подвал

С каждым днём становилось всё темнее – светлая пора отступала плавно, нежно так, давая простым смертным привыкнуть к неизбежной смене сезонов – но Игорь ощущал остро. Вот вроде пока не особо холодно, вокруг красота, листья ещё и не думают опадать, а всё равно как будто неумолимо надвигается что-то жуткое и чёрное. Чёртов октябрь. Он многое отдал бы за то, чтобы его всё это парило не больше, чем, например, Водолаза. Кешку, к гадалке не ходи, парило много другого из разряда «врагу не пожелаешь», но хоть не такие элементарные перемены в природе. Страшные образы из его башки Игорь бы, наверное, смог перетянуть к себе, и ему от них было бы хоть бы что. Ну, маячили бы рядом и маячили. Это же чужие страхи, не его. Жаль, Водолаз вряд ли смог бы взамен забрать себе игоревы экзистенциальные ужасы. Да и… Вдруг добьют. У Кешки душевная организация сильно толще с шестого класса не стала. Он спускается в родной подвал, стараясь не оглядываться – так непонятным образом легче. В голове мелькает усмешка – ни дать ни взять, миф об Орфее и Эвридике. Но без Эвридики. И без Орфея. Зато почти что с царством Аида (сойдёт за него подвал?) и с тем, что назад глядеть нельзя. Даже песня была… Игорь захлопывает дверь подвала – на входе, сколько он себя помнил, висела картина с белой лошадью, вроде тех, что в больших календарях, которые вешают потом в сортире, рисуют. И сейчас никуда не делась. – Лоша-адка-а! – он кивает картине, пародируя Ёжика из козловских сказок, и хохочет так, что эхо разносится по всему подвалу. От этого самому становится не по себе. Но пока жить вроде можно. Только бы сегодня ночью было спокойно… Водись в подвалах любые бабайки, черти и прочие брандашмыги, Игорь бы только обрадовался – чего бояться тех, кем пугают детишек, если тобой самим пугают местных детишек. К тому же, он был бы только рад знать, что делит пространство хоть с кем-нибудь, кроме самого себя. Был, конечно, Жмурзик, но это другое. К тому же, неизвестно, появится ли он вообще сегодня. Коты, они гуляют сами по себе, такова уж природа. Ничего. Он сильный, он справится. Всегда же справлялся до этого. Не первая и не последняя ночь. А ведь когда-то внутреннего запаса света хватало, чтобы плевать на такие жуткие периоды с высокой колокольни. Приехали… Теперь и скипидар не спасал до конца. Лет в пятнадцать он в такие моменты или уходил гулять, или нырял в какую-нибудь книгу – сейчас ни то, ни то не вариант. Какие уж тебе книги в подвале. А в лес сейчас не тянуло. И вообще никуда не тянуло. «Выше нос, Натальич. Утром будет легче. Ну, или на стройке завертишься и забудется.» Он проходит глубже в подвальные коридоры. Отхлёбывает ещё скипидара и старается не думать, чёрт возьми, просто н е д у м а т ь. Совсем. Или, в крайнем случае, переключить мысли на что-то нарочито юморное. Хоть самое идиотское, вроде анекдота про индюка. Анекдотов в голову не лезет – ни про индюка, ни про гагарку, ни про межгалактических птиц-говорунов. Зато всплывает не пойми откуда образ замёрзшего насмерть мальчика из детской книжки с иллюстрациями, и впивается в разум так, что хочется взвыть и выйти из собственного тела. Испариться к херам собачьим. Игорь бы как минимум взвыл, но знает – от этих звуков самому станет только паршивее. Это место и без того насквозь пропитано его упадническими настроениями и неопределёнными страхами. Когда-то получалось смеяться над собой и над собственным дурацким устройством. С годами Игорь и этому разучился. «Маленький мальчик залез в холодильник, маленькой ручкой нажал на рубильник, быстро замёрзли сопли в носу, так и не съел он свою колбасу.» Ага, понятно. Сегодня, значит, все образы, так или иначе, будут завязаны на морозе. Уже второй пошёл – видимо, подсознание так о близости Зимы шепчет. Главное, нет бы что серьёзное в башку полезло… А тут садистские стишки. До сих пор от них дёргает. В тридцать три годика. Это его-то – непробиваемого разнорабочего, который с шестого класса знает, что бессмертен в самом буквальном смысле. Человека, который практически ничего возможного в пределах этого мира не боится. Дёргает с грёбаного детского фольклора, рассчитанного на то, чтобы над ним смеяться. Серёга когда-то предположил, что с Игорем так происходит, потому что тот слишком честный, чтобы смеяться над такой чернухой. Интересно тогда, почему на него любые подобные сцены в прозе или хоть в реальной жизни, главное, не в формате садистских стишков, и близко так не действуют. Вот уж загадка дыры, достойная Грача. Сейчас-то Серёга, небось, уже и не помнит в своей Москве, кто Игорь такой. И наверняка изменился до неузнаваемости. Переписываться они перестали ещё лет семь, если не больше, назад – как-то само так вышло. Витька-Жила, братец его, вроде как ещё давно уехал в тот же город и сел там, а больше Игорь про него ничего не слышал. Да и не хотелось унижаться до того, чтобы спрашивать Витьку насчёт Серёги. Уж тем более, с мамашей их связываться. Если Серёге захочется, пусть он сам его ищет. Чччччёрт. Игорь забивается в угол и обрушивается на подобие спального места в виде картонки, не снимая каску. Практически сворачивается клубком и закрывает глаза. Лишь бы быстро вырубило. Скррриииип. Игоря в который раз передёргивает. Да что ж такое… Можно было привыкнуть к обычным подвальным звукам. В конце концов, Жмурзик, бывает, и похлеще шум устраивает. Он закрывается локтем, как будто это могло дать некоторую защиту. Уснуть. Не думать. Завтра будет легче. По крайней мере, до следующей ночи. Только бы обошлось без кошмаров. И не вспоминать всяких отмороженных стихотворенческих пацанов больше. Не думать-не думать-не думать. Может, появится Жмурзик. Его можно будет обнять, а он замурчит и согреет получше всякого одеяла. Главное, не думать. Не вспоминать. Пусть вся жуть приходит вчера.