о юре хое и его чудодейственном влиянии на людей

– Т-ты сказку про тараканчиков слышал? Они сидят на кухне у Серёги в полумраке – лампа тут тусклая, едва освещает. За окном сумерки, и небо такого бирюзово-синего оттенка, какой бывает в те редкие октябрьские дни, когда на небе ни облачка, и пахнет весной, даром что осень. Игорь минут пятнадцать оттирал в ванной руки от мазута и прочей грязи, и после этого наконец несколько разжался – хотя бы перестал шарахаться от любых поверхностей, которых мог коснуться. Серёга бы и не подумал, что Катамаранова вопрос собственной чистоты так парит. Хотя может, это распространялось только на чужую территорию. Скорей всего. – Про тараканов уже сказки пишут? Норма-ально… – П-панятн, значт, не слышал, – констатирует Игорь, отправляя в рот очередной бутерброд с колбасой, – Я р-раньш тоже не слышал. Но падазррревал, что у тараканов есть какой-то пдвох. Хошь, расскажу? Серёга кивает. Чем бы там ни была неведомая сказка про тараканчиков, а уже само название слишком интриговало. – Н-ну тыквот… – Тыквот? – переспрашивает, смеясь, Серёга, и Игорь тут же подхватывает его настроение: – Тыквот! П-панемаеш. Есть такой. От тыквы пр-роизшёл. – Дитё тыквы и кота? – Вр-роде того. Такая тыква с ушами и вррреднм характером. Тыквот, значт, сказка про тараканчиков… – Ага, тыквот там, значит, тоже фигурировал, – продолжает смеяться Серёга. – Ньзнаю. Он мне не говорил, м-можт, тоже мимо проходил. С мимокаррркадилом вместе. Пзволь ему иметь свои тайны! Т-тык я рссказываю или нет? – Трави. Игорь устраивается на стуле поудобнее и наливает себе в чашку ядрёной заварки. – Вот т-ты знал, чт раньше тараканы ващ… ще не так выглядели, как щас? Они раньш были белые-пушистые, чуть побольше кошки… И сссссссё панемали, а говорить не умели. И их ещ все у себя дома держали, вррроде как вот щас кошек, собак… Или тм морских свиней. – Да ну? – Гну, – парирует Игорь беззлобно. – Антилопа? – М-можт, и она… Не похер ли? Ладн, продолжаем разговор. Значт, было в те времена самое настоящее крлевство… У короля дочка, прррынцесса, все дела… И она т-тож у себя такого таракана держала. Ты не забывай, что они тгда ещё белые-пушистые, и всё-всё п-панемают, а говорить не умеют. Ну, и приспичило папаше-королю дочь замуж выдать. Привели прррынца из окрестного королевства, всего в прыщах… И устроили пир на весь мир, а одну вррредную клдунью не позвали… Ну, зн-наешь, как оно бывает, – Игорь переводит задумчивый взгляд в окно и медленно проводит пальцами по ручке кружки. – Представляю, наверное, – соглашается Серёга, – И чего она устроила? – Н-ну, она и скзала, мол, кто первй прррынцессу поцелует, распдётся на кучу мерзких существ. Д-думала, панятноедело, на пр-рынца. Но просто так было бы скучно. А т-тараканчики, они ж, как п-помнишь, всё-всё п-пнимали, но говорить не умели… Ну, прынцессин тараканчик об етом и услышал. И стр-рашн разволновался! Ну, значт, свадьба, веселье, сссё такое прочее… Народ, как водится, начинает орать: «Горько, горько»… А тараканчик вокруг щщщасливых млдожёнов всё вьётся, вьётся… Пр-рынцесса ему машет, мол, отстань, у меня тут свадьба… А он ни в какую! Всё ж п-панемает… А скзать не может! Ну, ети тянутся друг к другу… Три… Два… Один… Игорь говорит быстро, глаза у него горят вдохновенным огнём. При всей одновременно пугающей и чёрно-безнадёжной наружности сейчас он кажется поразительно живым. Отсчитав три секунды, он глядит на Серёгу выжидающе – мол, и что бы ты думал, было дальше? – Ну? – Гну. Пр-родолжаем разговор! Значит, тянутся друг к другу, а тут тараканчик ка-ак наскочил на прынцессу и в лицо её – лизь! И… Р-рспался на кучу мерзких существ. Они, с-собсна, и выглядели как те, кого мы щ-щас называем тараканами. Спросишь, куда остальные делись? А они п-просто вымерли. И т-терь тока один способ р-расклдвать жертву… Если её т-тож кто-нить поцелует. – Это ж надо было бы перецеловать кучу тараканов! Охоться ещё за ними… – смеётся опять Серёга. – Т-ты чертовски догадлив, – кивает Игорь, – Для етого н-нужно терпение… И железная тар-р-раканоустойчвость. Но в-взможно, если ты взьмёшься, у тебя будет милейший маленький друг, кторый всё понимает, а гвор-рить не умеет. Ну, или тье так покажется, п-птому что ты повредишься рассудком. Финита ля комедия. – Ничего себе… – Серёга давит пальцем таракана, заползшего на скатерть, и тут же ловит на себе укоризненный взгляд Катамаранова, – Ты это всё сам придумал или кто подсказал? – Не я. Веня Дркин, – отзывается Игорь, – Но я в его легенду… Верю. Т-так что, ты ето… Был бы терпимее к тараканам. – Дыркин, значит? Интересная фамилия… – Ага. Он ещ-щ песни пишет. Не слышал? Серёга честно мотает головой – чего не слышал, того не слышал. Но теперь становится ясно, что с Игорем, кажется, можно говорить о музыке. Это хорошо – в плане легенд и прочего литературного Никодимов гораздо меньшим мог поделиться. Хотя, может, и игорев багаж ограничивается одной этой сказкой про тараканчиков, кто ж его знает… – Вот уж в первый раз слышу. Хотя, может, понравится, если покажешь. У меня музыкальный вкус… От клезмеров до Сектора Газа. Сборная солянка. У Игоря резко расширяются глазищи. Он отрывается от чашки с заваркой и протягивает Серёге руку – брат, мол, по предпочтениям. – М-моё уважение! В-выходит, мы ето… Братство меломанов, – он характерно, чисто по-катамарановски, дёргает уголком губ, – Странное слово – меломан, скжи? К-какбудт не про музыку, а про… С-секту пожирателей мела. Ты мел кгда-нить жрал? – Ну, было дело. А кто в школе не жрал… – Я тоже жрал, – вспоминает Игорь, – Н-нихера особенного. Есть на свете н-несъедобные штуки и поинтыррреснее. Кстати… А ч-чё за Сектор Газа? Етого уже я н-никада не слышал. Катамаранов никогда не слышал Сектор Газа. С его-то работой, и с его любовью к музыке… Нет, поистине удивительный человек. Показать ему прямо сейчас, что ли?.. А это идея. – Могу поставить. Были у меня какие-то пластинки… – предлагает Серёга, поднимаясь из-за стола. Игорь кивает одобрительно. – Я тогда отойду, поищу? Снова кивок.

***

Игорь пристально рассматривает плитку на крошечной Серёгиной кухне. Мелкая и зеленовато-голубая. Почти как на сасанычевой кухне когда-то очень давно – покойная мать ещё говорила про неё, мол, ужас один, а не плитка. Здесь ей бы, наверное, тоже не понравилось. А Игорю ничего, уютно даже. Уж точно уютнее, чем в его подвале. Но это, в целом, так и надо – сам он давно смирился с собственным хроническим неумением создавать вокруг себя уют. В их с матерью старой квартире тоже всегда серо и жутко было, несмотря на игоревы разноцветные рисунки на стенах в комнате и плакат с «ХМЫРЁМ БЕЗ УСОВ» в коридоре – уже мамино творчество. Только в отличие от подвала, там ещё и воспоминания. Катамаранов поэтому когда-то и перебрался туда – нужно было что-то кардинально новое. Даже в засранном тёмном подвале существовать лучше, чем в пустой квартире, которая когда-то была самой что ни на есть родной, а теперь кажется чужой и жуткой. Подвал хоть на звание «дома-милого-дома» никогда не претендовал. Хорошо, в общем, что тут живёт Серёга, а Игорь только в гостях и ненадолго. Поэтому уют и можно почувствовать – любую пустую квартиру, тем более ту, где нужно жить, мозг Катамаранова запросто превратил бы в кромешный ужас. Такое вот неясное проклятье. Заварка в чайнике. Сухоцветы какие-то в деревянной вазе. Минимум-миниморум, а сразу теплее. И это ведь он только недавно сюда переехал… Живут же люди. Игорь поднимается со стула, обходит медленно всю кухню. Поддевает пальцем люстру – та несколько секунд раскачивается как бешеная, потом снова почти замирает. Игорь выглядывает в окно. В последнее время темнота давит и выводит из строя всё больше. Надо рассчитать, сколько тут до его подвала и сколько до леса. И где сегодня удобнее ночевать. – Игхорь! – не-тот-Серёга произносит его имя с характерным придыханием на «г», заглядывая на кухню. Катамаранов на автомате дёргается – не натворил ли уже чего – но тут же соображает, в чём дело: в руке у Никодимова две пластинки в конвертах с яркими рисунками. Похоже немного на того «ХМЫРЯ БЕЗ УСОВ», нарисованного игоревой мамой. И на граффити на стенах котельных или заборах. – Ч-чё, нашёл свой Гектр Саза? – Ага. Видишь проигрыватель? – Серёга машет свободной рукой на стоящую в углу чемоданоподобную махину, – Ща всё будет. Выбирай, какую поставим? Игорь пристально рассматривает обе пластинки – теперь заметно, насколько конверты с обложками альбомов мрачные. Не то чтобы это пугает – так, вполне предсказуемые чернушные клише. Скелеты всякие, вурдалаки, противогазы… И не такое видали. Другое дело – сложно выбирать между тленом и другим тленом. Катамаранов наугад тыкает в пластинку с противогазами. Спрашивать, насколько в песнях всё плохо по сравнению с этими обложками, не тянет – интереснее самому услышать. – Норма-ально… – тянет Серёга, вставляя пластинку в проигрыватель. Игорь думает, что пора подсчитывать, сколько раз он сказал это слово с самого их знакомства, и когда оно что выражало. Манера речи у него ещё интересная – говорит Серёга медленно и мягко, и в этом «нормально» всё время растягивает «а». А из проигрывателя тем временем начинает звучать:

«Было хорошо, было так легко, но на шею бросили аркан…»

Прекрасное начало песни из альбома, на обложке которого ходячие трупаки и мужик с кучей противогазов. Сто процентов отборной безнадёги. А голос солиста и мелодия Игорю уже начинают нравиться. Как пить дать, на ближайшее время в голове засядет. При таком раскладе, наверное, уже плевать будет на уровень мрачняка в тексте, но Катамаранов невольно вслушивается. Вроде даже без вурдалаков и ядерных взрывов, но неизвестно, сильнее бы они подействовали – трындец в этой песне кажется настолько знакомым, что начинает щемить где-то между горлом и грудью, и становится тяжело дышать.

«И не пройти нам этот путь – такой туман…»

Тумана как такового Игорь никогда не боялся – чего его бояться, когда полжизни проводишь в лесу. Но понятно же, что чистый символизм. Что речь не столько про природные явления, сколько про то, как временами может давить весь мир. Это как Оська Бендер, которым в детстве хотел стать другой, тот самый Серёга, в «Золотом Телёнке» выражался про атмосферный столб весом в двести с хреном кило. Кому, как не Катамаранову, это понимать. Он, при своём бессмертии и связях с миром иным, частенько чувствовал себя против чертовки-судьбы тошнотворно мелким и беззащитным. Никому бы не признался, конечно. К третьему куплету Игорь сидит неподвижно и смотрит в пространство, почти не моргая. Нет, песня точно в башке засядет надолго. Но лучше бы уж там были вурдалаки, чем так в точку попавшие переживания. Слишком, чёрт подери, больно.

«Нам всё нипочём, через левое плечо плюнем и пойдём через туман!»

А вот это внезапно. Но от дальнейших строчек что-то внутри начинает отогреваться, как от чая с магическим названием «ПУРРЕ БАЗЕЛЮРРЕ», который когда-то заваривал отец по четыре пакетика на чашку. Или как когда весна приходит, лес начинает оттаивать и слышишь кого-то из птичьего народа, кроме одинокой вороны или притворщиков-хрюказябликов.

«Пусть мёртвый месяц еле освещает путь,

Пусть звёзды давят нам на грудь – не продохнуть,

Пусть воздух ядовит как ртуть,

И пусть не видно, где свернуть,

Но мы пройдём с тобою путь через туман!»

И опять в точку. Даже слишком. Игорь, он ведь тоже когда-то именно так и мыслил – плевать, какого уровня херня вокруг творится, он выживет и пробьётся. В нём, как он думал, слишком много света. Это потом оно как-то резко покатилось под откос. Интересно ещё, с какого момента светить стало совсем невозможно… Жил же как-то первые годы после отъезда Серёги. Всё это время – когда соображал хоть что-то в моменты просветлений между скипидарными запоями – Игорь жил по принципу «соберись, тряпка». Иногда помогало взять себя в руки и почти механически приходить на все семь работ. Начинать светить заново, в первую очередь, самому себе, не помогало совсем. Так паршиво он себя не чувствовал даже после той лагерной смены в шестом классе, на которой узнал о своём бессмертии. Тогда хоть эта уверенность в собственной непробиваемой жизнерадостности никуда не делась. И тут эта песня. Как будто другой Серёга нарочно. Игорь понятия не имел, что будет дальше, но как-то стало ясно, что с этого момента будет… По-другому. Непонятно ещё, как, но точно по-новому. А ещё сегодня он вернётся в подвал и попробует посмотреть в лицо страшным образам из собственных мозгов. Хотя, у них и лиц-то, наверное, нет. И крепко-крепко обнимет Жмурзика, если увидит. – Игхорь, ты шо? – Серёга треплет его за плечо. Пластинка крутит уже другую песню. – Не… Н-ничё. Давай ещё етот твой Сектор послушаем. Никодимов подмечает, что эту фразу Игорь говорит неожиданно живым голосом и неожиданно внятно. Он и не знал, что Юра Хой может иметь такое чудодейственное влияние. – Что, нравится? – А то ж. Шикоррно, – отзывается Катамаранов.