уверенно, одной рукой держась за руль, второй то и дело тянулся к телефону, закреплённому на панели, чтобы переключить трек. Он непривычно молчал, но это молчание было сосредоточенным и собранным. Таким, каким Ландо становился только перед чем-то по-настоящему важным.       Оскар сидел рядом, прижавшись плечом к дверце, и смотрел в окно. Дорога вилась вдоль океана, и это было невероятно. Слева, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная синева. Вода переливалась на солнце, искрилась тысячами бликов, сливалась с небом где-то на горизонте. Справа — холмы, покрытые жухлой травой, редкие домики, пальмы, которые казались игрушечными на фоне этого простора. Машина летела вперёд, ветер свистел в приоткрытое окно, трепал волосы, солнце заставляло щуриться, но Оскар не закрывал глаза. Не хотел пропустить ни секунды.       Он чувствовал, как напряжение, которое душило его со вчерашнего разговора, потихоньку отпускает. Отпускает вместе с дорогой, с ветром, с этим бесконечным, успокаивающим шумом колёс. Оскар отогнал мысль про неизвестного парня, заставил себя смотреть на океан, на белые волны, на чаек, которые кружили где-то над обрывом. Сейчас есть только дорога, ветер, музыка, которая вот-вот заполнит тишину, и Ландо, сосредоточенный, красивый и недосягаемый.       А потом Ландо, не отрывая взгляда от дороги, нажал кнопку на панели. Музыка ворвалась в салон мягко, заполнила собой всё, и Оскар узнал тот самый трек, который Ландо включал в студии. Тот, под который Ландо закрывал глаза и улыбался. Следом полилась другая мелодия, более тягучая, с глубокими басами и женским голосом, который пел о дороге, о свободе, о том, как важно быть рядом.              — Это тот самый плейлист, — сказал Ландо, и в его голосе прорезалась улыбка. — Для поездки. Помнишь, я обещал?              Оскар кивнул, боясь, что если откроет рот, то скажет что-то не то. Скажет, что это лучший плейлист, который он слышал. Скажет, что хочет слушать его вечность. Скажет что-то такое, от чего Ландо поймёт всё. Ландо, кажется, и не ждал ответа. Он чуть прибавил громкость, и его пальцы начали отбивать ритм по рулю. А потом он тихо, почти шёпотом запел, но Оскар слышал каждое слово. Голос Ландо был мягким, чуть хрипловатым, неидеальным и от этого бесконечно родным. Он пел о том, как хочется сбежать от всего, как важно найти того, с кем можно молчать, как дорога лечит. Он пел, и его глаза блестели, и ветер трепал кудри, и Оскар чувствовал, как внутри всё замирает от этой картины.       Оскар любовался не скрываясь, не отводя взгляда, позволяя себе просто смотреть на профиль Ландо, на его ресницы, на то, как он прикусывает губу, когда берёт особенно высокую ноту. На его пальцы, которые то сжимают руль, то легонько постукивают по нему в такт. На его шею, открытую и беззащитную, на которой бьётся пульс. Оскар смотрел и не мог насмотреться. Воспоминания о вчерашнем разговоре пытались пробиться, но он отгонял их, заставлял замолчать. Сейчас есть только дорога, музыка и Ландо, поющий для него.       Где-то через час, когда океан сменился пригородами, а те — аккуратными домиками с зелёными лужайками, Ландо свернул на заправку.              — Надо заправиться и воду взять, — сказал он, глуша двигатель. — И размяться. А то ноги затекли.              Они вышли из машины, и калифорнийское солнце ударило в лицо обжигающим теплом. Оскар потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, пока Ландо возился с пистолетом на колонке, что-то насвистывая себе под нос.       Когда Ландо вышел с заправки, держа в руках две бутылки воды, то увидел, что Оскар стоит у машины и ждёт его. В руках у Ландо был пакет, а на лице — довольная, хитрая улыбка.              — Что это? — спросил Оскар, кивая на пакет.              — Мармелад, — Ландо вытащил яркую упаковку и помахал ей перед носом Оскара. — Я помню, ты в прошлый раз всё хотел купить, но забыл. Вот, держи.              Он сунул пакет Оскару в руки, и тот, растерянный, принял его, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Ландо помнил, как он тогда, в том маленьком магазинчике, смотрел на этот мармелад, но не купил, потому что деньги были на другое.              — Спасибо, — выдавил Оскар, пряча глаза. — Но ты мог бы и себе взять.              — А я и возьму, — Ландо уже забирался в машину, усаживаясь на водительское сиденье. — Только ты меня покормишь. Я за рулём, помнишь? Нечестно будет, если я буду смотреть, как ты ешь.              Оскар закатил глаза, садясь рядом, и уже через минуту они снова летели по трассе, а Оскар открывал упаковку мармелада, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.              — Давай, — Ландо протянул руку, даже не глядя на дорогу — взгляд был прикован к Оскару, к его рукам, к упаковке, которую тот никак не мог открыть. — Принцесса, ну ты чего?              — Сейчас, — буркнул Оскар, наконец справляясь с упаковкой. Внутри оказались разноцветные мишки, червячки, колечки, и все они пахли сладостью, от которой сводило щеки.              — Давай, корми, — Ландо приоткрыл рот, не отрывая взгляда от дороги, и это было так доверительно, так естественно, что у Оскара перехватило дыхание.              Он взял первого попавшегося мишку — красного, вишнёвого, и, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, поднёс его к губам Ландо. Тот взял мармелад губами, и Оскар почувствовал лёгкое, мимолётное прикосновение, но оно отозвалось где-то в груди тяжёлым ударом.              — Вкусно, — довольно протянул Ландо, жуя. — Ещё.              Оскар взял жёлтого мишку, потом зелёного, потом розового червячка. И каждый раз было это короткое, обжигающее прикосновение. Каждый раз были губы Ландо, смыкающиеся вокруг его пальцев. Каждый раз была мысль, от которой хотелось закрыть глаза и провалиться куда-то в бездну.              Я хочу засунуть ему пальцы в рот, — пронеслось в голове, и Оскар сглотнул, чувствуя, как жар заливает щёки. — Чтобы он... чтобы я чувствовал...              Он отогнал эту мысль, взял ещё одного мишку, поднёс к губам Ландо, и когда те сомкнулись вокруг его пальцев, позволил себе задержаться на секунду дольше, чтобы запомнить, чтобы потом, ночью, в темноте, можно было вернуться в этот момент и позволить себе то, чего нельзя сейчас.              — Ты какой-то красный, — заметил Ландо, бросая на него быстрый взгляд. — Жарко?              — Да, — соврал Оскар, отворачиваясь к окну. — Жарко.              Ландо хмыкнул, ничего не ответил, только прибавил скорость, и машина снова рванула вперёд.       Через какое-то время, когда мармелад был почти съеден, а плейлист сменился на что-то более спокойное, Ландо завозился на сиденье, косясь назад.              — Оск, передай мне, пожалуйста, энергетик. Он там, на заднем сиденье. В пакете.              Оскар обернулся, нашарил пакет, нашёл холодную банку, покрытую капельками конденсата. И, не думая, просто потому что это было естественно, открыл её. Металлическая крышка со щелчком поддалась, и шипение наполнило салон.              — Держи, — протянул он банку Ландо.              Ландо взял, но почему-то не сделал глоток сразу. Он посмотрел на банку, потом на Оскара, и на его лице появилось мягкое, нежное выражение.              — Спасибо, — сказал он тихо, и в этом «спасибо» было больше, чем просто благодарность за открытую банку.              Оскар пожал плечами, делая вид, что ничего не случилось, что это самое обычное дело в мире — открыть кому-то банку энергетика. Но внутри всё трепетало, потому что он видел, как Ландо смотрит на него. Видел, как его губы касаются края банки, как он делает глоток, и адамово яблоко двигается вверх-вниз. Видел и не мог отвести взгляд.       Ландо поставил банку в подстаканник, и его рука на секунду накрыла пальцы Оскара, которые всё ещё сжимали упаковку от мармелада.              — Ты лучший, — сказал Ландо, мельком глядя на него. — Просто чтобы ты знал.              И снова уставился на дорогу, оставляя Оскара одного с этой фразой, с этим прикосновением, с этим жаром, который разливался по всему телу, не давая дышать.       Они ехали дальше, а за окнами проплывали пригороды, сменялись густыми лесами, потом снова появлялись домики, и Оскар смотрел на всё это, но не видел ничего. Перед глазами стояли пальцы, сжимающие банку, губы, касающиеся края, и эти слова — «ты лучший», которые он будет перебирать в голове ещё долго.       Пробка началась неожиданно. Ещё минуту назад они летели по свободной трассе, а потом Ландо сбросил скорость, и машина поползла в плотном ряду других автомобилей.              — Ну началось, — протянул Ландо, вытягивая шею, пытаясь разглядеть, что там впереди. — Вечные пробки.              Оскар посмотрел вперёд. Где-то там, за вереницей машин, уже угадывались очертания города — знаменитые холмы, мост, уходящий куда-то в дымку, высотные здания, которые отражали солнце и слепили глаза.              — Красиво, — выдохнул он.              — Это только начало, принцесса.              Пробка не двигалась, машины стояли плотной вереницей, иногда проползая на несколько метров, чтобы снова замереть. В салоне играла музыка, которую Ландо собирал всю ночь, но сейчас она была лишь фоном. Солнце уже поднялось высоко, заливало машину тёплым светом, и от этого всё вокруг казалось каким-то ненастоящим.       Ландо сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел вперёд, на бесконечный ряд машин, которые то сдвигались с места, то снова замирали. Его пальцы лениво постукивали по рулю, но в этом движении не было привычной энергии. Он был какой-то скучающий или уставший, может думающий о чём-то своём.       Оскар смотрел в окно, на мелькающие вывески, на людей, которые шли по тротуару, на редкие пальмы, качающиеся на ветру. Он чувствовал странную пустоту внутри с утра, когда они проснулись в обнимку, когда он лежал на плече Ландо, чувствуя его дыхание. А потом он отстранился слишком быстро, испугавшись собственной смелости, и с тех пор они почти не касались друг друга.       Прошло почти пять часов с того момента, как они выехали. Пять часов без нормальных объятий. Без того, чтобы Ландо утыкался носом Оскару в шею. Без того, чтобы его пальцы запутывались в волосах Оскара. Пять часов и Ландо чувствовал, как внутри всё сжимается от этой нехватки, как тело начинает зудеть, как мысли возвращаются к одному и тому же.              «Я хочу, чтобы он дотронулся до меня. Просто дотронулся. Неважно как. Просто чтобы его руки были на мне. Чтобы я чувствовал его. Чтобы он был рядом по-настоящему, а не просто сидел на соседнем сиденье и смотрел на дорогу»              Он украдкой бросил взгляд на Оскара. Тот сидел, чуть наклонив голову к плечу, и смотрел куда-то вдаль. Его лицо было расслабленным, но Ландо знал его слишком хорошо, он знал, что эта расслабленность наигранная. Что внутри Оскара тоже что-то происходит, что он тоже считает эти часы без прикосновений.       А потом Ландо пошевелился. Переложил руки на руле, потянулся, хрустнув шеей, и вдруг, не глядя, не спрашивая, не делая вида, что это что-то значит, опустил правую руку. Его ладонь легла на ногу Оскара так, будто это было самое естественное движение в мире. Словно они всегда так сидели и не было этих пяти часов пустоты.       Ладонь Ландо была шире, чем Оскар ожидал, когда думал об этом ночами в темноте своей комнаты. Большой палец почти касался внутренней стороны бедра, остальные пальцы обхватывали ногу снаружи. Кожа была загорелой, смуглой, такой тёплой, такой родной, что у Оскара грудь сдавило. Пальцы были чуть погрызанные, с мелкими заусенцами, с едва заметными царапинами, которые Ландо где-то вечно умудрялся получить. И Оскару казалось, что он никогда в жизни не видел ничего более красивого. Ничего более сексуального.       Ландо сжал ногу не ласково, не нежно, а со всей силы, словно играл, дурачился, словно ему просто скучно стоять в пробке и надо чем-то занять руки. Пальцы впились в мышцу, сжали, размяли, снова грубо сжали.       Но Оскар не чувствовал боли. Он чувствовал только жар. Только тяжесть этой ладони на своей ноге. Только то, как каждый палец отпечатывается на коже, оставляя следы, которые, наверное, потом будут гореть ещё долго. Только то, как кровь приливает к тому месту, где рука Ландо сжимает его бедро, и как от этого прилива всё тело начинает гудеть, вибрировать, сходить с ума.       Ландо сжал сильнее, он надавил пальцами, разминая мышцу, как будто и правда делал массаж. Его ладонь была горячей, тяжёлой, и Оскар чувствовал каждую шероховатость этой кожи.              Ещё секунда, — пронеслось в голове. — Ещё секунда, и у меня встанет.              Мысль пришла неожиданно, и Оскар почувствовал, как внутри всё скрутило спазмом, потому что ноги всегда были его слабым местом. Слишком чувствительным, слишком отзывчивым на прикосновения местом. И сейчас, когда ладонь Ландо лежала на его бедре, когда пальцы впивались в кожу, когда всё его внимание было приковано к этому месту, он чувствовал, как тело начинает предавать его.       Жар поднимался откуда-то из живота, разливался по бёдрам, спускался ниже. Оскар замер, боясь пошевелиться, боясь даже дышать слишком глубоко. Он смотрел прямо перед собой, на вереницу машин, на светофор, который никак не мог переключиться на зелёный, но не видел ничего. Перед глазами была только рука Ландо на его ноге.       Широкие пальцы сжимали его бедро, и Оскар чувствовал, как напрягаются мышцы под этой ладонью. Чувствовал, как каждое движение отдаётся глубоко внутри. Чувствовал, как ничто больше не имеет значения кроме этого прикосновения, кроме этого жара, кроме этой невыносимой, сладкой пытки.       Он проваливался куда-то в себя, в то место, где не было ни пробок, ни машин, ни Сан-Франциско впереди. Где был только Ландо, только его рука, только этот момент, который длился вечность.       Ландо сжал снова, но сильнее, чуть ди не до синяков, и Оскар почувствовал, как внизу живота всё переворачивается. Член дёрнулся, начал наливаться кровью, и Оскар с ужасом понял, что ещё немного и шорты не скроют ничего.       Он закусил губу, вцепился пальцами в собственное колено, пытаясь отвлечься, переключиться, заставить себя думать о чём угодно, только не о том, как ладонь Ландо сжимает его ногу. Но мысли не слушались. Они текли куда-то не туда, и каждая из них была о Ландо. О том, как его пальцы выглядят на его коже. О том, как далеко эта рука может подняться, если он позволит. О том, что будет, если он сейчас повернётся, возьмёт эту ладонь в свои руки и не отпустит.       Где-то на периферии сознания он услышал, как Ландо что-то сказал. Какой-то трек сменился на другой. Как машина впереди сдвинулась на пару метров, и Ландо, не убирая руки, нажал на газ, проехал вперёд и снова замер.       Рука сжимала его ногу всё так же сильно, и Оскар чувствовал, как от этого сжатия всё внутри горит, готовится выплеснуться наружу. Он закрыл глаза. Позволил себе провалиться туда, где нет ничего, кроме этого прикосновения. Где можно не думать о том, что будет завтра. Где можно просто чувствовать. И он чувствовал каждое движение пальцев Ландо, каждое нажатие. Каждую секунду этой бесконечной, сладкой пытки, которая, казалось, не закончится никогда.       А Ландо всё сжимал его ногу. Смотрел прямо перед собой, делал вид, что ему скучно, что он просто играет, просто дурачится, просто ждёт, когда пробка рассосётся. И только пальцы выдавали его, потому что они двигались медленно, вжимаясь в кожу, изучая, запоминая, не желая отпускать. Он чувствовал, как напряжены мышцы под его рукой. Чувствовал, как Оскар замер, боясь пошевелиться. Чувствовал, как участилось его дыхание. И всё это напряжение, эта неподвижность, эта реакция, било прямо в голову, заставляло сердце биться чаще, а пальцы — сжиматься сильнее.       Он сжал сильнее, как-то жестоко, и почувствовал, как под пальцами вздрогнула мышца. Как Оскар закусил губу, чтобы не издать ни звука. Как его дыхание сбилось, стало чаще и поверхностнее.       Он медленно, нехотя разжал пальцы, провёл ладонью вверх, почти до края шорт, чувствуя, как Оскар замирает, боясь дышать. А потом так же медленно убрал руку, положил её обратно на руль.              — Пробки эти, — сказал он, и голос прозвучал спокойно, будто ничего не случилось. — Я уже ненавижу этот город.              Оскар не ответил, он сидел, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как на том месте, где только что была ладонь Ландо, кожа горит, пульсирует, помнит каждое прикосновение. Чувствовал, как внизу живота всё ещё тяжело, жарко и неправильно, чувствовал, что трусы намокли, а член неприятно упирался в складку шорт. Чувствовал, что ещё секунда, и он бы не сдержался.       Машина впереди сдвинулась. Ландо нажал на газ, и они проехали ещё несколько метров. Пробка не заканчивалась, и Оскару казалось, что она будет длиться вечность. А он был готов стоять в ней сколько угодно, лишь бы снова почувствовать эту руку на своей ноге.       Они вырулили с трассы, и увидели высотные здания, узкие улочки, бесконечные светофоры, людей, снующих по переходам. Ландо вёл уже на автомате, пальцы привычно сжимали руль, но глаза слипались, и каждый раз, когда он моргал, веки опускались слишком медленно, с трудом поднимались обратно.       Оскар заметил это. Он заметил, как Ландо трёт лицо ладонью, как тяжело вздыхает, как его плечи опускаются. Внутри кольнуло беспокойством, смешанным с нежностью, от которой хотелось сделать что угодно, только бы тот перестал так выглядеть.       Они свернули в подземный паркинг. Бетонные стены, тусклый свет, запах бензина и сырости контрастировали с яркой, солнечной Калифорнией, которую они оставили где-то за городом. Ландо припарковался, заглушил двигатель и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.              — Оск, — сказал он, и голос прозвучал глухо, устало, с какой-то детской интонацией, от которой у Оскара внутри всё напряглось. — Я не спал столько дней… Я так устал, что, кажется, сейчас вырублюсь прямо здесь.              Он провёл ладонью по лицу, потёр глаза, и Оскар увидел тени под ними, которых раньше не было. Или были, но он не замечал. Или замечал, но не придавал значения. А сейчас, в этом тусклом свете подземной парковки, они казались почти синими.              — Давай я помогу, — сказал Оскар, и, не дожидаясь ответа, вышел из машины.              Он открыл багажник, достал две большие, чёрные сумки, которые Ландо собирал всю ночь, перебирая вещи, примеряя, откладывая, снова возвращаясь к ним. Оскар перекинул лямки через плечо, взял вторую в руку и повернулся к Ландо.       Тот стоял рядом, смотрел на него сонными глазами и, кажется, даже не пытался помочь. Просто стоял, чуть покачиваясь, и улыбался мягкой, беззащитной улыбкой, которая появлялась у него, когда он был слишком уставшим, чтобы притворяться.              — Ты даже спрашивать не будешь? — спросил Ландо, кивая на сумки.              — А смысл? — Оскар пожал плечами. — Ты всё равно не стал бы тащить.              Ландо хмыкнул, но ничего не ответил. Просто пошёл рядом, пока Оскар нёс их вещи к лифту. Шёл чуть позади, смотрел на спину, на то, как напрягаются мышцы на руках, и думал о том, что рядом с Оскаром он становится каким-то другим. Мягче, что ли и беззащитнее. И ему это нравилось. Нравилось, что можно не тащить сумки, не думать, не решать, куда идти. Потому что Оскар всё сделает сам. Потому что Оскар всегда рядом.       Лифт был маленьким, тесным, с зеркальными стенами и тусклой лампой на потолке. Оскар зашёл первым, поставил сумки в угол, и хотел было нажать кнопку этажа, но Ландо шагнул следом и просто прислонился спиной к его груди.       Откинулся назад, положил затылок на плечо Оскара, всем телом прижался к нему так доверчиво, будто так и должно было быть. Будто они всегда так стояли в лифтах.       Ладони Оскара сами поднялись, не думая, не спрашивая разрешения и легли на бока Ландо, чуть выше талии, там, где ткань футболки была мягкой и тёплой от его тела. Он чувствовал, как Ландо выдыхает, как его плечи опускаются, как напряжение, которое держало его все эти часы, наконец уходит.              — Всё, принцесса, — сказал Ландо тихо, шёпотом, и его голос отозвался вибрацией где-то в груди Оскара. — Я так устал, что не могу идти. Тебе придётся меня нести до квартиры.              Он сказал это так естественно, так по-дурацки, с той интонацией, за которой можно было спрятать что угодно. И Оскар знал, что Ландо, наверное, шутит. Что через секунду он отлипнет, поправит футболку, нажмёт кнопку этажа и пойдёт впереди, болтая без умолку, будто ничего не было. Но в груди уже всё разрывалось от желания нести его на руках, если понадобится. Взять на руки этого уставшего, сонного, такого родного Ландо и донести до самой кровати. Уложить, укрыть одеялом, посидеть рядом, пока он не уснёт. Потому что Ландо — это Ландо. Потому что он готов на всё ради Ландо.       Он сжал пальцы на его боках, чуть сильнее, чем стоило, и почувствовал, как Ландо довольно выдыхает.              — Я подумаю, — сказал Оскар, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё умирало.              — Подумает он, — Ландо хмыкнул, но не пошевелился. Так и стоял, прислонившись к нему, пока лифт медленно полз вверх, и в зеркальных стенах отражались двое — один с закрытыми глазами, второй смотрящий на него так, будто не видел ничего красивее.              — Ландо, — позвал Оскар.              — Ммм?              — Мы приехали.              — Не хочу.              Губы Оскара сами собой растянулись в эту глупую, счастливую улыбку. Он мягко отлепил Ландо от себя, взял его за плечи, двинул к выходу.              — Пошли. Там кровать.              — Обещаешь? — Ландо посмотрел на него сонными глазами, и в этом взгляде было столько доверия, что у Оскара сжалось сердце.              — Обещаю.              Ландо кивнул, сделал шаг вперёд, и, проходя мимо, его пальцы на секунду коснулись запястья Оскара.       Квартира встретила большими панорамными окнами, белыми стенами, светлым паркетом, минимумом мебели — только самое необходимое. Где-то на кухне тихо гудел холодильник, в гостиной стоял огромный угловой диван, на журнальном столике лежала брошюра с достопримечательностями. Всё было чистым, свежим, пахло ремонтом и чем-то дорогим. Но Ландо, кажется, не заметил ничего. Он пересёк гостиную, даже не оглянувшись, толкнул дверь в спальню и скрылся внутри, бросив на ходу:              — Я в первую.              Оскар остался в коридоре с сумками в руках. Посмотрел на первую дверь, потом на вторую, в конце коридора. Комната была меньше, но такая же светлая. Кровать с белым постельным, тумбочка, настольная лампа, вешалка для одежды. Оскар поставил свою сумку на пол, повесил рюкзак на спинку стула, огляделся, запоминая, где что лежит.       Он вышел в коридор, собираясь спросить у Ландо, не хочет ли он есть или, может, надо помочь с распаковкой вещей. Подошёл к двери в первую спальню, она была приоткрыта, и Оскар, не думая, толкнул её.       Ландо лежал поперек кровати, лицом вниз, раскинув руки в стороны, уткнувшись носом в одеяло. На нём не было ничего, кроме чёрных боксеров, которые обтягивали и подчёркивали всё, что Оскар пытался не замечать всю дорогу. Футболка валялась на полу, шорты — на кресле у окна. Ландо даже не укрылся, просто рухнул и замер, не в силах пошевелиться.       Оскар стоял в дверях и не мог отвести взгляд. Боксеры сидели низко, открывая поясницу, ямочку, которую Оскар заметил ещё в первый раз и которую потом искал глазами каждый раз, когда Ландо поворачивался к нему спиной.       Ландо услышал шум в дверях. Пошевелился, перевернулся на спину лениво, тяжело, с полустоном, и Оскар увидел всё. Тело Ландо, гибкое, удивительно красивое, вытянулось на белой простыне. Живот впал, отчего рёбра проступали отчётливее, и Оскар вдруг понял, что никогда не замечал, какие они у Ландо красивые — тонкие, ровные. Тазовые косточки торчали резко, выступая из-под ткани боксеров. Родинки смотрелись на загорелой коже как маленькие веснушки, нежные и интимные. И пресс. Откуда? Ландо не занимался, не ходил в зал, не следил за питанием, но живот у него был плоским, с едва заметными очертаниями мышц — не рельефными, не накачанными, а какими-то природными и правильными. Такими, что хотелось провести ладонью, ощутить эту твёрдость под мягкостью.       Оскар перевёл взгляд ниже на длинные, стройные, гладкие ноги — либо волосы были слишком светлыми, почти незаметными, либо их не было вообще. Оскара это сводило с ума. Он всегда считал, что мужские ноги должны быть волосатыми, как у него самого. Но ноги Ландо были какими-то другими. Гладкими, тёплыми на вид, такими, что хотелось провести рукой от щиколотки до самого бедра, почувствовать эту кожу под пальцами. А потом взгляд упал на член. Оскар видел его уже несколько раз. В бассейне, когда Ландо выходил из воды и ткань плавок облепляла всё, не оставляя простора для фантазии. В комнате, когда Ландо раздевался перед ним и оставался в одних боксерах. Но сейчас, при этом мягком, дневном свете, который просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, член казался ещё больше. Ткань боксеров натягивалась, обрисовывая длину и толщину, и Оскар думал только об одном: как у такого хрупкого, узкоплечего Ландо может быть такой член, который было видно почти во всех штанах, который привлекал внимание, который не давал покоя.       Оскар стоял и смотрел не скрываясь, не отводя глаз. Он смотрел так же жадно, как тогда, в машине, когда ладонь Ландо лежала на его ноге. И он знал, что Ландо видит, чувствует этот взгляд кожей, каждой клеткой своего уставшего тела.       Ландо смотрел на Оскара из-под полуприкрытых век. Смотрел и не мог понять, что видит в этих глазах. Может просто восхищение, которое ни к чему не обязывает? Он видел, как взгляд Оскара скользит по его телу, задерживаясь на том, что Ландо сам в себе считал неидеальным. Но Оскар смотрел так, будто это было самое красивое, что он видел в жизни.              Наверное, ему нравится моё тело, — подумал Ландо с какой-то странной грустью. — Если не я сам, то хотя бы это. Может, он сам не знает, что его привлекает. Может, он просто… не понимает.              Ландо приподнялся на локтях, сонно моргнул.              — Оск, — позвал он, и голос прозвучал с особенной усталостью, которая бывает только когда ты на грани. — Иди сюда. Сядь рядом.              Оскар шагнул в комнату. Сел на край кровати, чувствуя, как пружинит матрас под его весом, он сел так близко, что мог бы дотронуться, если бы протянул руку.              — У нас есть время, — сказал он, прикрывая глаза. — Я посплю до четырёх. Потом пойдём есть бургеры. Я нашёл то самое место, помнишь? А в семь у меня саундчек.              — Хорошо, — Оскар кивнул, хотя Ландо уже не видел, глаза его закрылись, ресницы дрожали. — Да, конечно. Ложись спать.              Он сказал это и не сдержался. Рука двинулась сама, он похлопал Ландо по ляжке, по-дружески, как делал это сотни раз. Но сейчас, на голой коже, без ткани шорт между ними, это прикосновение было другим. Ландо среагировал мгновенно. Его рука накрыла ладонь Оскара сверху. Пальцы сомкнулись, прижали к ноге, не давая убрать. Ладонь Ландо была горячей, широкой, и она полностью накрыла руку Оскара.       Оскар не убрал руку. Вместо этого он сжал ногу Ландо ещё сильнее, со всей силы — точно так же, как тот делал в машине. Пальцы впились в мышцу, разминая, надавливая, оставляя следы. Ландо тихо выдохнул, почти беззвучно, но Оскар услышал. Он сжал ещё раз, потом ещё и ещё. Каждый раз сильнее, каждый раз дольше, каждый раз чувствуя, как под пальцами напрягается бедро, как Ландо замирает, не дышит.       А потом Оскар резко убрал руку, не давая себе времени передумать. Встал с кровати, поправил край простыни и сказал безразлично, пряча всё, что творилось внутри:              — Это тебе за то, что мучал меня в машине.              И вышел из комнаты, не оборачиваясь. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, закрыл глаза и выдохнул. Сердце колотилось в ушах, руки дрожали.              «За то, что мучал меня в машине»              Он сказал это вслух. И только сейчас, стоя в пустом коридоре, чувствуя, как горят щёки, он понял, как это двусмысленно прозвучало. Потому что он хотел не отомстить, не отплатить той же монетой. Он хотел, чтобы его рука всегда лежала на ноге Ландо. Чтобы она скользила выше, туда, куда он не позволял себе смотреть. Чтобы он мог сжимать, гладить, изучать, не боясь, что Ландо отстранится, уйдёт и исчезнет. Он хотел, чтобы Ландо знал и боялся, что тот уже догадался.       Ландо остался один. Он услышал, как закрылась дверь, как стихли шаги Оскара в коридоре, как где-то в гостиной тихо скрипнул диван. Он лежал поперёк кровати, на голой простыне, чувствуя, как прохлада комнаты охлаждает его разгорячённую кожу.              Надо лечь нормально, — подумал он, но тело не слушалось. Веки тяжелели, мысли путались и исчезали.              С огромным усилием Ландо перевернулся, подполз к подушке, нашёл край одеяла. Натянул его до подбородка, свернулся калачиком, поджав колени к груди. Подушка пахла чем-то незнакомым, чужим домом, чужим бельём, но где-то глубоко ему чудился шоколад. Или ему просто хотелось, чтобы чудился.       Он закрыл глаза и провалился в сон без картинок, без мыслей. Просто темнота, тишина и это чувство, что он падает куда-то, а кто-то держит его за руку и не отпускает.       Сначала сны были обрывками не пойми чего, не пойми где. Мелькали лица, которые он не узнавал, звуки, которых не мог разобрать. Что-то красное, что-то тёплое, чей-то смех, от которого внутри становилось пусто. А потом картинка стала чётче и реальнее.       Они были в какой-то комнате. Не в его, не в Оскара, не в той, которую Ландо снял для них, а в другой, незнакомой, с большими окнами и светлыми стенами, и от этого света, который заливал всё вокруг, Ландо щурился, не мог разглядеть детали.       Ландо снилось, что они с Оскаром лежат на кровати, и он уже не помнил, как оказался сверху, но понял, что Оскар был под ним и смотрел на него спокойно и внимательно. Ландо держал Оскара за оба запястья и прижимал их к подушке над головой, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей чужой руки.       Он наклонился к шее Оскара и начал целовать её сначала мягко, одними губами, чувствуя тепло и солоноватый привкус пота, а потом шире, открытым ртом, проводя языком от ключицы до мочки уха и обратно. На середине шеи он наткнулся на маленькую тёмную родинку, которую почему-то запомнил ещё с первой их встречи.       Ландо задержался губами на этой родинке дольше, чем планировал, он покусывал кожу вокруг, чувствуя, как Оскар дёргается под ним и как пульс на запястьях становится чаще и сильнее.       Он целовал шею Оскара снова и снова, спускаясь к яремной впадине и поднимаясь к углу челюсти, и в какой-то момент он начал втягивать кожу губами, оставляя на ней влажные красные пятна, которые медленно темнели и превращались в засосы. Сначала один, потом второй, потом третий, ниже и ниже по шее.       Ландо чувствовал, как низ живота начинает гореть с каждой секундой всё сильнее, как член твердеет и упирается в бедро Оскара, и он продолжал оставлять засосы на чужой шее, облизывая каждое новое пятно, прежде чем перейти к следующему кусочку кожи.       Он сжимал запястья Оскара так сильно, что чувствовал кости под пальцами, и при этом он целовал, облизывал и засасывал кожу на шее, на плече, на ключице, оставляя за собой влажную дорожку из слюны и красных следов, которые пульсировали под его губами.       Он чувствовал, как его член становится твёрдым и тяжёлым, как он упирается в бедро Оскара прямо через ткань боксеров, и от этого становилось больно и одновременно так хорошо, что хотелось тереться ещё сильнее.       Ландо видел, как член прижимается к бедру Оскара, как головка трётся о чужую кожу через тонкий хлопок, и от каждого движения бёдер вперёд член упираясь во что-то твёрдое, а потом скользил дальше, оставляя на ткани влажное пятно, которое росло с каждым толчком.       Он тёрся об Оскара сам не понимая что делает, просто двигал бёдрами вперёд и назад, и каждый раз, когда член проходил по бедру Оскара, по внутренней стороне чужой ноги, Ландо чувствовал, как напряжение в паху становится сильнее, как мышцы внизу начинают мелко подрагивать.       Он чувствовал, как от каждого движения бёдер влага растягивается пятном по ткани, и ему казалось, что он уже почти на грани, что ещё несколько секунд, и он не выдержит.       Ландо смотрел на то место, где его член упирается в бедро Оскара, и от этого зрелища внутри всё сжималось и требовало разрядки.       Оскар не останавливал его и даже не пытался отодвинуться, он просто лежал и смотрел на Ландо снизу вверх, и в этих глазах было что-то такое спокойное и разрешающее, что Ландо почувствовал, как член дёргается сам собой, без всякого движения, просто от взгляда и от осознания, что Оскар видит всё это и не отворачивается.       Оргазм накрыл его в тот момент, когда он особенно сильно прижался к Оскару, и Ландо почувствовал, как мышцы внизу сжимаются резко и сильно, как член пульсирует глубокими толчками. Всё тело свело на несколько секунд, пальцы ног поджались, спина выгнулась, и Ландо сжал запястья Оскара так сильно, что кости хрустнули.       Он проснулся резко, с колотящимся сердцем и с чувством, что член всё ещё пульсирует где-то внизу, и первые несколько секунд он не мог понять, что произошло. В паху было влажно и горячо, а простыня под ним казалась мокрой.       Ландо лежал на животе и чувствовал, как его полувозбуждённый член прижат к животу через мокрые боксеры, как головка касается кожи прямо ниже пупка, и как сперма, которая ещё не успела остыть, пропитала ткань насквозь и прилипла к члену тёплой и липкой плёнкой.       Он приподнялся на локтях и посмотрел вниз. Его любимые чёрные боксеры были мокрыми насквозь, а член просвечивал сквозь ткань, и на головке блестели остатки спермы, которые не впитались в хлопок.       Ландо провёл рукой по животу и почувствовал, как пальцы скользят по чему-то густому и липкому, и когда он поднёс руку к лицу, он увидел белёсые капли на подушечках и почувствовал знакомый солоноватый запах. Тогда он понял окончательно — он кончил во сне просто от того, что тёрся об Оскара во сне и смотрел, как его член упирается в чужое бедро, и он кончил даже не прикасаясь к себе рукой, только от трения и от одного взгляда Оскара.       Ландо закрыл глаза и уткнулся лицом в подушку, потому что стыд был таким сильным, что обжигал щёки и уши, но где-то глубоко внутри, под стыдом, пульсировало сладкое и тягучее облегчение. А член, даже после того как кончил, всё ещё слегка подрагивал, как будто тело требовало продолжения.       Где-то в гостиной тихо играла музыка. Оскар слушал что-то, пока Ландо спал. И в этой музыке, в этом свете, в этом чужом городе, где никто их не знал, Ландо позволил себе просто полежать, не думая.       Он просто лежал, чувствуя, как остывает липкая теплота на животе, и ждал, когда можно будет встать, найти чистые боксеры и сделать вид, что ничего не случилось.

***

      Дверь в спальню открылась почти беззвучно. Ландо вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и на секунду замер, прислушиваясь. Из гостиной доносилась тихая музыка, что-то спокойное, инструментальное, то, что Оскар наверняка нашёл в его плейлистах. Под такие мелодии хочется молчать, думать и смотреть в окно, не говоря ни слова.       По коридору Ландо прошёл босиком, стараясь не шуметь. На нём были только чистые чёрные боксеры. Те, что нашлись на дне сумки аккуратным рулоном. Футболку он надевать не стал, в комнате было жарко, да и сил на лишние движения просто не осталось.       В гостиной Оскар сидел на диване, уткнувшись в телефон. Свет из окна ложился на его плечи, на затылок, на отросшие волосы, которые завивались на самых концах. Ландо смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности, от боли, от того дурацкого сна, который всё ещё пульсировал где-то внизу живота.       Он подошёл сзади и опустил ладони на плечи Оскара. Ландо прижался грудью к его спине и почувствовал, как Оскар на секунду напрягся, а потом расслабился и откинулся назад, принимая это прикосновение без единого слова.       Ландо наклонил голову и заглянул в экран телефона просто так, от нечего делать. И в тот же миг замер. На экране был профиль какой-то девушки: фото в купальнике на пляже, с коктейлем в руке, длинные светлые волосы, яркая улыбка. Ладони на плечах Оскара сжались сами собой сильнее, чем хотелось.              — Чего смотришь? — спросил Ландо. Голос прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё кипело от ревности.              Оскар пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана.              — Она подписалась на меня. Написала. Говорит, видела меня на пляже, хочет познакомиться.              Ландо медленно провёл ладонями по его плечам, чувствуя каждую мышцу. А потом сжал их снова. И сказал, не думая, не фильтруя, просто потому что слова вырвались сами:              — Я как-то целовался с ней. Она не умеет этого делать.              Оскар замер, телефон застыл в его руке. Он медленно повернул голову и посмотрел на Ландо снизу вверх. В этом взгляде не было ни капли веселья, ни тени той тёплой насмешки, которая обычно появлялась, когда Ландо нёс какую-то чушь.              — Ландо, ты, блять, серьёзно? — спросил Оскар глухо и тяжело.              Ландо моргнул. Он не понимал, в чём проблема. Он просто сказал правду: она действительно не умела целоваться — кусалась, торопилась, дышала в лицо.              — А что такое? — в голосе Ландо проскользнуло недоумение.              Оскар отложил телефон на диван, повернулся и сбросил его ладони со своих плеч. А потом посмотрел в упор, и в глазах было что-то колючее и острое, что резало без ножа.              — Ты с каждой девушкой в нашей школе целовался? — спросил Оскар. В его голосе звучала такая усталость, будто он задавал этот вопрос не в первый раз.              Ландо нахмурился и пожал плечами, хотя внутри уже закипало раздражение.              — Ну, было дело с некоторыми. А что?              Оскар закатил глаза так выразительно и так болезненно, словно каждое слово Ландо причиняло ему физическую боль.              — А я забыл, — сказал он, и голос стал тише, но острее. — Ещё и с парнями. Карлос там и кто ещё? Я уже запутался, Ландо. Ты столько людей перецеловал, что я не успеваю запоминать.              — Охуеть, Оскар, — голос дрогнул. — Я не для такого тебе говорил правду. Ты блять про себя ничего не понимаешь, а мне говоришь такое.              Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл в ванную, каждым шагом втаптывая в пол ту нежность, которая была между ними ещё минуту назад. Дверь захлопнулась за его спиной. Ландо прислонился к ней и закрыл глаза. Внутри всё болело.       Ревность к той девушке, к её фотографии, к тому, что она написала Оскару, всё это смешалось с обидой. Оскар так легко обесценил его откровенность. Он сказал «с парнями», будто Ландо спал с половиной города. Но правда была в другом: Ландо целовался только с Карлосом. И с Оскаром в своих снах, которые теперь будут сниться ему каждую ночь.              Он думает, что я такой, — пронеслось в голове. — Что мне всё равно. Что я целуюсь с кем попало. А я только о нём думаю. Только о нём.              Ландо включил воду и встал под душ. Горячие струи стекали по лицу, по шее, по груди, смывая этот сон, эту обиду, эту злость, которая всё ещё кипела где-то под рёбрами.       А Оскар остался в гостиной. Он стоял посреди комнаты, сжимая телефон, и смотрел на закрытую дверь ванной. Слова Ландо застряли в голове: «Ты про себя ничего не понимаешь». Оскар не знал, что тот имел в виду. Может, что он не понимает, кто он. Может, чего хочет. А может, что чувствует к Ландо.       Злость кипела внутри такая горячая, что хотелось разбить телефон об стену. Забыть про эту девушку, про её сообщение, про то, что Ландо целовался с ней. Но у Оскара даже не было права ревновать, потому что Ландо — не его.       Он снова посмотрел на экран. Там висело непрочитанное сообщение: «Привет! Ты Оскар? Я видела тебя на пляже с друзьями. Ты очень симпатичный :) Может, погуляем как-нибудь?»       Он не собирался отвечать, он уже закрыл чат, положил телефон на стол и повернулся к окну. Но пальцы сами взяли телефон, сами открыли чат и напечатали: «Привет. Да, это я. Может быть, как-нибудь сходим куда-нибудь. Напиши, когда будет время».       Сообщение улетело, и экран погас. Оскар стоял и чувствовал, как внутри всё пустеет. Он только что сделал то, чего не хотел, только, чтобы позлить Ландо. Только, чтобы доказать самому себе, что он нормальный. Что он не зациклен на одном кудрявом парне, который сейчас стоит под душем.       А где-то за стенкой шумела вода. Ландо стоял под горячими струями, закрыв глаза, и думал, что, наверное, всё испортил. Сказал лишнее, а Оскар теперь будет думать, будто он какой-то неправильный.       Вода в душе стихла, Оскар слышал, как Ландо возится там, как открывается дверца и как хлопает полотенце. Это были обычные, бытовые звуки, ничего не значащие. Но при каждом из них Оскар замирал, ловил себя на том, что прислушивается, ждёт и боится.       Сердце колотилось, внутри всё ещё кипела злость, но она уже начинала остывать, оставляя после себя липкое и противное чувство вины. Он ответил той девушке. Зачем? Теперь он сидел и чувствовал, как каждое написанное слово отдаётся где-то внутри.       Дверь в ванную открылась. Ландо вышел, и Оскар поднял голову. Он забыл, как дышать, на Ландо было только полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, и ещё эта грусть, которая была везде. В опущенных плечах, в поникшей голове, в том, как он мял край полотенца пальцами, не глядя на Оскара. А когда он наконец поднял глаза, Оскар увидел какие они красные, влажные, полные вины, как у побитого щенка, которого наказали за то, чего он не совершал.       Ландо подошёл медленно, будто боялся, что Оскар отшатнётся, убежит или закроется. Он остановился в шаге, робко протянул руку и взял Оскара за ладонь. Пальцы Ландо были прохладными после душа, чуть влажными, и они дрожали чуть-чуть, едва заметно, но Оскар почувствовал эту дрожь всем телом.              — Оск, — голос Ландо был тихим. — Прости меня. Пожалуйста. Я наговорил глупостей. Я не должен был так.              Он сжал пальцы на ладони Оскара, и в этом жесте было столько отчаяния и столько желания всё вернуть, что Оскар почувствовал, как внутри начинает таять лёд.              — Я дурак, — продолжал Ландо, и его голос дрогнул. — Я был глупым, когда целовал всех этих людей. И девчонок тех, и вообще. Это было не потому, что я хотел. А потому, что я не знал, чего хочу на самом деле.              Он замолчал на секунду, опустил глаза и сжал пальцы сильнее.              — Но это всё в прошлом. Правда. Я больше не хочу ни с кем. Ни с девчонками, ни с... — он запнулся, подбирая слова. — Это было глупо и пусто. А я не хочу пустоты.              Оскар смотрел на мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на дрожащие ресницы, на губы, которые чуть подрагивали, и чувствовал, как злость уходит, оставляя после себя только нежность.              — Я на самом деле был только с одним парнем, — сказал Ландо шёпотом, и поднял глаза. В них стояли слёзы. — С Карлосом. И больше я себе ничего не позволял. Ни с кем. Никогда. Только с ним. И это было не потому, что я хотел. Это было потому, что я не знал, что можно по-другому.              Он замолчал и посмотрел на Оскара. В этом взгляде было столько надежды, столько страха и столько «пожалуйста, поверь мне», что у Оскара внутри всё оборвалось.              — Прости меня, — повторил Ландо. — За то, что накричал. За то, что сказал про тебя. Ты не заслужил. Я просто испугался, что ты думаешь обо мне плохо. А я не хочу, чтобы ты так думал. Ты единственный, чьё мнение мне важно.              Оскар молчал. Он не мог выдавить ни слова, потому что ком в горле стоял такой огромный, что дышать было трудно. Вместо этого он переплёл свои пальцы с пальцами Ландо и сжал их крепко, по-настоящему, вкладывая в это всё, что не мог сказать вслух.       Ландо выдохнул, его плечи опустились, и он шагнул ближе, прижимаясь лбом к плечу Оскара и пряча лицо в изгибе его шеи.              — Не злись на меня, — прошептал он куда-то в ткань футболки. — Пожалуйста. Я больше не буду. Я буду думать, прежде чем говорить. Обещаю.              Оскар поднял свободную руку и положил на затылок Ландо. Пальцы сами запутались в мокрых кудрях, пахнущих гелем для душа. Он погладил, чувствуя, как Ландо расслабляется под его рукой, как уходит напряжение и как он доверчиво прижимается ближе.              — Ладно, — сказал Оскар мягко. — Всё нормально. Просто не делай так больше.              — Не буду, — пообещал Ландо в его плечо. — Честно.              Они стояли так посреди чужой гостиной, в чужом городе, обнявшись и прижавшись друг к другу. Оскар чувствовал, как сердце Ландо бьётся где-то рядом, как его дыхание становится ровнее и как он успокаивается в его руках.       А где-то в кармане лежал телефон с отправленным сообщением. И Оскар знал, что когда Ландо уйдёт, он откроет этот чат и удалит его. Напишет, что передумал, что не хочет никуда идти. Потому что всё, что ему нужно, сейчас стояло у него в руках, дышало в шею и сжимало его пальцы так, будто боялось отпустить.       Но сейчас он просто стоял и гладил Ландо по голове. И думал о том, что, наверное, это и есть та самая эйфория, про которую все говорят. Только она не от девушки. И не от парня. А от одного-единственного человека, который смотрит на тебя как побитый щенок и просит прощения за то, чего даже не совершал.

***

      Оскар зашёл в комнату Ландо без стука, они уже давно перешагнули эту черту, когда нужно было спрашивать разрешения. Ландо стоял перед раскрытой сумкой и задумчиво перебирал вещи, разложенные на кровати. Футболки, джинсы, какие-то носки — всё это лежало вперемешку, и Ландо, кажется, уже забыл, что искал.       На Оскаре уже были джинсы и серая зипка, натянутая поверх белой футболки. Ландо поднял голову, посмотрел на него и на секунду забыл, что хотел сказать.              — Ты тёплые вещи взял? — спросил Оскар, кивая на сумку.              Глаза Ландо расширились сначала в недоумении, потом в ужасе. Он перевёл взгляд на свои вещи, разбросанные по кровати, на тонкие футболки, на лёгкие шорты, на ту самую рубашку, в которой собирался выступать.              — А… а надо было? — спросил он, и голос прозвучал так растерянно, что Оскар не сдержал улыбки.              — Ландо, — сказал Оскар, качая головой, — здесь холоднее вечерами...              Он подошёл ближе и посмотрел на вещи, перебирая их взглядом. Ни одной нормальной кофты. Оскар вздохнул так, будто это была его проблема, словно он нёс ответственность за то, что Ландо не умеет собираться.              — В общем, так, — сказал он и, не раздумывая, стянул зипку.              Ткань прошуршала, и Оскар остался в одной белой футболке, которая обтягивала плечи и подчёркивала ширину груди. Ландо смотрел на него, открыв рот, и не мог понять, что происходит. А Оскар уже накинул зипку на плечи Ландо, поправляя капюшон и одёргивая рукава.              — На, — сказал он. — Носи. Чтобы не замёрз.              Ландо смотрел на него, на эту зипку, пахнущую Оскаром. На рукава, которые свисали ниже положенного. На то, как Оскар стоял перед ним в одной футболке, на холоде, и даже не думал жаловаться.              — Оскар… — выдохнул Ландо, и в этом одном слове было столько благодарности, нежности, желания обнять, прижаться, никогда не отпускать.              Он не сдержался, шагнул вперёд и обнял Оскара прямо там, посреди разбросанных вещей, прижимаясь всем телом и утыкаясь носом в его шею. Он вдохнул запах шоколада глубоко и жадно, и почувствовал, как внутри отпускает та боль, которая осталась после ссоры.              — Спасибо, — прошептал он в шею. — Ты самый лучший.              Оскар помедлил секунду, а потом обнял в ответ. Обнял крепко, по-настоящему, прижимая Ландо к себе так, будто хотел защитить от всего мира. Он провёл рукой по его спине, успокаивая, и сказал тихо:              — Пошли уже. А то мы так и до бургеров не дойдём.              Ландо кивнул, но не отпустил. Ещё несколько секунд он стоял, прижавшись, чувствуя, как бьётся сердце Оскара где-то рядом. А потом неохотно отстранился и улыбнулся мягкой, тёплой улыбкой, которая появлялась, только когда они оставались вдвоём.              — Пошли.

***

      Бургерная оказалась совсем рядом, через два квартала, на углу, с яркой вывеской и деревянными столиками на улице. Они пошли пешком, и Ландо всю дорогу кутался в зипку Оскара, натягивал рукава на пальцы и вдыхал запах, который уже начинал смешиваться с его собственным. Оскар шёл рядом, иногда касаясь плечом его плеча, а иногда — локтем.       Внутри было тепло после ссоры, после этих слов, после того, как Оскар накинул на него свою кофту, не спросив, не пожалев, не подумав о себе. Внутри было так тепло, что хотелось плакать.       Они сели за столик у окна. Ландо заказал два бургера, картошку фри и колу. Оскар молча кивнул, когда Ландо спросил, нормально ли. Обычно он спорил, говорил, что слишком много и что не надо тратиться. Сейчас он просто кивнул.       Бургеры принесли быстро. Они ели молча, Ландо откусывал огромные куски, пачкал губы соусом, и Оскар смотрел на него и не мог отвести взгляд. Смотрел на то, как он жуёт, как довольно щурится, как облизывает пальцы. На то, как зипка сползает с плеча, а Ландо поправляет её, не замечая этого движения.              — Вкусно? — спросил Оскар.              — Очень, — ответил Ландо с набитым ртом и улыбнулся так светло и так открыто, что у Оскара внутри всё перевернулось.              Оскар взял салфетку и, не думая, протянул руку через стол. Он вытер соус с щеки Ландо так небрежно, будто делал это сотни раз. Ландо замер на секунду, а потом его глаза стали мягкими-мягкими, и он накрыл ладонь Оскара своей и сжал пальцы.              — Спасибо, — сказал он тихо.              Оскар пожал плечами, убрал руку и уткнулся в свой бургер. Но Ландо видел, что его щеки покраснели, и от этого на душе стало ещё теплее.       Они доели, допили колу и съели картошку фри, которая уже остыла, но была всё равно вкусной. Ландо болтал о том о сём: о выступлении, о треках, о том, что боится, что зря приехал и что всё провалится. Оскар слушал, кивал, иногда вставлял «не бойся», «всё будет хорошо», «ты справишься». И Ландо верил, потому что когда Оскар говорил, сомневаться было невозможно.       А потом они встали из-за стола, и Ландо, не думая, взял Оскара за руку, чтобы не потеряться в толпе. Оскар не вырвал руку и не спросил зачем. Он просто сжал пальцы в ответ, и они пошли обратно к квартире по улицам чужого города, держась за руки, как будто так и надо. Никто на них не смотрел. Никому не было дела до двух парней, которые шли, прижимаясь плечами, и улыбались.

***

      Клуб встретил их прохладой, днём здесь было пусто, только техники возились со светом, перекидываясь короткими фразами, да звукорежиссёр с усами сидел за пультом и лениво листал телефон.       Ландо шёл впереди, натянув капюшон зипки Оскара на голову, и оглядывался по сторонам с таким видом, будто впервые оказался в таком месте. Хотя Оскар знал — не впервые. Просто Ландо всегда смотрел на мир как на что-то новое, даже если видел это сто раз.       — Офигеть, — выдохнул он, остановившись посреди зала, и покрутился вокруг своей оси, задирая голову к потолку, где висели огромные софиты. — Тут круто. Правда круто.       Оскар шёл следом, держа в руках сумку Ландо с ноутбуком и наушниками. Он не ответил, потому что смотрел на Ландо, на то, как капюшон сползает с его макушки, открывая растрепавшиеся кудри. На то, как он щурится от яркого света и улыбается. На то, как его пальцы нервно теребят край рукава зипки, которая теперь пахнет ими обоими.       — Ландо? — окликнул парень из команды организаторов, выныривая откуда-то из-за сцены. — Саундчек через пятнадцать минут. Можете пока располагаться.       Ландо кивнул и обернулся к Оскару. В глазах его плескалось такое знакомое волнение.        — Оск, — сказал Ландо тихо, подходя ближе. — Ты побудешь со мной? Пока я буду настраиваться. Хорошо?       Он не просил о помощи, а просил о присутствии. И Оскар кивнул, потому что отказать Ландо в такой простой вещи было невозможно.       — Конечно, — ответил он. — Я никуда не уйду.

***

      Саундчек начался с того, что Ландо залез на сцену, подключил ноутбук к пульту и замер, глядя на экран. Пальцы его зависли над клавишами, плечи напряглись, и Оскар увидел, как он сжал челюсть так, как всегда делал, когда нервничал.       — Ландо, — позвал Оскар.       Тот поднял голову. Оскар стоял прямо перед сценой, закинув руки в карманы джинсов, и смотрел на него снизу вверх спокойно и уверенно. Так, как умел только он.       — Всё получится, — сказал Оскар просто. — Ты же знаешь.       Ландо выдохнул, кивнул и опустил взгляд к ноутбуку. А Оскар остался стоять на месте, потому что Ландо попросил быть рядом.       Первые минуты Ландо возился с настройками, хмурился, что-то крутил, переключал треки, снова возвращался к началу. Оскар смотрел на его руки, на пальцы, которые летали по клавишам, касались сенсорной панели, сжимали край пульта, когда что-то шло не так. Он смотрел на профиль Ландо, на то, как он прикусывает губу, сосредоточившись, как его брови сдвигаются к переносице, а потом вдруг разглаживаются, когда он находит то, что искал.       А потом Ландо включил музыку. Оскар не узнал трек. Это было что-то новое, с глубокими басами и тягучей мелодией, которая заставляла замереть и слушать. Ландо закрыл глаза, и Оскар увидел, как напряжение уходит из его плеч. Как они опускаются, как расслабляются пальцы, как он начинает двигаться в такт почти неосознанно.       Ландо забыл, что Оскар рядом. Забыл, что в клубе посторонние люди. Он был в своей стихии, и это было завораживающе. Оскар смотрел и не мог отвести взгляд. Ландо за пультом был не тем шумным, дурашливым Ландо, который обнимал его со спины и просил покормить мармеладом. Он был сосредоточенным, собранным, красивым.       Он представил Ландо на сцене, под софитами, в этой рубашке, с этой своей улыбкой, и понял, что не выдержит. Что для него Ландо, занимающийся музыкой — это пик. Пик красоты, пик чего-то такого, что нельзя выразить словами. Потому что Ландо был настоящим, а музыка делала его живым.       — Оск, — голос Ландо вырвал его из мыслей. — Ты не мог бы снять меня на телефон? Для инстаграма. Рабочего. Ну, чтобы выложить потом.       Он сказал это смущённо, будто боялся, что Оскар откажется. Но Оскар уже доставал телефон, открывал камеру, наводил на сцену.       — Снимай, как хочешь, — добавил Ландо, отводя глаза. — Ну, чтобы красиво было.       Оскар кивнул, хотя Ландо уже отвернулся к пульту и снова включил музыку.       Он снимал долго. Сначала просто видео, где Ландо за пультом. Снимал его руки, его профиль, то, как он закрывает глаза и улыбается. Потом начал фотографировать, Оскар ловил кадры: Ландо, который крутит регуляторы, Ландо, который запрокидывает голову и слушает бит, Ландо, который смотрит прямо в объектив и вдруг улыбается.        — Не смотри в камеру, — сказал Оскар, и голос его прозвучал нежно. — Делай вид, что меня нет.       — Не могу, — ответил Ландо, не отрывая взгляда.        Оскар не понял, что это значит, но внутри всё перевернулось. Он продолжил снимать, чувствуя, как пальцы дрожат. Ландо снова ушёл в музыку, и Оскар поймал себя на том, что перестал думать о кадре, о свете, о том, как это будет выглядеть в инстаграме. Он просто снимал Ландо таким, какой он есть. Снимал его увлечённым, красивым, недосягаемым и таким близким одновременно.       Он поймал кадр, когда Ландо запрокинул голову, открывая шею, и на секунду зажмурился. Замер, боясь дышать, боясь, что этот момент уйдёт. А потом Ландо открыл глаза и посмотрел прямо на него. В этом взгляде было столько доверия, что Оскар чуть не выронил телефон.       — Всё, — сказал Ландо, выпрямляясь. — Звук норм.       Он спрыгнул со сцены и подошёл к Оскару. Заглянул в экран телефона, рассматривая фотографии. Оскар стоял рядом, чувствуя тепло его плеча, и не мог дышать.       — Красиво получилось, — сказал Ландо тихо, и в голосе его не было привычной дурашливости. — Ты хорошо снимаешь.       — Это ты хорошо выглядишь, — ответил Оскар, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить.       Ландо поднял голову и посмотрел на него. В его глазах плескалось что-то тёплое, от чего у Оскара замерло сердце.       — Покажешь мне потом? — спросил Ландо. — Все фотки. И видео.       — Конечно, — кивнул Оскар. — Твои же.       Ландо улыбнулся, поправил капюшон зипки на голове и двинулся к выходу, бросив через плечо:       — Тогда пошли. Надо ещё успеть переодеться до выступления.       Оскар пошёл следом, пряча телефон в карман. Внутри всё ещё гудело от того, как Ландо смотрел на него через объектив. От того, как его пальцы летали по пульту. Самый красивый, кого Оскар видел в жизни. И он знал, что эти фотографии будет пересматривать ночью, когда Ландо уснёт. Будет увеличивать, рассматривать детали, запоминать.

***

      Клуб наполнился людьми незаметно. Ещё час назад здесь было пусто, а теперь Оскар стоял у барной стойки, прижимаясь спиной к прохладной деревянной поверхности, и смотрел, как зал медленно погружается в полумрак.       Софиты зажглись, выхватывая из темноты клуба дым, который поднимался откуда-то из-под сцены. Люди двигались ближе, толпились у сцены, кто-то уже танцевал.       А потом свет погас окончательно. Оскар не узнал трек, Ландо поменял сет в последний момент, что-то добавил, что-то убрал. Но когда басы ударили в грудь, когда колонки загудели так, что вибрация прошла по ногам, Оскар забыл, как дышать.       Ландо стоял за пультом в той самой чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, открывающей ключицы и полоску груди. Свет падал на него сверху, выхватывая из темноты плечи, руки, профиль. Он двигался плавно в такт музыке, будто басы проходили сквозь него.        Оскар смотрел и не мог отвести взгляд. Ландо танцевал не так, как на пляже, там было расслабленно, игриво. Сейчас он танцевал по-другому, жёстче и сексуальнее. Его руки скользили по пульту, по собственным бёдрам, по груди, зарывались в волосы, откидывая кудри назад. Он запрокидывал голову, открывая шею, и свет выхватывал линию челюсти.        Он прикусывал губу, когда бит особенно сильно бил, и улыбался чему-то, что было только у него внутри. Оскар вцепился пальцами в край барной стойки, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Внутри всё горело от того, как Ландо двигал бёдрами в такт. От того, как его рука скользила по животу, задерживаясь на пуговицах рубашки. От того, какой он был красивый, недосягаемый, сексуальный. Самый сексуальный, кого Оскар видел в жизни.       — Неплохой у тебя парень, — раздался голос сбоку.       Оскар вздрогнул, выныривая из транса. Бармен, парень лет двадцати пяти с татуировкой на предплечье и лёгкой усмешкой на губах, протягивал ему высокий стакан с оранжевой жидкостью, льдом и долькой апельсина на краю.       — Я не... — начал Оскар, но бармен перебил его, кивая на сцену.       — Танцует круто. И музыка супер. — Он поставил стакан на стойку и пододвинул к Оскару. — За счёт заведения. Скажи своему, что мы ждём его ещё.       Оскар открыл рот, чтобы сказать, что Ландо не его парень, что они просто друзья, что всё это неправда, но слова застряли в горле. Потому что смотреть на Ландо, на то, как он двигается, как улыбается, как его пальцы бегают по пульту, и говорить «он просто друг» было невозможно.       Он не сказал ничего. Просто взял стакан, поднёс к губам и сделал глоток. Коктейль оказался сладким, с горьковатым послевкусием, от которого по телу разлилось тепло. Алкоголь ударил в голову быстрее, чем Оскар ожидал, может, потому что он смотрел на Ландо и внутри и так всё горело.       Он пил и смотрел, как Ландо отрывает одну руку от пульта, проводит ею по волосам, потом по шее, потом спускается ниже, к груди, к пуговицам, которые уже расстёгнуты.       Оскар допил коктейль залпом, поставил стакан на стойку и не отрывал взгляда от сцены. В голове шумело от музыки, от алкоголя, от того, как Ландо двигал бёдрами, как его рука скользила по собственному телу, как он был прекрасен в этом свете, в этом ритме, в этом моменте.       «Твой парень», — сказал бармен. А Оскар не поправил. Не смог, потому что врать в этот момент было бы хуже, чем промолчать. Потому что смотреть на Ландо и говорить «он просто друг» — это было предательством себя.       Он стоял у барной стойки, чувствуя, как алкоголь разливается по венам, и смотрел, как Ландо танцует для сотен людей. Но Оскар знал — для него одного. Потому что в какой-то момент Ландо повернулся прямо к нему, посмотрел через весь зал, сквозь дым, сквозь свет, сквозь толпу. Улыбнулся краешком губ только для него. И снова отвернулся к пульту, оставляя Оскара одного с этим взглядом, с этим коктейлем, с этим «твой парень», которое всё ещё звенело в ушах.       Он не знал, сколько прошло времени. Треки сменяли друг друга, толпа танцевала. А Оскар стоял и смотрел, как Ландо живет на сцене, как он счастлив, как он прекрасен. И думал только об одном.       «Он мой. Хотя бы в этом зале, хотя бы сейчас он мой»

***

      Последний трек уходил в тишину, Ландо сделал плавный переход на что-то спокойное, незаметное, и только тогда позволил себе выдохнуть. Он уже спрыгивал со сцены, даже не дождавшись, пока стихнут последние аккорды.       Оскар видел, как он движется сквозь толпу. Ландо улыбается, кивает, но не останавливается. Он идёт прямо к Оскару сквозь дым, сквозь свет, сквозь десятки чужих тел.       А потом он оказался рядом. И Оскар даже не успел ничего сказать, Ландо просто обнимает его прямо там, посреди зала, на глазах у всех этих людей, которые ещё не отошли от выступления, которые смотрели, которые видели. Ландо обнял крепко, по-настоящему, прижимаясь всем телом, утыкаясь носом в воротник футболки.       — Я сделал это, — прошептал он, и голос его дрожал от возбуждения, от счастья, от адреналина, который всё ещё бурлил в крови. — Ты видел? Ты видел, как они танцевали?       Оскар обнял в ответ не думая, не боясь, не оглядываясь по сторонам. Кому какое дело? Ландо был в его руках, пахнущий теми самыми духами с древесными нотами. И Оскар чувствовал, как бьётся его сердце в такт музыке, которая всё ещё играла где-то на фоне.       — Видел, — ответил он, и голос прозвучал счастливо. — Было охуенно.       Ландо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза его блестели от счастья, от усталости, от того, что всё получилось. И в них было столько благодарности, что у Оскара перехватило дыхание.       А потом Ландо взял его за руку. Переплёл пальцы, сжал крепко и потянул к бару, не думая о том, кто на них смотрит.       — Пошли, — сказал он, и в голосе его появились знакомые, капризные нотки. — Мне обещали бесплатные коктейли.       Оскар не вырвал руку, а просто пошёл следом, чувствуя, как ладонь Ландо сжимает его пальцы, и думая о том, что ради этого момента можно было пройти через всё.

***

      Бармен узнал Ландо сразу. Улыбнулся, кивнул на сцену, сказал что-то вроде «круто было, чувак». Ландо заказал два таких же кокоейля, как тот, что Оскар уже выпил. Оранжевых, со льдом, с дольками апельсина на краю. И когда бармен поставил перед ними высокие стаканы, Ландо поднял свой и чокнулся с Оскаром.       — За нас, — сказал он, и в глазах его плясали огни. — За то, что ты здесь.       Оскар молча чокнулся, сделал глоток. Коктейль был таким же сладким, с тем же горьковатым послевкусием, но сейчас, когда Ландо стоял рядом, прижимаясь плечом к его плечу, он казался лучше.        Они выпили слишком быстро. Ландо заказал ещё по одному, и бармен, усмехнувшись, поставил перед ними новые стаканы. Алкоголь ударил в голову. Оскар чувствовал, как мир становится легче, как напряжение уходит из плеч, как исчезает тот внутренний цензор, который всегда говорил «нельзя», «страшно», «неправильно».       Ландо допил свой коктейль, поставил стакан на стойку и вдруг схватил Оскара за руку.       — Пошли танцевать, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сомнения.       — Ландо, я не умею... — начал Оскар, но Ландо уже тащил его в толпу.       — Танцевать умеют все, принцесса. Просто двигайся. Как чувствуешь. Не думай.       Они оказались в центре танцпола. Музыка была не такой жёсткой, как во время сета, а тягучей, ритмичной, с глубокими басами, которые отдавались где-то в груди. Свет софитов бил в глаза, выхватывал из темноты лица, руки, тела, которые двигались в такт.       Ландо встал напротив Оскара и начал медленно, плавно танцевать, так же, как на сцене, но по-другому. Его руки легли на плечи Оскара, пальцы сжали ткань футболки. Он двигал бёдрами в такт музыке, и его взгляд не отрывался от лица Оскара.       Оскар не умел танцевать. Он вообще не умел двигаться под музыку, всегда чувствовал себя неловко и скованно. Но сейчас, когда Ландо смотрел на него так, когда его руки лежали на его плечах, когда между ними почти не было расстояния — Оскар забыл, как это, быть неловким. Он просто стоял, чувствуя ритм, чувствуя Ландо, и двигался вместе с ним, не думая.       Ландо взял его за руки. Поднял их вверх, потом опустил, заставляя Оскара повторять за собой. Его пальцы скользили по запястьям, по предплечьям, сжимали, гладили, не отпускали. Он улыбался пьяной, расслабленной улыбкой, которая появлялась, когда алкоголь снимал все барьеры.       — Ты красивый, — сказал Ландо, и слова вылетели раньше, чем он успел их остановить. — Ты знаешь? Самый красивый.       Оскар не ответил. Голос застрял в горле, потому что Ландо смотрел на него так, будто он был единственным человеком в этом зале. Будто вокруг не было сотен танцующих тел, света, музыки. Был только Оскар.       А потом кто-то тронул Ландо за плечо. Оскар увидел парня в наушниках — одного из организаторов, того самого, который встречал их на саундчеке. Ландо обернулся, и его лицо расплылось в узнавании.       — Отлично выступил, чувак! — крикнул организатор, перекрывая музыку. — У тебя огромный потенциал. Оставь свой номер, будем на связи.       Ландо кивнул, что-то ответил, но Оскар не слышал слов, он видел только, как Ландо, продолжая разговаривать, развернулся и прижался спиной к его груди. Прижался так естественно, так доверчиво, будто так и должно было быть.       Он взял руки Оскара и положил их себе на бёдра — туда, где выступали тазовые косточки, где кожа была особенно горячей даже через ткань джинсов. Пальцы Оскара сжались сами собой, обхватывая эти острые, твёрдые косточки, чувствуя их под ладонями.       Ландо продолжил разговор с организатором, но его тело уже двигалось в такт музыке. Он вилял бёдрами, прижимался спиной к груди Оскара, и Оскар чувствовал каждое его движение. Чувствовал, как Ландо расслаблен, как он доверяет ему своё тело, как ему хорошо вот так — в его руках, в его пространстве.       Оскар стоял, прижимая Ландо к себе, и не знал, куда девать руки. Они лежали на его бёдрах, пальцы сжимали ткань джинсов, и Оскар чувствовал, как под ними двигаются мышцы. Как Ландо крутит бёдрами, и его тазовые косточки трутся о ладони Оскара. Как он запрокидывает голову назад, касаясь затылком плеча Оскара, и что-то говорит организатору, улыбаясь, кивая, не переставая двигаться.       Алкоголь гудел в голове. Музыка пульсировала в груди. Ландо был в его руках, и Оскар не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Он сжал пальцы на бёдрах Ландо чуть сильнее, и Ландо, не прерывая разговора, ответил на это движение. Он прижался ещё плотнее, ещё доверчивее.        Организатор что-то сказал на прощание, похлопал Ландо по плечу и исчез в толпе. А Ландо остался стоять, прижавшись спиной к груди Оскара, и не двигался. Только его бёдра продолжали покачиваться в такт музыке, и руки Оскара всё так же лежали на его тазовых косточках, сжимая их, не отпуская.       — Оскар, — сказал Ландо тихо. — Мне хорошо с тобой. Ты знаешь? Очень.       Оскар не ответил, он прижал его крепче и закрыл глаза. И в этой темноте, под эту музыку, в этом чужом городе, где никто их не знал, он позволил себе просто чувствовать Ландо. Чувствовать его тепло. Чувствовать, что в этот самый момент — он его.

***

      Они выбрались на улицу, когда город уже замер в ожидании такси. Ночной Сан-Франциско дышал прохладой, ветер с океана задувал в узкие улочки, трепал волосы, забирался под одежду. Где-то вдалеке сигналили машины, где-то смеялись люди, но здесь, у выхода из клуба, было почти тихо.       Ландо успел выпить ещё один коктейль перед тем, как Оскар отобрал у него стакан. И ещё половинку чужого, когда какой-то парень угостил его за удачное выступление. Оскар не видел, когда именно Ландо успел, но теперь Ландо стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на огни города с беззащитной улыбкой, которая появлялась у него только когда он был совсем пьян или совсем счастлив. Сейчас было и то, и другое.       — Оскииии, — протянул Ландо, и его голос плыл, растягивал гласные. — Ты знаешь, какой ты хороший? Ты даже не представляешь.       Оскар стоял рядом, держа в руке телефон с заказанным такси, и смотрел на Ландо. Тот шатался, когда пытался переступить с ноги на ногу, и его кудри, растрепавшиеся после выступления, падали на глаза, а он сдувал их.        — Ландо, стой ровно, — сказал Оскар, хотя знал, что это бесполезно. — Такси приедет через пять минут.       — Пять минуточек, — мечтательно повторил Ландо и вдруг, не удержав равновесия, шагнул вперёд прямо в личное пространство Оскара. Встал так близко, что Оскар чувствовал запах коктейлей, сладкий, с горьковатым послевкусием, смешанный с тем самым древесным ароматом духов.       Оскар поднял руку, чтобы поправить капюшон зипки, который сполз на затылок Ландо. Но Ландо перехватил его ладонь на полпути. Посмотрел на нее, потом на Оскара. В его глазах плясали уличные огни.        — У тебя руки тёплые, — сказал Ландо, и в голосе его было удивление, будто он только что сделал открытие. — А у меня замёрзли.       И он, не спрашивая разрешения, засунул ладони Оскару под футболку, прямо на голую кожу, на живот, на поясницу. Пальцы Ландо были ледяными после того, как он выбежал на холод с зипкой, накинутой только на плечи. Оскар дёрнулся всем телом от холода, но не отшатнулся.       — Твою мать, Ландо, — выдохнул он, чувствуя, как мурашки бегут по спине, по животу, по всему телу. — Ты меня заморозишь.       — Не заморожу, — Ландо смотрел ему прямо в глаза серьёзно, пьяно и не моргая. — Ты же тёплый. Ты всегда тёплый.       Его ладони лежали на коже Оскара, Ландо не убирал их, и Оскар не просил. Он стоял, чувствуя этот холод на своём животе, на пояснице, и думал о том, что Ландо мог бы греть руки об него вечно. А он бы стоял и мёрз, но не отстранялся.       — Такси через три минуты, — сказал Оскар, и голос его прозвучал смущенно. — Погрейся пока.       Ландо кивнул и уткнулся носом в плечо Оскара, не вынимая рук из-под его футболки. Так они и стояли посреди чужой улицы, Ландо с ладонями на голом животе Оскара, Оскар с замерзшими пальцами, которые не смели шевельнуться.       А потом приехало такси. Фары осветили их, вырвали из темноты, и Ландо нехотя убрал руки. Оскар открыл дверь, помог Ландо забраться внутрь. Сам сел рядом, и Ландо тут же привалился к нему, положил голову на плечо и закрыл глаза.       Оскар обнял его за плечи. Одной рукой притянул ближе, второй поправил капюшон зипки, который снова сполз, натянул его на макушку Ландо, закутал края, чтобы тот не мерз. Потом обхватил его за плечи и прижал к себе так крепко, что Ландо что-то промычал довольно, устраиваясь удобнее.       Оскар смотрел в окно, на огни ночного города, и чувствовал, как на животе, там, где только что лежали холодные ладони Ландо, кожа всё ещё горела. Он прижимал к себе пьяного, счастливого, такого родного Ландо, закутывал его в зипку, чтобы не замёрз, и думал о том, что готов греть его руки об себя всегда. Сколько понадобится. Такси ехало по ночному городу. Ландо спал на его плече, и Оскар впервые за долгое время не хотел, чтобы эта дорога заканчивалась.

***

      Коридор встретил их тишиной. Ландо вышел из лифта первым, шатаясь, цепляясь плечом за косяк, и сразу же упёрся во входную дверь. Подергал ручку, раз, другой, дверь не поддавалась. Он дёрнул сильнее, но замок не щёлкал, а ручка даже не двигалась.       — Блять, — выдохнул Ландо, и в голосе его была такая усталая, пьяная беспомощность, что Оскар не выдержал.       — Отойди, — сказал он мягко, отодвигая Ландо в сторону.       Ландо послушно шагнул назад, прислонился спиной к стене коридора и смотрел, как Оскар возится с замком. Как его пальцы нащупали ключ, повернули, нажали на ручку. Дверь щёлкнула и открылась.       Оскар повернулся к нему. Хотел сказать что-то вроде «заходи, ложись спать», но слова застряли в горле. Потому что Ландо смотрел на него не так, как смотрел в клубе, не так, как в такси, когда засыпал у него на плече. Он смотрел так, будто видел Оскара впервые, будто раздевал его взглядом.       Алкоголь гудел в голове у обоих. Оскар чувствовал его в крови, в том, как мир стал мягче, как исчезли барьеры, которые он строил годами. Ландо стоял в двух шагах, прислонившись к стене, и его тёмные глаза не отрывались от лица Оскара.       Внутри у Оскара всё замерло, а потом бешено заколотилось. Ландо смотрел на него, и в этом взгляде не было ничего от того дурашливого, вечно смеющегося Ландо, которого все знали. Не было привычной лёгкости, привычного «мне всё равно». Была только голодная, пьяная, отчаянная правда, которую он, кажется, носил в себе так же долго, как Оскар.       — Оскар, — сказал Ландо, и голос его был низким, совсем не тем голосом, которым он просил мармелад в машине. — Я сейчас сделаю кое-что. Не останавливай меня. Пожалуйста. Дай шанс.        Воздух кончился, слова кончились, мир вокруг исчез, остался только Ландо. Только его глаза, его губы, его рука, которая вдруг легла на плечо, вжимая в стену.       Ландо смотрел в глаза Оскару, и в этом взгляде был страх, надежда, желание, отчаяние, «будь что будет». Оскар видел, как расширены его зрачки, почти не осталось болотной зелени, только чернота, в которой можно утонуть. Видел, как дрожат его ресницы, как губы чуть приоткрыты, и он дышит часто-часто, будто только что бежал.       А потом Ландо медленно потянулся. Так медленно, что Оскар чувствовал каждую миллисекунду этого движения. Ландо, будто боялся, что Оскар исчезнет, если он сделает это слишком быстро. Будто проверял — можно?       Его губы коснулись губ Оскара сначала неуверенно. Губы Ландо были мягкими, тёплыми, пахли коктейлями — сладко и горьковато одновременно. Оскар ответил сразу. Он не думал, не анализировал, не спросил себя, правильно ли это. Его руки сами взметнулись вверх, обхватили лицо Ландо, пальцы запутались в мягких кудрях, пахнущих дымом клуба и чем-то своим. Он притянул его ближе и сильнее. Открыл рот под губами Ландо, впуская его язык.       Ландо выдохнул прямо в рот с каким-то сдавленным, болезненным стоном и  прижался всем телом. Оскар чувствовал как колотится сердце Ландо где-то под рёбрами, как его пальцы впиваются в его плечи, как его дыхание сбивается, какой он твёрдый.       Оскар чувствовал это через ткань джинсов, через свои собственные штаны, через всё, что было между ними. Член Ландо упирался ему в бедро, и от этого осознания у Оскара внутри всё сжалось. А его собственный член дёрнулся в ответ, начал наливаться кровью, становясь тяжёлым и большим.       Они целовались в коридоре, прижавшись к стене, и Оскар чувствовал, как у него подкашиваются колени. Ландо прикусил его нижнюю губу не больно, а так, чтобы Оскар застонал, чтобы почувствовал. И Оскар тихо застонал, сделал это сдавленно, прямо в рот Ландо, и этот стон отдался где-то в паху, заставил член дёрнуться снова.       Ландо оторвался первым, тяжело дыша. Его губы были припухшими, влажными, блестели в тусклом свете коридора. Глаза были тёмными-тёмными, почти чёрными, зрачки расширены так, что радужки почти не видно.        — Оскар, — выдохнул Ландо, и голос его сорвался на полуслове. — Тебе... тебе нравятся парни?       Вопрос повис в воздухе. Тот самый вопрос, который Оскар боялся задать себе годами. Который задавал себе в темноте своей комнаты, лёжа без сна, и никогда не находил ответа. Который прятал глубоко, закапывал, затыкал, лишь бы не слышать.       Оскар смотрел на Ландо. На его расширенные зрачки, на припухшие губы, на кудри, которые рассыпались по лбу. На то, как его грудь тяжело вздымается, как пальцы всё ещё сжимают его плечи, будто боятся отпустить. И ответил честно, потому что врать Ландо после этого поцелуя, после всего, что было между ними, после того, как он почувствовал его член на своём бедре, он больше не мог.       — Нет, — сказал он, и голос его был ровным. Таким, каким он говорил, когда решал, что врать больше не будет. — Мне не нравятся парни.       Ландо моргнул один раз, второй. Его плечи опустились, и в глазах мелькнуло разочарование, страх, надежда, которая умирала на глазах. Пальцы на плечах Оскара ослабли, будто Ландо уже начал отпускать.       А Оскар взял его лицо в ладони. Провёл большими пальцами по скулам, по которым он хотел проводить пальцами каждую ночь.       — Но этот поцелуй, — сказал он тихо, глядя Ландо прямо в глаза, и голос его дрогнул впервые за этот разговор, — мне очень нравится.       Ландо замер. В его глазах медленно загоралось что-то новое, что-то огромное от чего Оскару стало страшно и сладко одновременно. Он видел, как надежда робко возвращается.        — А если я поцелую тебя снова? — спросил Ландо шёпотом, боясь спугнуть.       — Тогда мне понравится снова, — ответил Оскар.       Ландо не ждал больше ни секунды. Он снова прижался к губам Оскара, но на этот раз жёстче и требовательнее, будто боялся, что если сделает это медленно, Оскар передумает. Словно каждая секунда промедления могла стоить ему этого момента. Его пальцы вцепились в плечи Оскара, сжали ткань футболки так сильно, что Оскар чувствовал ногти даже через плотный хлопок.       Оскар ответил сразу. Его руки сами нашли затылок Ландо, запутались в кудрях, сжали, притягивая ближе. Он открыл рот, и Ландо тут же скользнул языком внутрь жадно, проводя по языку, по губам. Оскар выдохнул ему в рот, и этот выдох был похож на сдавленный стон.        Ландо вжал Оскара в стену сильнее, всем телом. Он чувствовал, как твёрд Оскар под тканью штанов, так же, как он сам. Член упирался в бедро Оскара, и Ландо неосознанно двинул бёдрами вперёд, ища хоть какое-то трение, хоть какое-то облегчение.       Оскар застонал громче, чем планировал, и этот стон отдался где-то в паху Ландо, заставил его член дёрнуться. Ландо запустил руки под футболку Оскара выше, чем в первый раз. Не просто на живот, а выше, к груди. Пальцы скользили по горячей коже, по мышцам, по рёбрам, по позвонкам, когда он добрался до спины. Он хотел чувствовать каждый сантиметр. Каждый вздох, который заставлял эту кожу двигаться под его ладонями.       Оскар в ответ задрал футболку Ландо вверх. Пальцы нащупали горячий живот, поднялись выше, к груди. Ландо выгнулся ему навстречу, и из его горла вырвался тихий, скулящий звук, такой, от которого у Оскара внутри всё сжалось.       Оскар наклонился и прикусил ключицу Ландо сильно, до боли. Он хотел оставить след. Хотел, чтобы Ландо завтра проснулся и вспомнил. Хотел, чтобы на его коже отпечаталось то, что словами сказать не получалось. Ландо вскрикнул тихо и вцепился пальцами в спину Оскара, царапая через футболку.       — Оскар, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Ещё. Пожалуйста. Ещё.       Оскар не заставил себя просить дважды. Он целовал шею Ландо, оставляя влажные, тёмные следы. Он чувствовал, как пульсирует кровь под кожей Ландо, как быстро бьётся его сердце, как он дрожит от каждого прикосновения губ. Чувствовал вкус его и не мог насытиться.       Ландо запрокинул голову, ударившись затылком о стену, и застонал громко, не сдерживаясь. Его пальцы вцепились в волосы Оскара на затылке, сжали, не давая отстраниться. Он хотел, чтобы Оскар не останавливался никогда.       А потом Оскар остановился. Его губы замерли на шее Ландо. Замерли там, где бился пульс, где кожа была особенно тонкой и горячей. Пальцы, которые только что сжимали талию, разжались. Он сделал полшага назад, совсем маленький, едва заметный шаг, но этого хватило, чтобы между ними появилось расстояние. Хватило, чтобы холодный воздух коридора ворвался между их разгорячёнными телами.       Ландо открыл глаза. В них была растерянность и испуг. Его грудь тяжело вздымалась, губы были приоткрыты, на шее, там, где Оскар целовал, прикусывал, алели свежие следы.       — Оскар? — голос его дрогнул, сорвался. — Что... почему ты...       Он смотрел на Оскара, пытаясь прочитать что-то в его глазах. Страх, сожаление, отвращение — что угодно, только бы понять. Его пальцы, которые только что впивались в спину Оскара, теперь висели в воздухе, не зная, куда деться. Он выглядел таким потерянным, таким беззащитным, что у Оскара внутри всё оборвалось.       Оскар смотрел на припухшие губы, на тёмные пятна на шее, на голый живот, который он только что гладил, на торчащие тазовые косточки, которые он сжимал пальцами. Внутри всё горело. Член ныл от напряжения так сильно, что было почти больно. Но он заставил себя дышать ровно. Заставил себя не броситься обратно.       Ландо молчал. Смотрел на Оскара, и в его глазах плескалось столько всего, что Оскар не мог разобрать.       — Мы будем это обсуждать? — спросил Ландо тихо. Голос его звучал неуверенно. — Завтра. Когда проспимся. Ну... поговорим об этом?       Он смотрел на Оскара с надеждой, смешанной со страхом. Будто боялся, что Оскар скажет «да, поговорим», и этот разговор всё разрушит. Сделает реальным то, что пока можно было не называть. Или, что Оскар скажет «нет, не надо», и это будет ещё страшнее. Потому что «не надо» будет значить, что этого не было. Или не должно было быть.       Оскар посмотрел на него, внутри всё колотилось. Он хотел сказать так много. Хотел сказать о том, как долго он ждал, как боялся, как хотел. О том, что ему не нравятся парни, но нравится Ландо. О том, что он, наверное, любит его. Но слова застревали в горле, потому что были слишком большими, слишком страшными, слишком настоящими.       Вместо этого он шагнул ближе. Всего на полшага, сокращая расстояние. Его рука поднялась и легла на затылок Ландо, пальцы запутались в кудрях, чуть сжали. Ландо вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился.       — Нет, — сказал Оскар.       И поцеловал Ландо снова, сделал это нежно, совсем не так, как минуту назад. Просто потому что мог. Просто потому что хотел. Просто потому что губы Ландо были единственным местом, где он хотел быть сейчас.       Его губы двигались медленно, изучая и запоминая. Он чувствовал, как Ландо облегчённо выдыхает ему в рот. Чувствовал, как его руки снова ложатся на его плечи, но теперь не требовательно, а благодарно. Как пальцы гладят ткань футболки, не сжимая, не царапая, просто касаясь.       Ландо ответил на поцелуй. Их языки встречались, расходились, снова встречались, и в этом не было спешки.       Они целовались в коридоре чужой квартиры, пьяные, счастливые, напуганные до чёртиков. А потом Оскар отстранился. Его губы оторвались от губ Ландо последний раз. Он посмотрел на Ландо, на его закрытые глаза, на дрожащие ресницы, на припухшие, влажные губы. Взял его за руку. Переплёл пальцы, сжал крепко, чувствуя, как Ландо сжимает в ответ.       — Пошли, — сказал он тихо. И повёл в спальню.