12. Свет и тьма

Неделя после совета Пяти Каге пролетела для Тору как один долгий, бесконечный день, наполненный движением, расчётами и глухой тревогой, засевшей под рёбрами. Он почти не спал — организм, закалённый годами выживания, позволял функционировать на пределе по несколько суток, но даже для него наступал момент, когда требовалась перезагрузка. В эти короткие часы забытья ему снились наставники. Альтаир молча стоял на страже, Эцио давал советы по стратегии, Эдвард отпускал солёные шуточки, а Иван Боброк смотрел на него с суровой отеческой заботой. — Ты готов, — сказал ему Коннор в одну из таких ночей, стоя на опушке виргинского леса, который каким-то неведомым образом перетекал в заснеженные равнины Страны Железа. — Но готовность воина — это только половина. Готовность человека — вот что важно. Тору тогда не до конца понял смысла этих слов. До сегодняшнего утра. --- Утро началось с обычной рутины: пробежка по крышам, контроль периметра, посещение полигона номер семь. Тренировка вышла короткой — мысли то и дело ускользали к картам расположения войск, к возможным точкам удара Акацуки, к стратегии защиты Наруто и Киллера Би. Он прокручивал в голове десятки сценариев, каждый раз находя слабые места, и снова перестраивал мысленные схемы. Пот был ещё на лбу, когда он вернулся в свою квартиру, чтобы принять душ и переодеться. В эти минуты одиночества особенно остро чувствовалась пустота жилища. Да, здесь были книги, чертежи, музыкальные инструменты, но не хватало чего-то важного. Чего-то живого, тёплого, что заставляло бы сердце биться чаще не от тревоги. Он как раз заканчивал завтракать порцией идеально сваренного риса с рыбой, когда в дверь постучали. Стук был необычным — не короткий служебный вызов от Цунаде, не требовательный от Наруто, не вежливый от Хинаты. Лёгкий, но уверенный. Тору на мгновение замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Орлиное зрение, доставшееся от отца, всегда работало безотказно. Он видел сквозь стены не физическим зрением, но чем-то иным — потоки чакры, эмоциональный фон, намерения. И сейчас за дверью пульсировало нечто знакомое и бесконечно родное. Он распахнул дверь и на мгновение потерял дар речи. На пороге стояла Мацури. Она изменилась. Четыре месяца разлуки не прошли даром — Тору видел это сразу, его тренированный взгляд отмечал каждую деталь. Плечи стали шире, осанка — прямее, в движениях появилась та особая уверенность, которая приходит только с регулярными тренировками. Загорелая кожа приобрела золотистый оттенок, а тёмные глаза, в которых плясали янтарные искорки, сияли неподдельной радостью. Она была одета в форму шиноби Суны, но с некоторыми отклонениями, делавшими её образ удивительно трогательным. Розовая футболка мягко облегала фигуру, поверх неё — лёгкий нагрудник из вываренной кожи. Тёмные шорты открывали стройные ноги, облачённые в чёрные чулки до колена, и завершали картину сандалии на небольшом каблуке. Каштановые волосы, которые раньше доходили до плеч, теперь были подстрижены до подбородка, открывая изящную шею и делая черты лица более выразительными. — Тору! — выдохнула она и, не дожидаясь приглашения, шагнула вперёд. В следующее мгновение Тору почувствовал, как её руки обвивают его шею, а всё тело прижимается к нему в порыве такой искренней, такой всепоглощающей радости, что у него перехватило дыхание. Мацури повисла на нём, уткнувшись носом в ямочку между ключицей и плечом, и глубоко вдыхала его запах. — Ты даже не представляешь, как я соскучилась, — прошептала она, и голос её дрожал от счастья. Тору замер всего на секунду. А потом его руки, словно живущие собственной жизнью, обвили её талию и прижали к себе ещё крепче. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая знакомый аромат пустынных трав и сушёных цветов, который, оказывается, помнил все эти месяцы с пугающей отчётливостью. — Я тоже, — ответил он, и голос его, обычно ровный и бесстрастный, сейчас звучал хрипло и непривычно тепло. — Очень. Они стояли так, наверное, целую вечность. Для Тору время словно остановилось, растворившись в этом моменте — в тепле её тела, в биении её сердца, которое он чувствовал сквозь ткань, в лёгкой дрожи, пробегавшей по её спине под его ладонями. Мир за пределами квартиры перестал существовать. Не было войны, не было Акацуки, не было списка целей и стратегических карт. Была только она. — Ты как здесь оказалась? — наконец спросил Тору, когда первая волна эмоций немного схлынула, и они смогли отстраниться настолько, чтобы смотреть друг другу в глаза, не размыкая объятий. Мацури улыбнулась той самой тёплой улыбкой, от которой у Тору внутри всё переворачивалось. — Дивизион союзных сил. Суна отправляет подкрепление в Коноху для координации действий перед войной. Я узнала, что формируется отряд, и записалась добровольцем в ту же минуту. — Но... — Тору нахмурился, — это опасно. Здесь будет эпицентр. — А где не опасно? — Мацури легонько стукнула его кулачком в грудь. — Ты думаешь, я смогла бы сидеть в Суне, жевать финики и ждать вестей, зная, что на тебя открыта охота? Зная, что ты в списке вместе с джинчурики двух сильнейших биджу? Нет уж, Тору. Я хочу быть там, где ты. Он хотел возразить, привести десяток логических доводов, почему ей безопаснее оставаться в Суне, под защитой стен и своего отца — советника Казекаге. Но слова застряли в горле, когда он увидел её глаза. В них была не просто решимость. В них была любовь. Та самая, не поддающаяся анализу, иррациональная, но от этого не менее реальная субстанция, о которой говорили наставники. — Хорошо, — только и смог выдохнуть Тору. Мацури просияла. — Я знала, что ты поймёшь! — она снова прижалась к нему, но на этот раз быстро отстранилась. — Слушай, я ужасно голодна с дороги. А ещё я четыре месяца мечтала попробовать твою стряпню! Ты говорил, что начал готовить. Чем угостишь? Тору моргнул, переключаясь с режима "защитник" на режим "хозяин". Это было необычно — переключаться вот так, быстро, без стресса. — У меня есть пирожные. Шоколадные. Испек вчера. — Пирожные? — глаза Мацури расширились. — Ты печёшь пирожные? Тору, ты вообще человек? — Биохимические процессы, — начал объяснять он, но Мацури уже тащила его за руку в квартиру. — Потом расскажешь про процессы, давай скорее! --- Квартира Тору произвела на Мацури сильное впечатление. Она ожидала увидеть что-то спартанское, функциональное, возможно, даже мрачное. Но реальность превзошла ожидания. — Ничего себе, — выдохнула она, оглядываясь. Просторная комната была залита светом из большого окна. У одной стены стоял письменный стол, заваленный свитками и чертежами, с аккуратно разложенными инструментами для каллиграфии. Над столом висела подробная карта Страны Огня с множеством пометок. Рядом с картой — несколько листов с техническими схемами, в которых Мацури не понимала ровным счётом ничего. У противоположной стены располагался стеллаж с книгами. Много книг. По истории, по тактике, по инженерии, по медицине, и даже несколько потрёпанных томиков поэзии. Но самое удивительное было в углу. Там, на специальных подставках, стояли два музыкальных инструмента: традиционный сямисэн с отполированным до блеска грифом и новенькая гитара, явно сделанная на заказ. — Ты играешь? — Мацури подошла к инструментам, осторожно коснулась струн гитары. Звук поплыл по комнате, чистый и мелодичный. — Учусь, — ответил Тору, доставая из небольшого шкафчика тарелку с аккуратно выложенными пирожными. — Это помогает структурировать мысли. И успокаивает. Мацури обернулась и замерла. Тору в домашней обстановке, в простой тёмной футболке и свободных штанах, с тарелкой пирожных в руках, выглядел настолько... нормально, настолько по-человечески уютно, что у неё защипало в глазах. — Ты такой... — начала она и осеклась, не в силах подобрать слова. — Какой? — Тору склонил голову набок, искренне не понимая. — Настоящий, — выдохнула Мацури. — Здесь, сейчас. Не Белый призрак смерти, не охотник на Акацуки, не легенда. А просто Тору, который печёт пирожные и учится играть на гитаре. Он замер на мгновение, обдумывая её слова. — Наверное, это и есть то, что делаешь, когда есть ради кого становиться собой, — тихо ответил он, и Мацури почувствовала, как сердце пропускает удар. Они устроились на небольшом диванчике у окна. Мацури с жадностью набросилась на пирожные, которые оказались на удивление вкусными — нежное шоколадное тесто, тающая во рту начинка, тонкий аромат ванили. — Это невероятно! — простонала она, закатывая глаза. — Тору, ты обязан научить меня так готовить! — Могу дать точную рецептуру, — кивнул он. — Пропорции выверены до грамма. Главное — соблюдать временные интервалы выпекания и не открывать духовку первые двадцать минут, чтобы не нарушить температурный режим. Мацури рассмеялась тем звонким смехом, который Тору помнил все эти месяцы. — Ты неисправим! — она легонько толкнула его плечом. — Но мне это в тебе и нравится. Ты особенный. Они сидели рядом, и Тору чувствовал тепло, исходящее от неё. Не только физическое. Какое-то другое, глубинное, проникающее в те уголки души, которые он всегда держал на замке. — Расскажи, как ты жила эти месяцы, — попросил он, и Мацури с готовностью начала рассказ. Она говорила о тренировках, которые отец устроил ей после возвращения Тору в Коноху, решив, что дочь должна уметь постоять за себя. О том, как она помогала в госпитале, леча раненых после стычек с бандитами в пустыне. О том, как каждую свободную минуту думала о нём, гадая, чем он занят, не ранен ли, не голоден ли. — Я даже начала вести дневник, — призналась она, слегка краснея. — Глупо, наверное. Но я записывала всё, что хотела тебе рассказать, когда мы увидимся. — Покажешь? — неожиданно для себя спросил Тору. Мацури удивлённо подняла бровь. — Правда хочешь? — Да. Хочу понять, о чём ты думала. Чтобы знать тебя лучше. Она с минуту смотрела на него, а потом полезла в сумку и достала небольшую потрёпанную тетрадь в обложке из верблюжьей кожи. — Здесь всё. Мои мысли, чувства, страхи. И надежды. Тору взял тетрадь с такой бережностью, словно это был древний свиток с утерянными знаниями. Он открыл первую страницу и начал читать. Почерк у Мацури был округлым, немного детским, но очень разборчивым. Она писала о том, как скучает. О том, как гордится им. О том, как молится всем известным ей духам пустыни, чтобы он был в безопасности. Описывала свои тренировки, свои победы и поражения, свои мечты. "Сегодня видела во сне, как мы сидим на краю утёса в Суне и смотрим на закат. Ты обнимаешь меня, и мне так тепло и спокойно, как не было никогда в жизни. Проснулась и долго плакала оттого, что это был только сон. Но потом подумала: если я могу видеть такие сны, значит, у меня есть ради чего просыпаться. Ради чего жить. Ради тебя." Тору читал, и странное чувство разрасталось в груди. Это была не просто симпатия, не просто привязанность. Это было что-то гораздо большее. Она видела в нём не убийцу, не оружие, не инструмент. Она видела человека. И любила этого человека. — Спасибо, — тихо сказал он, закрывая тетрадь и возвращая её Мацури. — Спасибо, что поделилась. Она улыбнулась, пряча тетрадь обратно. — Ты первый, кому я показала дневник. Даже отец не знает о нём. Тору кивнул, принимая этот дар доверия. — Мне нужно в больницу, — неожиданно сказал он. — Цунаде-сама попросила сдать кровь на анализ. Для медицинской карты, на случай ранений. Пойдёшь со мной? Мацури удивлённо моргнула. — Ты меня приглашаешь? Настоящее свидание в больницу? — она усмехнулась. — Оригинально. Но да, пойду. Мне всё равно интересно посмотреть на знаменитую больницу Конохи. --- Больница Конохи впечатляла. Массивное белое здание в несколько этажей, с широкими коридорами и палатами, оснащёнными по последнему слову медицинской техники этого мира. Мацури с интересом разглядывала интерьеры, пока Тору оформлял документы в регистратуре. Процедура забора крови заняла не больше пяти минут. Медицинская сестра — молодая женщина с усталым, но добрым лицом — ловко обработала руку Тору, ввела иглу и наполнила несколько пробирок тёмно-алой жидкостью. — Готово, Тору-сан, — сказала она, наклеивая на пробирки бумажные бирки с его именем и датой. — Результаты будут готовы через пару дней. Цунаде-сама просила передать, что хочет лично их посмотреть. Тору кивнул, зажимая ваткой место укола. — Благодарю. Они уже выходили из процедурного кабинета, когда Тору краем глаза заметил странное движение. Мужчина в традиционной одежде клана Хьюга — длинные тёмные волосы, бледная кожа, характерные пульсирующие вены у висков при активации Бьякугана — стоял в конце коридора и, казалось, наблюдал за ними. Когда Тору повернул голову, мужчина мгновенно отвернулся и скрылся за поворотом. Тору нахмурился. Он знал этого человека. Одно из доверенных лиц Хиаши Хьюги, главы клана. Что ему понадобилось в больнице в то же время, когда Тору сдавал кровь? Совпадение? Возможно. Но Тору не верил в совпадения. — Что-то не так? — спросила Мацури, заметив его напряжение. — Не знаю, — честно ответил Тору. — Возможно, ничего. Но возможно, и нет. Он решил пока не забивать себе голову. Если клан Хьюга что-то затевает, он узнает об этом раньше, чем они успеют нанести удар. Пока что у него есть более важные дела. --- В особняке клана Хьюга царила атмосфера сосредоточенной работы. Хиаши Хьюга, нынешний глава клана, восседал в своём кабинете за низким столом, на котором были разложены многочисленные свитки с генеалогическими записями. Перед ним стоял его доверенный телохранитель, тот самый мужчина из больницы. — Пробирки здесь, Хиаши-сама, — телохранитель почтительно поставил на стол небольшой контейнер с охлаждающим камнем, внутри которого лежали три пробирки с кровью. — Я забрал их сразу после того, как медицинская сестра закончила маркировку. Подменил на пустышки. Хиаши кивнул, не поднимая глаз от свитка. — Хорошо. Оставь нас. И проследи, чтобы никто не входил. Телохранитель поклонился и бесшумно вышел, закрыв за собой раздвижную дверь. Хиаши ещё несколько минут изучал записи, а затем перевёл взгляд на пробирки. Тёмная кровь мерно покачивалась внутри стеклянных сосудов. — Посмотрим, — пробормотал он себе под нос, — кто ты на самом деле, Тору Мицуя. Он достал из ящика стола особое устройство — подарок учёных из Отдела исследований и разработок Конохи, позволяющий проводить базовый ДНК-анализ с использованием чакры. Процедура была сложной, требующей тонкого контроля, но Хиаши, как глава клана, владел техникой в совершенстве. Он аккуратно открыл первую пробирку, нанёс каплю крови на специальную пластину и начал вливать чакру, активируя анализ. Результат появился через несколько минут в виде светящихся символов, проецируемых устройством прямо в воздух. Хиаши вчитался и почувствовал, как сердце пропускает удар. Степень родства с главной ветвью клана Хьюга: 70% Степень родства с побочной ветвью клана Хьюга: 55% Он несколько раз перепроверил данные, запустил анализ заново с другой каплей, потом с третьей. Результат неизменно оставался тем же. — Невозможно, — прошептал Хиаши, откидываясь на спинку кресла. — Этого не может быть. Он уставился в одну точку, лихорадочно перебирая в памяти события сороколетней давности. У его отца, Озэму Хьюги, был младший брат. Талантливый, сильный, но невероятно упрямый. Они рассорились из-за методов управления кланом, из-за отношения к побочной ветви. Младший брат — Кендзи, — покинул клан и ушёл в неизвестном направлении. Озэму запретил даже упоминать его имя, вычеркнув из всех записей. Была и другая возможность. Его собственный брат, Хизаши, погибший много лет назад, защищая Хинату. У Хизаши была жена, и остался сын Неджи. Но что, если... Хиаши потёр переносицу. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Но одно было ясно теперь абсолютно точно: этот опасный, безродный, как все считали, смутьян, этот охотник на Акацуки по кличке Белый призрак, вовсе не был безродным. Он носил в жилах кровь Хьюга. Кровь главной ветви. Хиаши вспомнил свои прежние мысли о Тору. Он считал его угрозой, чужаком, который неизвестно откуда взялся и неизвестно чего хочет. Советовал Цунаде держать его под контролем, а лучше — изолировать. А теперь выясняется, что этот человек, возможно, его кровный родственник. — Что ж, — пробормотал Хиаши, убирая пробирки в сейф. — Пока рано делать выводы. Нужно больше информации. Он решил пока держать это открытие в тайне. Слишком серьёзные последствия могли быть, если информация просочится раньше времени. В клане и без того хватало внутренних противоречий. --- Вечер опустился на Коноху мягкими лиловыми сумерками. Тору и Мацури сидели на скамейке в небольшом парке неподалёку от Академии шиноби. Вокруг никого не было — все, кто мог, готовились к грядущей войне, и лишь влюблённые парочки иногда нарушали тишину тихим шёпотом. Мацури сидела, прижавшись к Тору, положив голову ему на плечо. Его рука обнимала её за талию, и от этого простого жеста по всему телу разливалось удивительное тепло и спокойствие. Тот самый демпфер, о котором он говорил Наруто, работал безупречно. — О чём думаешь? — тихо спросила Мацури, глядя на звёзды, начинающие зажигаться на тёмнеющем небе. Тору молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. — О войне, — наконец ответил он. — О том, что скоро начнётся. О людях, которые могут пострадать. — Конкретнее? Он вздохнул, и этот вздох сказал Мацури больше, чем любые слова. — Они охотятся на меня, на Наруто и на Киллера Би. Но в погоне за нами они не пощадят никого, кто окажется рядом. Люди, которые стали мне близки... — он чуть крепче прижал её к себе. — Ты. Наруто. Команда Гая. Хината. Все они могут пострадать из-за меня. Мацури подняла голову и посмотрела ему в глаза. В сумерках они казались почти чёрными, но в глубине тлели золотые искры. — Послушай меня, Тору, — сказала она твёрдо, но мягко. — То, что Акацуки охотятся на тебя — не твоя вина. Ты не просил их нападать на твою деревню, не просил убивать твою семью. Ты защищал себя и других. А то, что мы рядом с тобой — наш собственный выбор. — Но если ты пострадаешь... — Если я пострадаю, значит, такова судьба шиноби, — перебила его Мацури. — Тору, я не какая-то беспомощная девушка, которую нужно прятать за каменной стеной. Я прошла подготовку, я умею сражаться и лечить. И я здесь не потому, что меня привели. Я здесь потому, что я так захотела. Потому что ты для меня важен. Она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты привык нести весь груз в одиночку. Я знаю. Твоё прошлое, твои тренировки, твоя философия — всё учило тебя, что ты один, и рассчитывать можно только на себя. Но это неправда. Ты не один. У тебя есть я. У тебя есть Наруто и другие. Мы — твоя семья теперь. Позволь нам разделить этот груз с тобой. Тору смотрел на неё, и в груди разрасталось то самое тёплое, пугающее и окрыляющее чувство, которое он не мог классифицировать. Её слова проникали в самые потаённые уголки души, согревая то, что много лет было сковано льдом. — Я... — голос его сел. Он откашлялся. — Я попытаюсь. Это трудно. Но я попытаюсь. Мацури улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, столько нежности, что у Тору перехватило дыхание. — Это всё, о чём я прошу, — прошептала она. А потом она потянулась к нему и поцеловала. Это был не тот быстрый, робкий поцелуй в щёку на прощание в Суне. Это было нечто совсем иное. Её губы — мягкие, тёплые, пахнущие мятным чаем, которым они запивали пирожные — прижались к его губам с такой нежностью, такой откровенностью, что мир вокруг перестал существовать. Тору на мгновение замер, растерянный, не знающий, как реагировать. Его огромный опыт в боях, в убийствах, в выживании — всё это оказалось бесполезным здесь и сейчас. Но тело среагировало быстрее разума. Его руки крепче прижали её к себе, голова чуть наклонилась, углубляя поцелуй, и он ответил. Это было странно. Неловко. Неумело. Но в этой неловкости было столько искренности, столько настоящего чувства, что Мацури показалось — она сейчас расплачется от счастья. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Мацури коснулась лбом его лба и тихо рассмеялась. — У тебя получается, — прошептала она. — Очень даже неплохо для первого раза. — Я... — Тору попытался подобрать слова, но аналитический центр его мозга, кажется, временно отключился. — Это было... приятно. Очень. — "Приятно"? — Мацури фыркнула. — Тору, это называется "замечательно", "восхитительно", "я хочу ещё". — Я хочу ещё, — послушно повторил он, и Мацури рассмеялась уже громче, запрокидывая голову. — Ох, Тору... Ты такой... такой... Она не договорила, потому что в этот момент тишину вечера разорвал отчаянный крик. Крик боли, отчаяния, неверия. Он донёсся со стороны главных ворот Конохи и мгновенно разрушил волшебство момента. Тору вскочил со скамейки, его тело автоматически приняло боевую стойку, глаза засканировали местность. Мацури встала рядом, положив руку на пояс с кунаем. — Что случилось? — спросила она тревожно. — Не знаю, — ответил Тору, прислушиваясь к своим ощущениям. Орлиное зрение уловило волну чакры — несколько знакомых источников, и все они пульсировали эмоциями, близкими к отчаянию. — Но это плохо. Они побежали. Туда, откуда доносились крики. К главным воротам. --- То, что они увидели, заставило Тору замереть на мгновение, а Мацури — вскрикнуть и закрыть рот ладонью. У ворот, прямо на земле, лежало тело. Тору узнал пепельные волосы, разметавшиеся по пыли, узнал разорванную в клочья униформу джонина Конохи, узнал дымящуюся сигарету, всё ещё зажатую в безжизненных пальцах. Асума Сарутоби. Рядом с ним на коленях стояли трое. Шикамару Нара, обычно невозмутимый и ленивый, сейчас выглядел так, словно из него вынули стержень. Он смотрел на лицо своего сенсея пустыми, невидящими глазами, и по его щекам текли слёзы, которых он, кажется, даже не замечал. Ино Яманака рыдала в голос, уткнувшись лицом в плечо Чоджи Акимичи, который сам едва сдерживал рыдания, его огромное тело сотрясалось от беззвучных всхлипов. — Нет... — выдохнула Мацури. — Только не он... Тору подошёл ближе. Он видел раны. Ужасные, рваные, несовместимые с жизнью. Кто-то бил Асуму его же собственным оружием, направляя удары против него самого. Техника Хидана. Тору знал о ней из отчётов. Ритуал Джашина, проклятая способность бессмертного фанатика связывать себя с жертвой через кровь. — Что случилось? — спросил Тору, останавливаясь рядом с командой. Шикамару поднял на него глаза. В них плескалась такая бездна боли, что Тору на мгновение почувствовал себя неуютно. — Хидан, — голос Шикамару был хриплым, сорванным. — И тот, второй. С чёрными волосами и глазами, как у тебя. Шаринган. Они гнались за джинчурики Двухвостого. Из Облака. Мы пытались помочь... Асума-сенсей прикрывал нас... а Хидан... — он сглотнул, с трудом продолжая. — Он взял его кровь. И всё, что делал сенсей, отражалось на нём самом. А тот, второй... он сокрушил джинчурики. Высосал зверя. Мы ничего не могли сделать. — Саске, — прошептала подошедшая Мацури. Она слышала эту историю от Тору. — Это был Саске Учиха. — Он больше не Учиха, — голос Шикамару стал жёстче. — Он предатель. Убийца. Тору смотрел на тело Асумы. Он вспомнил этого человека. Не раз говорил с ним в столовой, обсуждал тактику, получал советы. Асума был одним из немногих, кто с самого начала принял Тору без предубеждения, кто видел в нём не опасного чужака, а просто человека, пытающегося найти своё место. — Прости, — тихо сказал Тору, обращаясь то ли к мёртвому, то ли к живым. — Я должен был быть там. — Ты бы ничего не изменил, — голос Шикамару был пустым. — Хидана не убить обычным оружием. А тот, второй... он слишком силён. Тору промолчал. Он знал, что, возможно, Шикамару прав. Но чувство вины уже поселилось в груди холодной змеёй. Если бы он был там... если бы он успел... если бы... Мацури взяла его за руку и сжала пальцы. Он посмотрел на неё, и в её глазах прочитал: "Не сейчас. Не здесь. Потом". Подошла Куренай Юхи. Она была бледна как смерть, под глазами залегли тени, но держалась она удивительно прямо. Опустилась на колени рядом с телом, провела рукой по лицу Асумы, закрывая ему глаза. — Дурак, — прошептала она. — Вечно лез в самое пекло. Говорила же... береги себя... Её голос дрогнул. Тору вспомнил, как Куренай помогала ему справляться с кошмарами, как учила дышать, когда панические атаки сжимали грудь стальными обручами. Как она говорила ему о важности принятия, о том, что нельзя вечно убегать от своей боли. И сейчас она сама стояла лицом к лицу с болью, которую невозможно убежать. Которая останется с ней навсегда. Вместе с ребёнком, которого она носила под сердцем — ребёнком Асумы. --- Похороны Асумы Сарутоби состоялись на следующий день. Коноха провожала своего героя в последний путь. Тысячи людей выстроились вдоль дороги, по которой процессия двигалась к кладбищу. Лица были скорбны, многие плакали. Тору стоял в стороне, среди других шиноби, наблюдая за церемонией. Он видел, как контейнер с прахом Асумы опускают в землю. Видел, как Шикамару, Ино и Чоджи бросают горсти земли на крышку. Видел, как Куренай, бледная, но держащаяся из последних сил, кладёт на свежий холмик букет белых лилий. Чувство вины разъедало его изнутри. Если бы он был быстрее. Если бы он лучше отслеживал перемещения Акацуки. Если бы он убил Хидана раньше, когда была возможность. Если бы, если бы, если бы... — Хватит, — тихий, но твёрдый голос Мацури вырвал его из пучины самобичевания. Она стояла рядом, и её рука легла на его сжатый кулак. — Я вижу, о чём ты думаешь. Прекрати. — Я мог... — Ты ничего не мог, — перебила она. — Ты не всеведущ, Тору. Ты не можешь быть везде одновременно. Асума погиб в бою, защищая своих учеников. Это выбор воина. И ты должен уважать этот выбор, а не казнить себя за то, чего не случилось. — Но если бы... — Нет никаких "если бы", — Мацури развернула его к себе, заставляя смотреть в глаза. — Реальность такова, какова она есть. Асумы больше нет. И твоя вина ничего не изменит. Но ты можешь сделать так, чтобы его смерть не была напрасной. Ты можешь защитить тех, кто остался. Ты можешь остановить Акацуки. Она говорила жёстко, почти сурово, но в её глазах стояли слёзы. Тору понял: она тоже скорбит. Она не знала Асуму так, как знал его Тору, но она чувствовала боль утраты, разлитую в воздухе. И всё же она нашла в себе силы поддержать его. Тору глубоко вздохнул, заставляя аналитический центр включиться снова. Она была права. Самобичевание — роскошь, которую он не может себе позволить. Есть дело. Есть цель. Есть враги, которые заплатят за эту смерть. — Ты права, — сказал он тихо. — Спасибо. Мацури улыбнулась сквозь слёзы и прижалась к его плечу. — Я всегда буду рядом, чтобы напомнить тебе об этом, если понадобится. --- Вечер опустился на Коноху тяжёлой, траурной тишиной. Тору и Мацури сидели в его квартире, в той самой комнате, которая всего сутки назад была наполнена радостью встречи. Теперь настроение было иным — приглушённым, задумчивым. Мацури сидела на диванчике, поджав под себя ноги, и смотрела, как Тору механически перебирает струны гитары, извлекая грустную, тягучую мелодию. Он играл уже около часа, почти не останавливаясь, и в этой музыке слышалась вся его боль, все его сомнения, вся его решимость. — Тору, — тихо позвала Мацури, когда мелодия затихла. — Расскажи мне. Он поднял на неё глаза. — О чём? — О том, что тебя гложет. Я вижу, что это не только смерть Асумы. Что-то ещё. То, что ты носишь в себе давно. Тору молчал долго, очень долго. Мацури не торопила, только смотрела на него с бесконечным терпением и любовью. Наконец он отложил гитару, подошёл и сел рядом, взяв её руки в свои. — Ты правда хочешь это услышать? — спросил он. — Это не будет приятным рассказом. — Я хочу знать всё о тебе, — ответила Мацури. — Хорошее и плохое. Светлое и тёмное. Всё, что сделало тебя тем, кто ты есть. Тору кивнул, собираясь с мыслями. А потом начал рассказ. Голос его был ровным, почти бесстрастным, словно он читал вслух медицинский отчёт. Но Мацури чувствовала: за этим спокойствием скрывается океан боли, который он научился сдерживать годами тренировок. — Я родился в маленькой рыбацкой деревушке на границе Страны Огня, — начал он. — Место было глухое, до ближайшего города дня три пути. Но для меня это был целый мир. Мир, где я был счастлив. У меня была семья. Отец, мать, бабушка. Младшая сестра Майя. И самый маленький — братик Харуки. Ему было всего два года, когда... когда всё случилось. Тору замолчал на мгновение, сглатывая ком в горле. — Отец был рыбаком. Сильным, добрым, справедливым. Он учил меня всему, что умел сам. И не только рыбачить. Он научил меня видеть. Не просто смотреть, а именно видеть. Людей, их намерения, их суть. Он называл это Орлиным зрением. Я думал, это такая семейная игра, особый способ наблюдать за миром. Только потом понял, что это был настоящий дар. Может быть, от него, может быть, от деда. — От деда? — переспросила Мацури. — Да. Его я почти не помню. Он умер, когда я был совсем маленьким. Но запомнил его глаза. Белые. Как у клана Хьюга из Конохи. Я тогда не придавал этому значения, думал, у всех дедушек такие глаза. Только потом, когда попал сюда, понял, что это необычно. Мацури нахмурилась, но ничего не сказала, давая ему продолжать. — Мама... Она была самым тёплым человеком, которого я знал. Всегда улыбалась, всегда находила время обнять, приласкать. Бабушка пекла самые вкусные пирожки с рыбой. А Майя... — голос Тору дрогнул впервые. — Майе было пять лет. Она была такой смешной, такой живой. Всё время бегала за мной хвостиком, просила поиграть, рассказывала свои детские секреты. Я носил её на плечах, показывал ей море, учил плавать. Харуки... он только начинал ходить. Лепетал что-то на своём детском языке и тянул ко мне пухлые ручки. Он замолчал. В комнате стало очень тихо. Мацури видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих её руки. — Мне было девять лет, — продолжил Тору, и голос его стал глуше. — Это был обычный день. Я помогал отцу чинить сети. Майя играла в куклы на веранде. Мама кормила Харуки. Бабушка возилась в огороде. А потом... потом начался ад. Они появились из ниоткуда. Люди в чёрных плащах с красными облаками. Акацуки. Тогда я ещё не знал этого названия. Я просто видел, как они убивают. Первым упал сосед, дядя Таро. Он вышел с удочкой к реке, и ему просто снесли голову. Потом началась стрельба, взрывы. Люди кричали, бежали, падали. Отец схватил своё ружьё для охоты на акул и выбежал на улицу. Я видел, как он стрелял в одного из них — высокого, с синей кожей и акульими зубами. Пули просто проходили сквозь него, не причиняя вреда. А потом этот монстр разорвал отца пополам. Мацури ахнула, прижав ладонь ко рту. На глазах выступили слёзы, но она сдерживала их, чувствуя, что Тору нужно выговориться до конца. — Я побежал в дом. Кричал маме, чтобы бежали. Но было поздно. Другой — тот, что с бумажными крыльями и оранжевыми волосами — уже был там. Я видел, как мама упала, прикрывая собой Харуки. Видел, как бабушка заслонила её собой и тоже упала. А потом тот, с крыльями, взмахнул руками, и весь дом разлетелся на куски бумажными полосами. Я успел схватить Майю. Мы побежали к лесу. Я тащил её за руку, слышал, как она плачет и зовёт маму. Я говорил ей: "Беги, Майя, просто беги, я не дам тебя в обиду". Мы почти добежали до деревьев. Почти. А потом появился Он. Человек в маске. Оранжевая маска с одной прорезью для глаза, чёрный плащ. Он просто возник перед нами из ниоткуда, из какой-то пространственной воронки. Я встал перед Майей, заслонил её собой. Думал, что смогу защитить. Что отец не зря учил меня драться. — Храбрый мальчик, — сказал он. Голос был искажён, жуткий. — Но храбрость не спасёт тебя. Он протянул руку, и я почувствовал, как что-то тянет меня, засасывает в ту же воронку. Я уцепился за корень, вцепился изо всех сил. А он... он просто перешагнул через меня и взял Майю. Тору замолчал. Его дыхание стало прерывистым, плечи мелко дрожали. Мацури придвинулась ближе, обняла его, прижалась всем телом, давая опору. — Она звала меня, — прошептал Тору, и в этом шёпоте была такая боль, что у Мацури сердце разрывалось на части. — "Тору-нии, помоги! Тору-нии!" А я не мог. Я висел на этом корне, смотрел, как он подносит к её горлу нож... и не мог ничего сделать. Он перерезал ей сонную артерию. Нарочно медленно, чтобы я видел. Чтобы я запомнил. Кровь была везде... на её лице, на моём лице, на земле... А он просто смотрел на меня своим единственным глазом и... смеялся. Смеялся сквозь маску. Потом он исчез. Так же внезапно, как появился. А я остался. С телом Майи на руках. С криками и запахом гари из деревни. С чувством, что я — самое никчёмное, самое слабое существо на свете, которое не смогло защитить даже пятилетнюю сестру. По щекам Тору текли слёзы. Он даже не замечал их, погружённый в воспоминания. Мацури обнимала его крепко-крепко, гладила по спине, шептала что-то успокаивающее, но слова были бессильны против такой боли. — Я выжил, — продолжил Тору после долгой паузы. — Не знаю как. Просто бродил по лесам, ел, что находил, спал, где придётся. Месяцы, годы. Тело закалялось, мышцы росли, инстинкты обострялись. Я стал частью леса, его хищником. Но внутри... внутри была только пустота и злость. Злость на себя. На свою слабость. Однажды я наткнулся на старую библиотеку. Заброшенную, полуразрушенную, в глубине леса. Не знаю, кому она принадлежала раньше. Но там были книги. Много книг. И среди них — свитки об ассасинах. Там я узнал о великих мастерах прошлого. Об Альтаире, который понял, что истина не в догмах, а в свободе выбора. Об Эцио, который посвятил жизнь борьбе с тиранией. О других — Эдварде, Конноре, Иване и Семёне Боброках. Я читал их истории, их учения, их Кредо. "Ничто не истинно, всё дозволено". Сначала я думал, что это оправдание вседозволенности. Что можно убивать, грабить, делать что угодно. Но чем больше я читал, тем больше понимал: это не про вседозволенность. Это про ответственность. Про то, что нет готовых истин, навязанных миром. Есть только ты и твой выбор. И ты должен отвечать за каждый свой поступок. Я выбрал путь ассасина. Путь охотника на чудовищ в человеческом обличье. На отступников. На разбойников. На Акацуки. Семнадцать лет. Именно столько мне было, когда я убил первого. Конан, Ангел смерти из Амегакуре. Она даже не ожидала удара из тени. Потом были Зецу, Сасори, Кисаме. Каждое убийство приближало меня к цели, но не приносило облегчения. Пустота внутри оставалась. А потом я встретил вас. Шиноби Конохи. Наруто, который смотрел на меня не как на монстра, а как на человека. Ты, которая... — он посмотрел на Мацури, и в его глазах, мокрых от слёз, появилось что-то новое. — Которая заставила моё сердце биться иначе. Я думал, что недостоин любви. Что убийца вроде меня не может быть счастлив. Что моя судьба — вечная тьма и одиночество. Но ты... ты показала мне, что это не так. Тору замолчал, и тут случилось то, чего Мацури никак не ожидала. Он разрыдался. Не просто слёзы, которые он смахивал незаметно. Настоящие, горькие, судорожные рыдания, сотрясающие всё тело. Он плакал впервые за много лет — по отцу, по матери, по бабушке, по маленькому Харуки, который так и не научился говорить, по Майе, которую не смог спасти. Он плакал по украденному детству, по потерянной семье, по всем тем годам одиночества и боли. Мацури обняла его, прижала к себе, гладила по голове, целовала мокрые щёки, шептала бесконечное "Я здесь, я с тобой, ты не один, я люблю тебя". Она не пыталась остановить его слёзы — они должны были выйти, должны были освободить ту боль, что копилась годами. Они сидели так долго. Ночь опустилась на Коноху, звёзды зажглись на небе, луна залила комнату серебристым светом. Тору постепенно затих, обессиленный, опустошённый, но странно спокойный. Словно вместе со слезами вышли все демоны, терзавшие его столько лет. — Спасибо, — прошептал он, когда смог говорить. — Спасибо, что выслушала. Спасибо, что ты есть. Мацури поцеловала его в лоб, в кончик носа, в губы — нежно, бережно, с бесконечной любовью. — Ты самый сильный человек, которого я знаю, — сказала она. — Не потому, что убиваешь монстров. А потому, что прошёл через такое и остался человеком. Сохранил способность любить, сострадать, чувствовать. Это и есть настоящая сила, Тору. Он посмотрел на неё, и в его глазах, ещё влажных от слёз, светилось что-то новое. Надежда. Мир, который ещё недавно был для него лишь чередой целей и препятствий, вдруг обрёл краски. Настоящие, живые, тёплые краски. И центром этого нового мира была она — девушка с янтарными глазами, которая поверила в него, приняла его тень и подарила свет. — Я люблю тебя, Мацури, — сказал Тору, и эти слова, такие простые и такие сложные для него, прозвучали как самое важное признание в его жизни. — Ты — моя семья теперь. Моя настоящая семья. Мацури улыбнулась сквозь слёзы, которые теперь катились по её щекам. — А ты — моя, — ответила она. — И я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе чувствовать себя одиноким. Они сидели в обнимку, глядя на луну за окном, и впервые за долгие годы Тору чувствовал себя в безопасности. Не физической — он всегда мог постоять за себя. А душевной. Той самой, которую может дать только любящий человек, принимающий тебя целиком — со всем твоим прошлым, со всей твоей болью, со всей твоей тьмой. За окном выл ветер, предвещая грядущую бурю. Война приближалась, и впереди их ждали новые испытания, новые потери, новые битвы. Но сейчас, в этот момент, было только двое. Только тишина. Только любовь, которая сильнее любой тьмы. --- На следующее утро Тору проснулся от того, что солнце било прямо в лицо. Он лежал на диване, укрытый пледом, а рядом, свернувшись калачиком и положив голову ему на грудь, спала Мацури. Её дыхание было ровным и спокойным, во сне она улыбалась чему-то своему. Тору смотрел на неё и чувствовал, как странное, непривычное тепло разливается по телу. Он осторожно, чтобы не разбудить, коснулся рукой её волос — мягких, пахнущих пустыней и сушёными травами. Она пошевелилась, открыла глаза и, увидев его взгляд, улыбнулась той самой тёплой улыбкой. — Доброе утро, — прошептала она. — Доброе, — ответил Тору. — Как ты? Он задумался на мгновение, прислушиваясь к себе. Пустота, которая жила внутри столько лет, исчезла. На её месте появилось что-то новое — светлое, тёплое, живое. — Хорошо, — сказал он и понял, что это правда. Впервые за долгие годы он действительно чувствовал себя хорошо. — Очень хорошо. Мацури приподнялась и поцеловала его — легко, невесомо, как утренний ветерок. — Я рада, — сказала она. — А теперь давай завтракать. Я умираю с голоду. И ты обещал научить меня печь эти твои пирожные. Тору улыбнулся. Улыбнулся так, как не улыбался никогда в жизни — открыто, искренне, счастливо. — Хорошо, — сказал он. — Но предупреждаю: процесс требует точного соблюдения пропорций. — Ой, да знаю я твои пропорции! — фыркнула Мацури, вставая и потягиваясь. — Триста грамм того, двести этого, сорок пять минут выпекания при ста восьмидесяти градусах. Я уже выучила. Тору хмыкнул, тоже поднимаясь. — Проверим. День начинался. За окном шумела готовящаяся к войне Коноха, вдалеке раздавались крики тренирующихся шиноби, запах дыма от кузниц смешивался с ароматами утренней выпечки. Мир жил своей жизнью, несмотря на приближающуюся бурю. И в этом мире Тору больше не был одинок. У него была семья. Была любовь. Было ради чего сражаться и за что умирать. А значит, он был готов ко всему.