19. Ветер перемен

Тишина в палате давила на уши. Прошло пять дней с той ночи, когда Гай принёс искалеченное тело Тору в ворота Конохи. Пять бесконечных дней, в течение которых Мацури почти не спала, не ела и не отходила от его койки дальше чем на несколько шагов. Она сидела на жёстком деревянном стуле, придвинутом вплотную к кровати, и держала его холодную, безжизненную ладонь в своих руках, словно пытаясь передать ему частицу собственного тепла, собственной жизни. Палата была небольшой, но светлой. Узкое окно выходило во внутренний двор госпиталя, где росли вишнёвые деревья, уже начавшие сбрасывать лепестки. Белые и розовые хлопья медленно кружились в воздухе, прилипая к стеклу, создавая иллюзию покоя, которого не было в душе Мацури. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, должны были успокаивать, но ей казалось, что они давят на неё, сжимаются, как стены ловушки. Единственными звуками были ритмичное попискивание медицинских приборов, отслеживающих пульс и дыхание Тору, да редкие шаги медперсонала в коридоре. Тору лежал на спине, укрытый до груди тонким белым одеялом. Его лицо, обычно такое живое, с вечной лёгкой усмешкой в уголках губ, сейчас казалось восковой маской. Глубокая ссадина на скуле уже начала затягиваться корочкой, но синяк под левым глазом всё ещё отливал фиолетовым. Губы потрескались и побледнели. Дыхание было едва заметным — грудь поднималась и опускалась так слабо, что Мацури постоянно проверяла, жив ли он, прикладывая пальцы к его шее, чтобы нащупать пульс. Его левая рука, та самая, которую пробила цепь, была туго забинтована от запястья до локтя. Сквозь бинты проступали желтоватые пятна — следы мази, которую Цунаде собственноручно накладывала дважды в день, меняя повязки. Пальцы на этой руке были неестественно бледными, почти синими, и Мацури каждый раз вздрагивала, глядя на них. Врачи говорили, что кровообращение восстановилось частично, но нервные окончания пострадали серьёзно. Сможет ли он когда-нибудь сжимать этой рукой оружие? Сможет ли просто держать чашку? Но страшнее всего было то, что скрывало одеяло. Его позвоночник. Цунаде провела сложнейшую операцию, длившуюся семь часов. Она извлекла костные осколки, которые чудом не повредили спинной мозг, и зафиксировала позвонки специальными металлическими скобами, используя медицинскую чакру для ускорения регенерации костной ткани. Но даже её мастерства было недостаточно, чтобы гарантировать полное восстановление. «Месяцы, — сказала она тогда, выходя из операционной. — Месяцы, а может, и годы. И даже тогда... даже тогда нет гарантии, что он сможет ходить без боли. Или ходить вообще». Мацури помнила каждое слово. Они врезались в её память, как осколки стекла. Рядом с кроватью стояла небольшая тумбочка, на которой лежали личные вещи Тору, привезённые Гаем с острова. Электронные часы с потрескавшимся стеклом, которые каким-то чудом уцелели и продолжали отсчитывать секунды. Его вакидзаси в простых чёрных ножнах. Перчатка с металлическими когтями, на которых всё ещё виднелись следы засохшей крови — его собственной и, возможно, врагов. И смятая, порванная в нескольких местах тёмно-синяя толстовка, которую санитары срезали с него перед операцией. Мацури попросила оставить её. Она иногда брала эту толстовку в руки, подносила к лицу и вдыхала запах — запах пота, крови, морской соли и чего-то ещё, неуловимого, того, что было запахом самого Тору. Это помогало ей не сойти с ума. На пятый день, ближе к полудню, в палату вошла Юката. Она тихо приоткрыла дверь, стараясь не шуметь, и замерла на пороге, глядя на подругу. Мацури сидела в той же позе, что и час назад, и два, и десять — сгорбившись, с красными от недосыпа и слёз глазами, сжимая безвольную ладонь Тору. Юката была одета в стандартную форму шиноби Суны — свободные песочного цвета брюки, заправленные в высокие ботинки, и лёгкую броню, закрывающую грудь и плечи. Её тёмные волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, сегодня были просто стянуты резинкой на затылке — она тоже почти не спала эти дни, мотаясь между госпиталем, штабом и тренировочным лагерем. На поясе висел небольшой веер — её основное оружие, с помощью которого она управляла потоками ветра. За спиной — походный рюкзак, уже собранный для отправки на фронт. — Мацури, — тихо позвала она, подходя ближе. Её голос звучал мягко, но в нём слышалась сталь — та самая, что появлялась у всех шиноби перед боем. — Пора. Мацури вздрогнула, словно очнувшись от сна. Она подняла голову и посмотрела на Юкату непонимающим взглядом. — Что... пора? — её голос охрип от долгого молчания и слёз. — Приказ, — Юката протянула ей сложенный лист бумаги с печатью штаба Союзных сил. — Мы должны явиться в лагерь в Стране Ветра к завтрашнему утру. Четвёртая дивизия выступает через два дня. Гаара-сама лично запросил нас в свой отряд. Мацури медленно развернула приказ. Глаза пробежали по строчкам, но она не видела слов. Она видела только одно — что должна покинуть его. Покинуть сейчас, когда он даже не пришёл в сознание. Когда он даже не знает, что она была рядом всё это время. — Я не могу, — прошептала она, качая головой. — Юката, я не могу его оставить. А вдруг он очнётся, а меня нет? Вдруг он подумает, что я бросила его? Что я... — Мацури. — Юката присела рядом с ней на корточки, заглядывая в глаза. — Ты не бросаешь его. Ты идёшь защищать его. Защищать всех нас. Если мы проиграем эту войну, если Акацуки доберутся до хвостатых, не будет ни Конохи, ни Суны, ни госпиталя. Не будет ничего. Тору сражался с ними девять лет в одиночку. А теперь наша очередь. Мацури молчала, кусая губы. По щекам снова потекли слёзы — она думала, что они уже кончились, но нет. — Я знаю, — наконец выдавила она. — Я всё понимаю. Но... я боюсь. Я так боюсь, Юката. Я боюсь, что он умрёт, пока меня не будет. Я боюсь, что он никогда не проснётся. Я боюсь, что сама погибну там, на войне, и он даже не узнает... не узнает, как сильно я... Она не договорила. Рыдания сдавили горло. Юката обняла её — крепко, по-сестрински. Она не говорила банальных слов утешения, не обещала, что всё будет хорошо. Она просто была рядом, позволяя Мацури выплакаться в её плечо. Так они просидели несколько минут, пока рыдания не стихли, сменившись глубокими, судорожными вздохами. — Нам нужно идти, — мягко, но настойчиво повторила Юката. — Транспорт ждёт у ворот через час. Мы должны успеть собраться и попрощаться... с ним. Мацури кивнула, вытирая слёзы рукавом. Она поднялась со стула, чувствуя, как затекли ноги и спина. Подошла к изголовью кровати и долго смотрела на лицо Тору. — Ты слышишь меня? — прошептала она, наклоняясь к самому его уху. — Тору, если ты меня слышишь... я ухожу. На войну. Я не хочу, но я должна. Гаара-сама ждёт нас. Пожалуйста... пожалуйста, проснись. Проснись, когда я вернусь. Или раньше. Просто проснись. Ты обещал мне. Ты обещал вернуться. Она замолчала, прислушиваясь. Ответа не было. Только писк приборов. Тогда Мацури сделала то, на что не решалась все эти пять дней. Она наклонилась ещё ниже и очень нежно, едва касаясь, поцеловала его в губы. Они были холодными и сухими, но ей показалось, что в этот миг по ним пробежала едва заметная дрожь. Или это просто её воображение. — Я люблю тебя, — выдохнула она ему в губы. — Слышишь? Люблю. И я вернусь. Обещаю. А ты пообещай мне выжить. Пообещай. Она отстранилась, выпрямилась и, не оглядываясь, чтобы снова не расплакаться, быстрым шагом вышла из палаты. Юката задержалась на мгновение. Она посмотрела на неподвижное тело Тору, на его бледное лицо, на приборы, отсчитывающие удары его сердца, и про себя — не вслух, а где-то глубоко в душе — произнесла короткую молитву. Не богам, в которых она не особо верила. Скорее, самой судьбе, вселенной, чему-то высшему. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть мы все выживем. Пусть он выживет. Пусть Мацури выживет. Пусть я выживу. Пусть эта проклятая война закончится, и мы снова будем вместе. Пожалуйста». Она вышла следом, тихо притворив за собой дверь. В коридоре их ждала Хината Хьюга. Она стояла, прислонившись к стене, и нервно теребила край своей куртки. Её бледные, почти белые глаза — фамильная черта клана Хьюга — были красными от слёз. Рядом с ней стояла Ханаби, её младшая сестра, которая, несмотря на юный возраст, держалась куда более стойко. Ханаби была одета в тренировочный костюм — видимо, прибежала прямо с полигона. — Мацури-сан, — тихо позвала Хината, делая шаг навстречу. — Вы... вы уходите? — Да, — коротко ответила Мацури. Голос её звучал глухо. — Приказ. — Можно... можно нам зайти к нему? — Хината замялась, её щёки слегка порозовели. — Я... я... я хочу просто побыть с ним немного. Попрощаться. Пожелать ему выздоровления. Мацури посмотрела на неё долгим взглядом. Она знала, что Хината испытывает к Тору нечто большее, чем просто благодарность. Она видела это в её глазах, в том, как та краснела при упоминании его имени, как замирала, когда он проходил мимо. Но сейчас в Мацури не было ревности. Только усталость и странное, горькое понимание. Тору был тем человеком, который притягивал к себе людей, даже не осознавая этого. Его сила, его молчаливая надёжность, его скрытая за маской безразличия доброта — всё это действовало на окружающих, как свет лампы на мотыльков. — Идите, — сказала она. — Он... он не ответит. Но, может быть, он вас слышит. Я не знаю. Хината благодарно кивнула и вместе с Ханаби скрылась за дверью палаты. Внутри они остановились у кровати. Ханаби первой нарушила молчание. — Он выглядит... плохо, — тихо сказала она, и в её голосе не было обычной для неё дерзости. Только тревога. — Да, — прошептала Хината. Она осторожно присела на край стула, который только что оставила Мацури, и посмотрела на лицо Тору. Её пальцы слегка дрожали. Ей хотелось взять его за руку, как это делала Мацури, но она не решалась. Это казалось ей неправильным, неуместным. Она не имела на это права. — Тору-сан, — начала она, и голос её дрогнул. — Я... я не знаю, слышите ли вы меня. Но я хочу, чтобы вы знали. Вы спасли моего отца. Вы помогли нашей семье и стали её частью. Я никогда не смогу отблагодарить вас за это в полной мере. Но я... я буду молиться за вас. Каждый день. И я верю, что вы поправитесь. Вы сильный. Очень сильный. Вы справились с тем, что выпало на вашу долю в детстве. Вы справитесь и с этим. Я знаю. Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. Ханаби, стоявшая рядом, положила руку ей на плечо. — Хината-нэ-сан, нам пора. Скоро собрание клана. Хината кивнула. Она поднялась и, поколебавшись мгновение, всё же легко коснулась пальцами его лба — там, где начиналась линия волос. — Возвращайтесь, — прошептала она. — Пожалуйста. Они ушли, оставив палату в тишине. Но тишина продлилась недолго. Примерно через час после ухода Мацури и Юкаты, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая стены палаты в тёплые оранжевые тона, в коридоре послышались осторожные шаги. В палату заглянула молоденькая медсестра — Харука, девушка лет девятнадцати, с короткими каштановыми волосами, убранными под медицинскую шапочку, и большими карими глазами. Она работала в госпитале всего несколько месяцев и ещё не привыкла к виду тяжёлых раненых, но старалась держаться профессионально. Ей поручили проверить состояние пациента в палате номер семнадцать — того самого, за которым круглосуточно следила девушка из Суны. Харука тихо приоткрыла дверь и уже собиралась войти, как вдруг замерла на пороге. Её глаза расширились от ужаса и удивления. В палате находились четверо незнакомцев. Они были одеты в странные белые одежды с глубокими капюшонами, полностью скрывавшими их лица. Одежды были свободными, ниспадающими до самого пола, с широкими рукавами, в которых легко можно было спрятать оружие. На поясе у каждого висел широкий кожаный ремень с множеством подсумков и ножен. Ткань их одеяний была не просто белой — она отливала серебром при движении, словно в неё были вплетены тончайшие металлические нити. У одного из них, самого высокого, из-под капюшона виднелась лишь нижняя часть лица — твёрдая линия подбородка, покрытая короткой седой щетиной, и тонкие, плотно сжатые губы. Двое из них — мужчины, судя по широким плечам и росту, — уже отсоединили Тору от медицинских приборов и осторожно, но уверенно поднимали его с кровати. Они действовали слаженно, без лишней суеты, словно проделывали это сотни раз. Один поддерживал его под плечи и голову, второй — под колени и поясницу, стараясь не тревожить повреждённый позвоночник. Тору был по-прежнему без сознания, его голова безвольно запрокинулась, руки висели плетьми. Женщина, стоявшая чуть поодаль, держала в руках большой свёрток из плотной тёмной ткани. Рядом с ней стояла четвёртая фигура — судя по изящному силуэту и хрупким плечам, совсем молодая девушка. Она была ниже остальных, её белое одеяние сидело на ней немного мешковато, словно было сшито на вырост. Из-под капюшона выбивалась прядь волос — удивительно светлых, почти серебряных, что было редкостью в Стране Огня. Харука застыла, не в силах пошевелиться. Её разум отказывался верить в происходящее. Кто эти люди? Как они проникли в госпиталь, минуя охрану? Что они собираются делать с пациентом? Один из мужчин, тот, что держал Тору за плечи, повернул голову в её сторону. Харука не видела его глаз, скрытых тенью капюшона, но почувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий, холодный, как сталь клинка. По её спине пробежал озноб. Она инстинктивно попятилась, и в этот момент её локоть задел дверной косяк. Раздался негромкий стук. Четверо незнакомцев одновременно замерли. Повисла напряжённая пауза, длившаяся, казалось, целую вечность. Затем та самая молодая девушка в мешковатом одеянии медленно подняла руку и откинула капюшон. Харука увидела лицо. Совсем юное, лет восемнадцати, не больше. Тонкие, почти аристократические черты, бледная, словно фарфоровая, кожа, высокие скулы и большие глаза — удивительного светло-серого цвета, почти прозрачные, как утренний туман над рекой. Серебристые волосы, заплетённые в тугую косу, спускались на грудь. Девушка была красива той странной, холодной, неземной красотой, которая притягивает и пугает одновременно. Она посмотрела на Харуку долгим, изучающим взглядом. В её глазах не было враждебности — скорее, спокойное любопытство и что-то ещё, чего Харука не смогла распознать. Затем девушка перевела взгляд на Тору, которого мужчины уже уложили на развёрнутую на полу носилку из плотной ткани, и её лицо на мгновение изменилось. Холодная маска дала трещину, и сквозь неё проступило что-то живое, тёплое, почти нежное. Её губы чуть дрогнули, брови сдвинулись, а в прозрачных глазах мелькнула тень боли — словно вид искалеченного тела причинял ей физическое страдание. — Не бойся, — тихо произнесла она, и её голос оказался неожиданно мягким, мелодичным, с лёгкой хрипотцой. — Мы не причиним ему вреда. Наоборот. — Кто... кто вы? — выдавила Харука, нащупывая рукой дверной косяк. — Я позову охрану! Я... — Ты никого не позовёшь, — спокойно сказала женщина, опуская капюшон. Ей было около сорока, короткие тёмные волосы с проседью, резкие черты лица, пронзительные зелёные глаза. На шее виднелся странный шрам — тонкая белая линия, уходящая под воротник. — Потому что ты хочешь, чтобы он выжил. А мы — единственные, кто может ему помочь по-настоящему. — Что это значит? — Харука всё ещё дрожала, но страх начал уступать место любопытству. — Госпиталь Конохи — лучший в Пяти Великих Странах. Сама Цунаде-сама его оперировала! — Цунаде Сенджу — великий медик, — признала женщина. — Но её методы... ограничены. Она лечит тело, но не дух. А ему нужно и то, и другое. Мы заберём его туда, где смогут исцелить и то, и другое. Где его подготовят к тому, что грядёт. — К тому, что грядёт? — переспросила Харука. В разговор вступил высокий мужчина с седой щетиной. Он откинул капюшон, и Харука увидела лицо воина — покрытое шрамами, с перебитым носом и глубокими морщинами у глаз. Его глаза были разного цвета: один карий, другой — молочно-белый, слепой. Но даже слепой глаз, казалось, смотрел прямо в душу. — Война, которая начнётся, — лишь малая часть того, что должно произойти, — произнёс он глухим, низким голосом, в котором слышался отзвук древней мудрости. — Тору-доно — ключевая фигура в грядущих событиях. Не только для Конохи. Для всего мира. Он должен быть готов. И мы поможем ему в этом. — Тору... доно? — Харука удивлённо моргнула. — Вы говорите о нём с таким... почтением. Кто он для вас? Четверо незнакомцев переглянулись. Затем молодая девушка с серебристыми волосами, которую звали Аки, сделала шаг вперёд и посмотрела Харуке прямо в глаза. — Он — наша надежда, — просто сказала она. — Наш Повелитель. Хотя он сам об этом пока не знает. Харука не нашлась, что ответить. В голове крутился вихрь мыслей. Повелитель? Надежда? Эти люди явно не были обычными похитителями. Они действовали организованно, говорили уверенно, и, что самое странное, они действительно не выказывали враждебности. Наоборот, в их движениях, в том, как они обращались с телом Тору, сквозила почти религиозная бережность. — Я... я всё равно должна сообщить, — неуверенно произнесла Харука. — Это мой долг. Если он пропадёт... — Сообщи, — неожиданно легко согласилась женщина. — Мы не прячемся. Пусть знают, что он в надёжных руках. Но ты не сможешь нас остановить. И не должна. Она кивнула мужчинам. Те подняли носилки с Тору — лёгкие, но прочные, сделанные из какого-то неизвестного материала, напоминающего кость, но гнущегося, как кожа. Аки подошла к носилкам и осторожно поправила одеяло, укрывавшее Тору. Её пальцы на мгновение задержались на его щеке — лёгкое, почти невесомое касание. В её глазах снова мелькнуло то странное выражение — смесь боли, нежности и чего-то ещё, чему Харука не могла подобрать названия. Восхищение? Благоговение? Или... что-то большее? — Идём, Аки, — позвала женщина. Девушка вздрогнула, отдернула руку и торопливо накинула капюшон, скрывая лицо. Четверо незнакомцев двинулись к выходу — не через дверь, а к окну. Высокий мужчина одним движением распахнул створки, впуская в палату прохладный вечерний воздух и запах вишнёвых лепестков. Он первым шагнул на подоконник, затем легко спрыгнул вниз, во внутренний двор, даже не взглянув, что находится внизу. За ним последовали остальные, передавая носилки из рук в руки с удивительной ловкостью. Последней уходила Аки. Она на мгновение задержалась на подоконнике, обернулась к Харуке и сказала: — Спасибо, что заботилась о нём. Мы этого не забудем. А затем она исчезла, растворившись в сгущающихся сумерках, словно призрак. Харука стояла, оцепенев, ещё несколько секунд. Затем, словно очнувшись ото сна, она бросилась прочь из палаты — бежать по коридору, кричать, звать охрану, докладывать начальству. Но где-то глубоко внутри, в том уголке души, который она редко кому показывала, Харука понимала: эти люди не были врагами. И они действительно могли помочь тому юноше с израненным телом и странными часами на запястье. Она не знала, почему так думала. Просто чувствовала. А ещё она не могла забыть взгляд той девушки, Аки, когда та смотрела на Тору. Харука видела такой взгляд раньше — у Мацури, когда та сидела у его постели. Так смотрят на того, кого любят. Или на того, в кого готовы влюбиться. --- Тем временем за тысячи километров от Конохи, в самом сердце Страны Ветра, на обширном плато, окружённом выветренными скалами и бескрайними песчаными дюнами, раскинулся огромный военный лагерь. Сотни, нет, тысячи палаток всех цветов и размеров усеивали каменистую равнину, словно лоскутное одеяло. Здесь, впервые за всю историю существования скрытых деревень, собрались вместе шиноби из всех Пяти Великих Стран: Конохагакуре, Сунагакуре, Кумогакуре, Ивагакуре и Киригакуре. А также воины из малых стран и нейтральных организаций, вроде самураев Страны Железа. Лагерь гудел, как растревоженный улей. Тысячи голосов сливались в единый гул, прерываемый звоном оружия, ржанием лошадей, грохотом кузнечных молотов и резкими командами офицеров. В воздухе висела плотная смесь запахов: пота, металла, готовящейся пищи, конского навоза, сухой полыни, которую ветер приносил из пустыни, и того особого, острого запаха, который бывает только в местах скопления большого количества вооружённых людей, готовящихся к бою. Запах адреналина и страха. Солнце Страны Ветра палило нещадно, несмотря на то, что дело шло к вечеру. Его лучи, отражаясь от светлого камня и песка, создавали знойное марево, в котором фигуры людей казались размытыми, дрожащими. Ветра почти не было, что для Страны Ветра было редкостью, и от этого жара ощущалась ещё острее. Шиноби из Конохи, привыкшие к влажному климату лесов, страдали больше всех — они то и дело вытирали пот со лба и жались к бочкам с водой, которые развозили по лагерю специальные команды снабжения. В центре лагеря, на небольшом возвышении, был установлен главный шатёр — огромный, из плотной белой ткани, которая должна была хоть немного отражать солнечные лучи. Вокруг него развевались флаги всех пяти великих деревень и общий флаг Союзных сил — белое полотнище с символом «шиноби» в центре, объединяющим эмблемы всех стран. Именно здесь, в этом шатре, решались судьбы тысяч воинов. Гаара, Пятый Казекаге, стоял на деревянном помосте перед главным шатром, глядя на море лиц, раскинувшееся перед ним. Ему было всего шестнадцать — самый молодой Каге в истории. Его рыжие волосы, коротко подстриженные, слегка растрепались на ветру, который наконец-то начал подниматься. Вокруг глаз залегли тени — он почти не спал последние недели, координируя подготовку к войне. Бледная кожа, лишённая какого-либо загара, казалась почти прозрачной в свете заходящего солнца. Но его взгляд — взгляд бирюзовых глаз, обрамлённых тёмными кругами, — был твёрд и спокоен, как поверхность озера в безветренный день. На лбу виднелась татуировка — иероглиф «любовь», который он сам себе сделал когда-то, пытаясь принять себя. Рядом с ним стояли командиры дивизий. Даруи — высокий, смуглый шиноби из Кумо, с ленивым выражением лица и неизменной сигаретой в зубах. Его светлые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Он казался расслабленным, даже скучающим, но те, кто знал его, понимали: это маска. Даруи был одним из сильнейших мечников в мире и гениальным тактиком, учеником самого Третьего Райкаге. Его дивизия — Первая — специализировалась на ближнем бою и прорыве вражеских линий. Кицучи — коренастый, крепко сбитый шиноби из Ивы, с квадратной челюстью и маленькими, но цепкими глазами. Он был известен своей непоколебимой стойкостью и умением держать оборону в самых безнадёжных ситуациях. Его Вторая дивизия состояла в основном из бойцов поддержки и специалистов по ловушкам. Какаши Хатаке — легендарный Копирующий Ниндзя Конохи. Его лицо, как всегда, было наполовину скрыто маской, а левый глаз прикрыт повязкой, под которой скрывался Шаринган — наследие его погибшего друга Обито Учихи. Серебристые волосы торчали во все стороны, придавая ему слегка растрёпанный вид. В руках он держал неизменную оранжевую книжку Джирайи, но сегодня даже не делал вид, что читает. Его взгляд был серьёзен и сосредоточен. Третья дивизия под его командованием была самой разношёрстной — в неё вошли бойцы из разных деревень, и именно Какаши предстояло превратить этот разнородный отряд в единый боевой механизм. Мифуне — лидер самураев Страны Железа. Высокий, сухощавый мужчина с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и пронзительным взглядом человека, который всю жизнь провёл с мечом в руках. Его лицо, изрезанное морщинами, выражало абсолютное спокойствие и уверенность. Пятая дивизия под его началом состояла исключительно из самураев — воинов, не использующих чакру в привычном понимании, но владеющих уникальными техниками фехтования и способных пускать клинки энергии. И, наконец, сама Четвёртая дивизия, которой командовал Гаара лично. В её рядах стояли Мацури и Юката, прибывшие в лагерь всего несколько часов назад и едва успевшие переодеться в полевую форму и получить распределение. Их лица всё ещё несли следы усталости и переживаний последних дней, но в глазах уже загорался тот особый огонь, который появляется у воинов перед битвой. Заместителем Гаары в этой дивизии был назначен Шикамару Нара — гениальный стратег Конохи, чей интеллект признавали даже враги. Он стоял чуть позади Гаары, засунув руки в карманы и лениво жуя травинку, но его острый взгляд непрерывно сканировал толпу, оценивая настроения и выискивая потенциальные проблемы. Перед помостом, на обширной каменистой площадке, собрались тысячи шиноби. Они стояли плотными рядами, разделённые по дивизиям, каждая из которых имела свой отличительный знак на наплечных повязках. Здесь были юные генины, для которых эта война станет первым настоящим испытанием, и седые ветераны, прошедшие не одну Великую Войну Ниндзя. Мужчины и женщины, представители десятков кланов и сотен семей. Их лица выражали целую гамму эмоций: решимость, страх, гнев, надежду, тревогу. И далеко не все были рады видеть друг друга. Гаара поднял руку, призывая к тишине, но гул голосов не стихал. Наоборот, он начал нарастать, приобретая агрессивные нотки. — И это наш главнокомандующий? — раздался громкий, полный сомнения голос откуда-то из рядов Первой дивизии. — Сопляк, который ещё вчера в песочнице играл? По толпе пробежал неодобрительный ропот. Кто-то согласно закивал, кто-то зашикал на говорившего, но было ясно: сомнения в компетентности Гаары витали в воздухе. — Тихо! — рявкнул Даруи, делая шаг вперёд. Его ленивое выражение лица на мгновение сменилось жёстким, как сталь его клинка. — Гаара-доно — Пятый Казекаге. Он доказал свою силу и мудрость не раз. Если у кого-то есть претензии, пусть выскажет их в лицо, а не бормочет из толпы, как трус. На мгновение воцарилась тишина. Но затем заговорили другие. — Дело не только в нём! — выкрикнул шиноби из Ивы, пожилой мужчина с обветренным лицом и шрамом через всю щёку. Он вышел вперёд, и его тёмные глаза горели застарелой обидой. — Я сражался против Конохи на Перевале Йосуга! Я видел, как их шиноби вырезали моих товарищей! Как я могу стоять плечом к плечу с теми, кто убивал моих братьев?! Его слова упали в благодатную почву. Толпа заволновалась. Со всех сторон начали раздаваться выкрики: — А что насчёт Резни в Кровавом Тумане?! Киригакуре уничтожила наш отряд разведчиков десять лет назад! Мы не забыли! — Кумо годами воровала наши техники! Они наживались на нашей крови! — Суна предала Коноху во время вторжения Орочимару! Как мы можем им доверять?! Старые раны, которые, казалось, начали затягиваться, вскрылись в одно мгновение. Люди, стоявшие рядом друг с другом, начали отодвигаться, образовывая разрывы в строю. Руки непроизвольно тянулись к оружию. Атмосфера накалялась с каждой секундой. Ещё немного — и могла вспыхнуть драка, которая переросла бы в полноценное побоище. Враги, с которыми им предстояло сражаться, были забыты перед лицом старых, знакомых обид. Шикамару напрягся. Его мозг, привыкший просчитывать ситуации на десять ходов вперёд, лихорадочно искал выход. Он видел десятки вариантов развития событий, и почти все они вели к катастрофе. Если они не смогут объединиться сейчас, если начнут убивать друг друга ещё до встречи с армией Акацуки — всё пропало. Мадара Учиха мог бы просто сидеть и ждать, пока Союзные силы уничтожат сами себя. Но Гаара не двигался. Он стоял на помосте, глядя на бушующую толпу, и его лицо оставалось спокойным. Он ждал. Ждал, пока волна гнева и взаимных обвинений достигнет пика, чтобы затем обрушиться в пустоту. И когда крики стали особенно громкими, когда казалось, что ещё мгновение — и прольётся первая кровь, он заговорил. — Я знаю, что такое ненависть. Его голос, негромкий, но удивительно чёткий, разнёсся над площадью, усиленный ветром. В нём не было угрозы или попытки перекричать толпу. Он просто говорил, и в его словах звучала такая неподдельная, выстраданная боль, что люди невольно начали замолкать, прислушиваясь. — Я родился монстром. Джинчуурики Однохвостого. Демоном в человеческом обличье. Моя собственная мать прокляла меня перед смертью. Мой отец, Четвёртый Казекаге, пытался убить меня шесть раз, потому что боялся той силы, которую сам же во мне запер. У меня не было друзей. Не было семьи. Никто не смотрел на меня без страха или отвращения. Я ненавидел весь мир. Ненавидел Суну. Ненавидел своего отца. Ненавидел себя. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Тысячи глаз были прикованы к одинокой фигуре в белых одеждах Каге, стоящей на помосте. — Я жил только для того, чтобы убивать. Чтобы доказывать своё существование через боль других. Я думал, что это и есть смысл жизни — причинять страдания, потому что сам страдал. Это был замкнутый круг ненависти, из которого, казалось, нет выхода. Гаара сделал паузу. Его бирюзовые глаза медленно обвели толпу, задерживаясь на лицах тех, кто только что выкрикивал обвинения. Шиноби из Ивы, помнивший Перевал Йосуга. Воин из Кири, чьи товарищи погибли в Кровавом Тумане. Ветеран из Кумо, потерявший друзей в стычках с Конохой. Он смотрел на них, и в его взгляде не было осуждения — только понимание. — Но однажды я встретил человека, который изменил меня. Он был таким же, как я — джинчуурики. Изгой. Тот, кого все боялись и ненавидели. Но в отличие от меня, он не озлобился. Он нашёл в себе силы простить. Он нашёл людей, которые поверили в него, и ради них он стал сильнее. Он показал мне, что боль и одиночество можно превратить не в ненависть, а в стремление защищать. Его зовут Наруто Узумаки. По рядам пробежал шепот. Имя Наруто знали многие — герой Конохи, победитель Пейна, ещё один джинчуурики. Но мало кто знал, какое влияние он оказал на Гаару. — Сейчас Наруто сражается за всех нас в другом месте. И я хочу быть достойным того, чему он меня научил. Я хочу защищать. Не Суну. Не Коноху. Не какую-то отдельную деревню или страну. Я хочу защищать всех, кто стоит здесь. Всех, кто верит в мир. Всех, кто готов сражаться за будущее, в котором наши дети не будут знать того, что знали мы. Голос Гаары дрогнул — впервые за всю речь. Он сжал кулаки, и песок вокруг его ног начал медленно подниматься в воздух, повинуясь его эмоциям. — Я понимаю вашу ненависть. Я понимаю вашу боль. Я прожил с ними всю свою жизнь. Но сейчас, здесь, у нас есть враг, который угрожает не просто нашим деревням — всему миру. Акацуки. Мадара Учиха. Они хотят погрузить этот мир в вечный сон, лишить нас свободы, воли, будущего. Если мы позволим старым обидам разделить нас, они победят. Они уничтожат всё, что нам дорого. Наши семьи. Наших друзей. Наши дома. Он замолчал, и тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь. А затем Гаара сделал то, чего никто не ожидал. Он склонил голову. — Я прошу вас. Не как Казекаге. Не как главнокомандующий. Как человек, который тоже потерял близких. Как тот, кто знает цену ненависти. Я прошу вас: оставьте свои обиды в прошлом. Хотя бы на время. Сражайтесь не против друг друга, а против общего врага. Ради тех, кто ждёт нас дома. Ради тех, кто уже никогда не вернётся. Ради будущего. Он поднял голову, и в его глазах блестели слёзы — слёзы, которые он не пытался скрыть. — Пожалуйста. Помогите мне защитить этот мир. Повисла долгая, звенящая пауза. А затем пожилой шиноби из Ивы, тот самый, что кричал о Перевале Йосуга, медленно вышел вперёд. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, было мокрым от слёз. Он остановился перед Гаарой и низко, в пояс, поклонился. — Простите меня, Казекаге-сама, — произнёс он дрожащим голосом. — Я был слеп. Я позволил ненависти застить мне разум. Я буду сражаться. За вас. За всех нас. Он повернулся к шиноби Конохи, стоявшим неподалёку, и так же низко поклонился им. — Простите меня и вы. Я держал зло на вашу деревню много лет. Но сейчас... сейчас я вижу, что это было неправильно. Мы все — шиноби. Мы все потеряли близких. Давайте сражаться вместе. Это стало искрой. Один за другим, шиноби из разных деревень начали выходить из рядов, кланяться друг другу, просить прощения, пожимать руки. Атмосфера, ещё минуту назад готовая взорваться насилием, изменилась разительно. В воздухе повисло что-то новое — хрупкое, едва зародившееся, но ощутимое. Единство. Шиноби из Кири подошёл к воину из Кумо, с которым они обменивались угрозами всего несколько минут назад. — Я слышал, твой клан потерял много людей в той стычке, — тихо сказал он. — Я... я сожалею. Мои руки тоже в крови. Давай оставим это. Хотя бы сейчас. Воин из Кумо молча кивнул и протянул руку. Они обменялись крепким рукопожатием — не как друзья, но как товарищи по оружию, готовые прикрывать друг другу спину. Мацури, стоявшая в рядах Четвёртой дивизии, смотрела на это с комком в горле. Рядом с ней Юката вытирала глаза рукавом. Они обе выросли в Суне, где рассказы о предательстве Конохи во время вторжения Орочимару были частью повседневных разговоров. Но сейчас, глядя на Гаару, на этих людей, которые только что были готовы убить друг друга, а теперь кланялись и просили прощения, они чувствовали, как что-то меняется. Не только в армии — в самом мире. — Он... он невероятный, — прошептала Мацури, глядя на Гаару. — Я всегда знала, что он особенный. Но сейчас... сейчас я вижу, почему он стал Казекаге. Не из-за силы. Из-за вот этого. Юката кивнула. — Если мы выживем в этой войне, — тихо сказала она, — это будет во многом благодаря ему. Шикамару, стоявший за спиной Гаары, позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Его расчёты оправдались. Он знал, что Гаара справится — не силой, а словом. Именно это отличало великого лидера от просто сильного воина. И сейчас Гаара доказал, что достоин звания главнокомандующего. Когда волна примирений схлынула, и строй снова выровнялся, Гаара поднял руку, призывая к вниманию. На этот раз тишина наступила мгновенно. — Спасибо, — просто сказал он. — А теперь — к делу. Он кивнул Шикамару, и тот вышел вперёд, разворачивая большую карту, которую держал в руках. — Дивизии, слушайте боевую задачу! — голос Шикамару, обычно ленивый и тягучий, сейчас звенел сталью. — Первая дивизия Даруи — вы на острие атаки. Ваша задача — прорыв вражеских линий и уничтожение ключевых целей. Вторая дивизия Кицучи — прикрытие флангов и поддержка. Третья дивизия Какаши — вы наша мобильная группа, будете реагировать на изменения обстановки. Пятая дивизия Мифуне — резерв и тяжёлая пехота. Четвёртая дивизия Гаары-сама — вы центральное ядро. Мы принимаем на себя главный удар и держим строй. Он сделал паузу, обводя взглядом лица командиров и бойцов. — Наша разведка докладывает: армия Белых Зецу насчитывает около ста тысяч единиц. Это больше, чем всё наше войско. Но у нас есть преимущество — мы умнее, мы лучше обучены, и мы сражаемся за то, во что верим. А они — лишь бездумные марионетки. Помните об этом. Гаара снова взял слово. — Мы не знаем, что ждёт нас на поле боя. Возможно, многие из нас не вернутся домой. Но каждый павший будет жить в памяти тех, кто выживет. Каждый удар, который мы нанесём врагу, приблизит нас к победе. И когда эта война закончится — а она закончится нашей победой, — мы вернёмся домой и расскажем нашим детям, что мы сражались не за деревни, не за страны. Мы сражались друг за друга. За мир. Он поднял кулак, и песок вокруг него взметнулся вверх, образуя в воздухе символ Союзных сил — объединённый знак всех пяти великих деревень. — За Союзные силы шиноби! — выкрикнул он. И тысячи голосов подхватили этот клич. Он прокатился над плато, отразился от скал, унёсся в пустыню, разгоняя тишину. В этом крике не было ненависти. Была решимость. Была надежда. Было единство. --- В то же самое время, когда на плато в Стране Ветра тысячи шиноби объединялись перед лицом общей угрозы, в глубоком подземелье, скрытом под одной из заброшенных крепостей на границе Страны Огня и Страны Воды, происходило совсем иное собрание. Огромный зал, вырубленный прямо в скальной породе, освещался десятками факелов, укреплённых на стенах. Их неровный, колеблющийся свет отбрасывал причудливые тени на каменные своды, создавая атмосферу древнего святилища. И это действительно было святилище — но не богам, которым поклонялись обычные люди. Стены зала были украшены гобеленами, изображавшими сцены из истории, которую не найти ни в одном официальном свитке. Вот человек в белом капюшоне стоит на вершине башни, раскинув руки, а вокруг него парит орёл. Вот другой человек, с клинком, похожим на скрытый клинок Тору, прыгает с крыши на крышу в каком-то древнем городе, преследуя стражников. Вот третий — на палубе корабля, в разгар шторма, сжимает в руке странный артефакт, излучающий золотистое сияние. А вот четвёртый — в снегах далёкой северной страны, с луком в руках, целится в огромного белого медведя. В центре зала, на возвышении, к которому вели пять каменных ступеней, стоял массивный каменный алтарь. На нём, на подушке из тёмно-красного бархата, покоилась древняя книга в кожаном переплёте, испещрённом непонятными символами. Рядом с книгой лежал странный предмет — наруч, очень похожий на тот, что Тору носил на левом запястье, но гораздо более древний, с потускневшей от времени гравировкой и следами многочисленных ремонтов. Вокруг алтаря полукругом стояли люди — около тридцати человек, мужчины и женщины, молодые и старые. Все они были одеты в те же белые одежды с капюшонами, что и четверо незнакомцев, похитивших Тору из госпиталя. Но здесь, в этом зале, капюшоны были откинуты, открывая лица. Лица, на которых читалась решимость, мудрость и какая-то особая, глубокая печаль — печаль тех, кто знает больше, чем хотел бы. Перед алтарём стоял человек, чей возраст было трудно определить. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось одновременно и древним, и удивительно живым. Глаза — светло-карие, почти янтарные — смотрели на собравшихся с мягкой, но непоколебимой уверенностью. Длинные седые волосы были заплетены в множество тонких косичек, в которые были вплетены бусины из кости и дерева — каждая бусина символизировала какое-то важное событие или знание. Он был Старейшиной Братства — не самым старым по возрасту, но самым уважаемым и мудрым. Его звали Джиро, и он был потомком одного из первых ассасинов, ступивших на земли, которые сейчас назывались Страной Огня. Рядом с ним стояли четверо, только что вернувшиеся из Конохи. Высокий мужчина с седой щетиной и разноцветными глазами — его имя было Рен, и он был одним из лучших следопытов и бойцов Братства. Женщина с резкими чертами лица и шрамом на шее — Каэдэ, мастер скрытности и ядов. Второй мужчина, моложе, с быстрыми, нервными движениями — Такуми, эксперт по технологиям и взрывчатке. И девушка с серебристыми волосами — Аки, самая молодая из присутствующих, но уже успевшая проявить себя как талантливый медик и исследователь древних знаний. У ног Джиро, прямо на каменном полу, на тех же носилках из гибкого материала, лежал Тору. Его глаза были закрыты, дыхание — слабым, но ровным. Аки, стоявшая ближе всех к носилкам, то и дело бросала на него быстрые, обеспокоенные взгляды. Джиро поднял руку, и негромкий гул голосов, наполнявший зал, мгновенно стих. — Братья и сёстры, — начал он, и его голос, глубокий и спокойный, разнёсся под каменными сводами. — Сегодня мы стали свидетелями важного события. Повелитель, тот, кого мы ждали много поколений, вернулся к нам. Не по своей воле — судьба привела его сюда через боль и страдания. Но он здесь. И наша задача — помочь ему. Он сделал паузу, обводя взглядом лица собравшихся. — Многие из вас, особенно молодые, могут спросить: почему мы называем его Повелителем? Кто он такой? Почему мы, Братство, скрывавшееся в тени веками, должны подчиняться этому юноше, который даже не знает о нашем существовании? По залу пробежал лёгкий шепот. Действительно, многие из присутствующих, особенно те, кто присоединился к Братству недавно, не до конца понимали значение этого момента. Джиро кивнул, словно ожидал этого вопроса. — Я расскажу вам историю. Историю, которую передавали из уст в уста наши предки. Историю, которая началась задолго до того, как первые шиноби научились использовать чакру. Историю о тех, кто смотрит в бездну. Он подошёл к алтарю и осторожно, почти благоговейно, коснулся древней книги. — Тысячи лет назад, в мире, далёком отсюда, существовал Орден Ассасинов. Они не были шиноби в нашем понимании. Они не использовали чакру. Их сила была в знаниях, в скрытности, в верности своим принципам. Они верили, что ничто не истинно и всё дозволено. Что свобода — высшая ценность, и ради неё стоит сражаться, даже если весь мир против тебя. Они боролись против тех, кто хотел поработить человечество — против Тамплиеров, которые верили, что люди не способны управлять собой и нуждаются в твёрдой руке. Джиро перевернул несколько страниц. На них были изображены фигуры в капюшонах, застывшие в динамичных позах — прыжки, удары, скрытные убийства. — Величайшими из них были те, чьи имена мы помним и чтим. Альтаир ибн Ла-Ахад — мудрец и воин, переосмысливший само понятие Кредо. Эцио Аудиторе да Фиренце — наставник, возродивший Орден из пепла. Эдвард Кенуэй — пират и мечтатель, нашедший свой путь через бури и штормы. Коннор Кенуэй — его внук, сражавшийся за свободу в Новом Свете. И многие, многие другие. Их дух, их знания передавались из поколения в поколение, от учителя к ученику. Он закрыл книгу и посмотрел на собравшихся. — Много веков назад, во времена великих потрясений, когда мир, который мы знаем, ещё только формировался, небольшая группа ассасинов каким-то образом пересекла границу между мирами. Как — мы не знаем. Возможно, это был результат эксперимента с древними артефактами. Возможно — воля самой судьбы. Но они оказались здесь. В мире, где чакра стала основой всего. В мире, где шиноби сражались друг с другом, не понимая, что есть угрозы куда более страшные. Джиро сделал шаг вперёд, и его голос зазвучал громче. — Эти ассасины не стали пытаться вернуться. Они увидели, что этот мир так же нуждается в их Кредо, как и их родной. Что и здесь есть те, кто хочет поработить человечество, лишить его свободы воли. Они основали Братство здесь, в тени, скрываясь от глаз правителей и шиноби. Они передавали свои знания избранным — тем, кто был способен понять и принять Кредо. Они ждали. Ждали того, кто сможет объединить нас, повести за собой, стать мостом между мирами. Он указал на Тору. — И он пришёл. Тору. Мы следили за ним с самого детства. Мы видели, как он выживал в лесах после резни, устроенной Акацуки. Мы видели, как он, девятилетний мальчик, учился убивать, чтобы защитить себя. Как он открыл в себе силу, о которой сам не подозревал. Как к нему во снах приходили те самые великие ассасины прошлого — Альтаир, Эцио, Коннор, Эдвард, Иван Боброк и его внук Семён. Они стали его наставниками, хотя он, возможно, считал это просто снами. По залу снова пробежал шепот — на этот раз удивлённый и благоговейный. — Да, — подтвердил Джиро. — Сны Тору — не просто сны. Это связь с наследием. С коллективной памятью всех ассасинов, когда-либо живших. Он — Избранный. Тот, в ком течёт кровь древних. Тот, кто способен видеть то, что скрыто от других. Тот, кто смотрит в бездну — и не отводит взгляда. Он подошёл к носилкам и опустился на колени рядом с Тору. Его морщинистая рука легла на лоб юноши. — Но сейчас он сломлен. Не только телом — духом. Он потерял веру в себя. Он увидел свою сестру, воскрешённую и обращённую против него. Он встретил свою тёмную копию, которая насмехалась над ним. Он был избит, унижен, искалечен. Если мы не поможем ему сейчас, он может никогда не оправиться. И тогда всё, чего мы ждали веками, будет потеряно. Джиро поднялся и обвёл взглядом собравшихся. — Братья и сёстры. Наша задача ясна. Мы должны исцелить его. Не только тело — дух. Мы должны напомнить ему, кто он такой. Мы должны подготовить его к тому, что грядёт. Война, которая начинается сейчас, — лишь прелюдия. Настоящая битва — битва за свободу этого мира — ещё впереди. И Тору должен быть готов к ней. Он повернулся к Аки. — Аки, дитя. Ты — лучший медик среди нас. Ты изучала древние техники исцеления, которые мы хранили веками. Ты знаешь, как лечить не только тело, но и дух. Я поручаю тебе заботу о нём. Аки вздрогнула, и на её бледных щеках проступил лёгкий румянец. Она опустила глаза и низко поклонилась. — Я... я сделаю всё, что в моих силах, Джиро-сама, — её голос дрожал, но в нём слышалась решимость. — Я не подведу. — Я знаю, — мягко сказал Джиро. — Ты особенная, Аки. Твоя связь с древними знаниями сильнее, чем у многих из нас. Ты сможешь достучаться до него там, где другие потерпят неудачу. Он снова обратился ко всем. — Мы начнём ритуал исцеления сегодня ночью, когда луна достигнет зенита. А пока — готовьтесь. Проверьте ингредиенты. Очистите разум. Нам понадобится вся наша концентрация. Собрание закончилось. Люди начали расходиться, обсуждая услышанное. Аки осталась стоять у носилок, глядя на бледное лицо Тору. Её сердце билось где-то в горле. Она столько слышала о нём — легенды, передаваемые в Братстве, рассказы о мальчике, который выжил там, где погибли взрослые, который в одиночку уничтожил десятки шиноби Акацуки, который видел во сне великих ассасинов прошлого. Она представляла его могучим воином, суровым и непреклонным. А теперь она видела перед собой просто израненного юношу, почти мальчика, с тонкими чертами лица, которые даже синяки и ссадины не могли сделать грубыми. Он был... красивым. По-настоящему красивым — той редкой, мужественной красотой, которая не бросается в глаза сразу, но запоминается навсегда. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка. И ресницы — удивительно длинные и густые для мужчины, сейчас они отбрасывали тени на бледные щёки. Аки поймала себя на том, что не может отвести от него взгляд. В её груди разливалось странное, незнакомое тепло. Она никогда не испытывала ничего подобного. В Братстве её учили контролировать эмоции, не позволять чувствам затуманивать разум. Но сейчас, глядя на этого беспомощного, искалеченного юношу, который, по легендам, должен был стать их спасителем, она чувствовала, как все её защиты рушатся. — Я помогу тебе, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Чего бы мне это ни стоило. Ты поправишься. Ты станешь тем, кем должен стать. А я... я буду рядом. Столько, сколько понадобится. Она осторожно поправила одеяло, укрывавшее его, и её пальцы снова, как в госпитале, на мгновение задержались на его щеке. Кожа была прохладной, но живой. Под ней бился пульс — слабый, но упрямый. — Ты сильный, — продолжила она. — Джиро-сама говорит, что ты сломлен. Но я вижу — ты не сломлен. Ты просто устал. Очень устал. Отдохни. Наберись сил. А когда проснёшься, мы покажем тебе, кто ты на самом деле. Она выпрямилась и, бросив последний взгляд на Тору, пошла готовиться к ритуалу. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными — годы тренировок не прошли даром. Но внутри неё бушевала буря. Она понимала, что происходит. Понимала, что это чувство, зарождающееся в её сердце, опасно. Оно могло помешать её долгу, её предназначению. Но она ничего не могла с собой поделать. Впервые в жизни Аки, ассасин Братства, потомок древнего рода хранителей знаний, позволила себе просто быть девушкой. Девушкой, которая увидела красивого юношу и почувствовала, как замирает сердце. Она не знала, к чему это приведёт. Но одно знала точно: она сделает всё, чтобы он выжил. Даже если для этого придётся отдать часть своей собственной жизни. --- Ночь опустилась на убежище Братства. Где-то далеко наверху, над скалами и лесами, сияли звёзды, но здесь, в подземном зале, единственным источником света были факелы, которые теперь горели приглушённо, словно сами стены впитывали их сияние. В центре зала, на том же возвышении, где стоял алтарь, теперь был расстелен широкий круг из белой ткани, по краям которого были вышиты древние символы — те же, что украшали страницы книги. Вокруг круга, на равном расстоянии друг от друга, стояли пять чаш: одна с водой, одна с землёй, одна с тлеющими углями, одна с зажжённой свечой и одна пустая, символизирующая пустоту — пятый элемент, дух. Тору лежал в центре круга, всё так же без сознания. Его тело было обнажено до пояса, и в неровном свете факелов были отчётливо видны все раны, синяки и шрамы, покрывавшие его торс. Старые шрамы — следы девяти лет жизни в лесах, драк с дикими зверями и схваток с шиноби Акацуки. И новые — багровые, воспалённые, оставленные когтями Белых Зецу и цепью. Его левая рука, всё ещё туго забинтованная, лежала вдоль тела. На правой, свободной от бинтов, виднелись мозоли от постоянного использования оружия и тонкие белые линии — следы порезов, которые он наносил себе сам, тренируясь с клинком. Вокруг круга стояли двенадцать членов Братства — те, кто обладал наибольшими познаниями в древних ритуалах. Джиро возглавлял церемонию, стоя у изголовья Тору. Аки находилась справа от него, держа в руках небольшую чашу с густой, тёмной жидкостью, пахнущей травами и чем-то металлическим. Остальные образовали замкнутое кольцо, взявшись за руки. Джиро поднял руки к сводам пещеры и начал говорить — нараспев, на древнем языке, который лишь немногие в Братстве понимали полностью. Это был язык Первых — тех ассасинов, что пришли из другого мира. Слова звучали гортанно, резко, но в то же время в них слышалась странная, завораживающая мелодия. — Ashraq al'ama, ashraq al'ama... Пробудись, глубина. Пробудись, бездна... Остальные подхватили речитатив. Их голоса слились в единый, вибрирующий гул, который, казалось, заставлял дрожать сам воздух. Факелы на стенах замерцали, их пламя вытянулось вверх, к сводам, словно стремясь вырваться из каменного плена. Аки опустилась на колени рядом с Тору. Её руки слегка дрожали, но движения были точными и уверенными. Она обмакнула пальцы в чашу с тёмной жидкостью — это был особый состав, приготовленный по древнему рецепту: экстракты редких трав, росших только в определённых местах и собранных в определённые фазы луны, капля крови самого Тору (взятой ещё в госпитале, пока никто не видел), и несколько капель жидкости из древнего сосуда, который хранился в Братстве со времён его основания. Она начала наносить символы на его тело. Первый — на лоб, прямо над переносицей. Символ, похожий на стилизованный глаз, — знак видения, способности смотреть в суть вещей. Второй — на грудь, над сердцем. Перекрещенные линии, напоминающие клинки, — знак силы духа и готовности сражаться. Третий — на живот, чуть ниже пупка. Спираль, уходящая в бесконечность, — знак жизненной энергии, ци, которая должна была пробудиться и начать исцелять тело изнутри. Четвёртый символ она нанесла на здоровую правую руку — на запястье, рядом с тем местом, где обычно крепились его электронные часы. Этот символ был сложнее других — несколько концентрических кругов, пересечённых прямыми линиями. Знак связи с наследием, с памятью предков. И, наконец, пятый символ — на повязку, закрывавшую раненую левую руку. Аки колебалась мгновение, но затем решительно нанесла его прямо поверх бинтов. Этот символ изображал две руки, соединённые в пожатии — знак исцеления, восстановления утраченного. Пока она работала, пение становилось всё громче, всё напряжённее. Воздух в зале сгустился, стал плотным, почти осязаемым. По коже Аки побежали мурашки — она чувствовала, как энергия, вызванная ритуалом, концентрируется вокруг них, как она пульсирует, ищет выход. Джиро поднял руки выше, и его голос перекрыл хор остальных: — An'akh al'shakh! Врата открыты! В тот же миг пламя всех факелов в зале одновременно взметнулось вверх, к самому потолку, а затем так же одновременно опало, уменьшившись до крошечных язычков. Свет померк, и в наступившей полутьме Аки увидела, как символы, нанесённые ею на тело Тору, начали светиться — мягким, золотистым светом, который, казалось, исходил изнутри. А потом Тору вздрогнул. Его тело выгнулось дугой, мышцы напряглись. С губ сорвался хриплый стон — первый звук, который он издал за всё время, прошедшее с того момента, как его сломали в пещере Кабуто. Глаза под закрытыми веками задвигались, словно он видел какой-то сон — или кошмар. Аки почувствовала, как её собственная чакра — особая, не похожая на чакру шиноби, но всё же чакра — начала перетекать в него через символы. Это было странное, тянущее ощущение, словно кто-то пил её силу, её жизнь. Но она не сопротивлялась. Наоборот, она сознательно открылась, позволяя энергии течь свободно. — Бери, — прошептала она, хотя знала, что он не слышит. — Бери столько, сколько нужно. Я выдержу. Время потеряло смысл. Ритуал продолжался, и Аки уже не различала отдельных моментов — только бесконечный поток энергии, текущий через неё, и золотистое сияние, окутывающее тело Тору. Ей казалось, что она видит, как его раны начинают затягиваться — медленно, почти незаметно, но всё же. Воспаление на коже бледнело. Дыхание становилось глубже и ровнее. А главное — где-то там, внутри, в самой глубине его существа, начинал разгораться огонёк. Тот самый, который почти погас в пещере Кабуто. А потом — Аки не знала, сколько прошло времени, часы или минуты, — Тору открыл глаза. Это произошло внезапно. Только что его веки были сомкнуты, и вдруг они распахнулись, являя миру глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с глубиной, в которой можно было утонуть. В них не было ни боли, ни страха. Только безмерная, всепоглощающая усталость и... узнавание. Он смотрел прямо на Аки. Смотрел так, словно знал её. Словно видел раньше — во снах, в видениях, в той странной реальности, где к нему приходили наставники из прошлого. — Кто... — его голос был едва слышен, хриплый, сорванный. — Кто ты? Аки почувствовала, как сердце пропустило удар. Она хотела ответить — но слова застряли в горле. Она просто смотрела в его глаза и не могла отвести взгляд. В них была такая глубина, такая боль и одновременно такая сила, что у неё перехватило дыхание. — Меня зовут Аки, — наконец выдавила она. — Ты в безопасности. Ты среди друзей. Тору моргнул — медленно, словно даже это движение стоило ему огромных усилий. Его взгляд скользнул по её лицу, по серебристым волосам, по белым одеждам, по светящимся символам на собственном теле. А затем он снова закрыл глаза — на этот раз не теряя сознания, а просто погружаясь в глубокий, целительный сон. — Спасибо, — прошептал он, прежде чем провалиться в темноту. И это единственное слово, произнесённое едва слышно, заставило сердце Аки замереть, а затем забиться с удвоенной силой. Ритуал подходил к концу. Пение стихало, факелы разгорались вновь, возвращая залу привычное освещение. Члены Братства, измученные, но удовлетворённые, опускали руки, разрывая круг. Джиро подошёл к Аки и положил руку ей на плечо. — Ты хорошо справилась, дитя, — сказал он. — Очень хорошо. Он будет жить. И не просто жить — он станет сильнее, чем прежде. Благодаря тебе. Аки кивнула, не в силах говорить. Она всё ещё смотрела на спящего Тору, на его умиротворённое лицо, на котором боль и напряжение наконец-то сменились покоем. И где-то глубоко внутри, в том уголке души, который она так тщательно оберегала от посторонних, она знала: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что определит всю её дальнейшую жизнь. Она влюбилась. Глупо, безрассудно, вопреки всем правилам и наставлениям. В человека, которого видела впервые в жизни. В того, кто даже не знал о её существовании до сегодняшнего дня. В того, кто был предназначен для великих дел и в чьей судьбе ей, возможно, была отведена лишь роль временной целительницы. Но она ничего не могла с собой поделать. И, честно говоря, не хотела. --- Где-то далеко, в штабе Союзных сил шиноби, Иноичи Яманака внезапно оторвал взгляд от своей сенсорной карты. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, выразило крайнюю степень удивления. — Что-то случилось? — спросил Шикаку Нара, не поднимая головы от тактических схем. — Не знаю, — медленно произнёс Иноичи. — Я почувствовал странный всплеск чакры. Очень далеко, на границе Страны Огня и Страны Воды. Мощный, но... не похожий ни на что, что я ощущал раньше. И он исчез так же внезапно, как появился. — Акацуки? — напрягся Эй, верховный лидер Союзных сил. — Не думаю. Слишком... чистый. Слишком упорядоченный. Это не похоже на хаотичную чакру Зецу или мрачную энергию Эдо Тенсей. Это что-то другое. — У нас нет времени разбираться с загадками, — отрезал Эй. — Сосредоточься на передвижениях вражеской армии. Война начинается. Иноичи кивнул, но в его глазах осталась тень сомнения. Он чувствовал, что только что произошло что-то важное. Что-то, что могло изменить ход грядущих событий. Но что именно — он не знал. А в подземном зале Братства, в свете факелов, молодая девушка с серебристыми волосами сидела у постели спящего юноши и смотрела на него с нежностью, которую даже не пыталась скрыть. И где-то там, за гранью реальности, в мире снов, к Тору снова пришли его наставники. Альтаир ибн Ла-Ахад, Эцио Аудиторе, Коннор Кенуэй, Эдвард Кенуэй, Иван Боброк и его внук Семён — все они стояли вокруг него, и на их лицах были улыбки. — Ты на верном пути, брат, — сказал Эцио, хлопнув его по плечу. — Отдохни. Наберись сил. А когда проснёшься — мы начнём твоё настоящее обучение. — Ничто не истинно, — произнёс Альтаир. — Всё дозволено, — закончил Коннор. И Тору, даже во сне, почувствовал, как в груди разгорается то, что почти погасло. Огонь. Надежда. Жажда жизни. Он ещё вернётся. И тогда те, кто сломал его, узнают, что значит смотреть в бездну. Потому что бездна смотрит в ответ.