Часть 14

      Марш медленно повернулся к нему. В белом свете фонарика на его лице застыло чистое, без примесей, недоумение. Джон нервно сглотнул, как бы проталкивая внутрь нарастающее смущение и стыд.       — П-прости, — начал он, запинаясь и чувствуя, как любые слова предательски соскальзывают с языка. — Если это не…        — Всё в порядке, — перебил его Стэн, и в его речи не было ни капли осуждения. — Я просто ожидал чего-то более лёгкого для начала, — улыбнулся Марш.       Его тон прозвучал тихо, но отчётливо. В нём не было злости, только глубокая, почти детская растерянность. Как будто его спросили о погоде на Марсе, пока они заперты в этой душной ловушке.       — Тебе до сих пор больно говорить об этом? — аккуратно спросил Джон, ведь он всё-таки хотел получить ответ на свой ранее заданный вопрос.        — О чём — об этом? — переспросил Стэн.        — О Венди, — пояснил Джон, и его голос дрогнул.       — А это! — Стэн просиял облегчённой улыбкой. — Прости. Я вообще-то думал, что и так всё очевидно. Странно, что ты спросил.        — Странно? — Джон почувствовал, как внутри обидно кольнуло.        — Раз уж ты знаешь, что у меня вообще были отношения, то знаешь и из-за чего они порушились, — Марш остановился на мгновение. — Не думал, что полтора года спустя кто-то ещё в школе обсуждает нас с Венди.        — Я хотел услышать именно от тебя, — Джон немного понизил голос, но так, чтобы это было заметно. — Мало ли что говорят.        — Так вот, говорят всё правильно, — на удивление весело сказал Стэн.        Джон слышал в висках своё разгулявшееся сердцебиение, что очень мешало сосредоточиться на правильном дыхании и на том, чтобы говорить ровно, не срываться, не выдать себя раньше времени.        — Жалко, что твои первые отношения закончились таким образом…  — почти прошептал Ривен.       — Вовсе нет, — расслабленно ответил Стэн, и в его голосе не было ни тени сожаления, ни той фальшивой бодрости, которой люди прикрывают старые раны.       Словно Стэну было плевать… Или всё-таки нет? Джон вглядывался в его лицо, освещённое бледным светом телефонного фонарика, и не мог найти ответа. Он хорошо играет безразличие или же ему правда не больно? Раз не больно… Может, никакой влюблённости и не было? Лицо Марша было спокойным, слишком спокойным для человека, которого только что спросили о старых травмах. Он не отводил взгляда, не нервничал, не теребил край рубашки, и в его взгляде не было смущения или какого-либо мучения.       Джон помнил, что до сих пор ни ему, ни Картману не удалось выяснить, какой Стэн ориентации. Можно ли подвести к этому сейчас? А каким образом? Джон закусил губу. Вопросы, которые он так хотел задать, застряли в горле колючим комком. Он не знал, с чего начать. Не знал, как подойти к этому, не спугнув, не разрушив ту хрупкую, почти невидимую нить разговора, которая ещё связывала их в этой духоте.       — И как тебе сейчас? — спросил Джон, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Ищешь кого-нибудь?        — Нет. Не ищу, — легко бросил Стэн в душную темноту.        — Почему? — собственный голос показался Ривену слишком настойчивым и чужим. Словно спрашивал не он, а кто-то другой, более смелый и безрассудный.        — Не это же главное в жизни, — Стэн протёр ладонью влажный от конденсата лоб. Движение было усталым, почти механическим. Он уже не смотрел на Джона. Парень уставился куда-то в стену, где в полумраке угадывались очертания ржавых труб.       — Может, пока нет подходящих девушек? — Джон попытался сделать акцент на последнем слове, но из-за волнения термин прозвучал глухо, будто он его проглотил или подавился.        — Видимо, — ответил Стэн, и его голос был всё таким же ровным и безэмоциональным.       Ривен смотрел на Стэна, на его профиль, на прилипшие ко лбу влажные волосы, на безмятежное лицо, которое в бледном, умирающем свете фонарика казалось вылепленным из тёплого нежного воска.       Пауза повисла плотной завесой, словно мутный туман. И тогда Ривен, помолчав с минуту, осторожно, продолжая прощупывать почву, спросил:       — А ты не рассматривал другие варианты?        — Другие? — Стэн вновь повернул голову к Джону.       В голосе Марша угадывались некое колебание и смятение, такие естественные, что у Джона ёкнуло сердце. Он глядел на Стэна, пытаясь поймать в его лице хоть какой-то намёк на понимание, но его там не нашёл.        — Ну, например, — Джон сделал вид, что задумался, всем своим видом показывая, что вопрос родился только что, сию секунду, а не вынашивался месяцами в тишине его комнаты. — Кого-нибудь, кто больше похож на тебя?       Он произнёс это и тут же отвёл взгляд, боясь встретиться с глазами Стэна, боясь увидеть в них понимание, насмешку или отвращение. Он смотрел в пол, на трещины в бетоне, на собственные ботинки, которые вдруг стали невероятно интересными.       — Открою тебе тайну, — хмыкнул Стэн. — С зеркалом целоваться совсем неудобно.       — А ты что, пробовал? — услышав милый смешок от Стэна, Джон и сам не смог сдержать улыбки.  Стэн ухмыльнулся с беззаботной самоиронией:        — Было дело.       Джон громко засмеялся, но смех сразу растворился в душном пространстве, сделался коротким и заглушённым, будто сам воздух не хотел пропускать через себя такие живые звуки.        — Мне нужен контекст, Стэн! — хихикал Джон, задыхаясь от накатывающего сильного хохота. —  Иначе я сам додумаю!       «Стэн целовался с зеркалом», — промелькнуло в голове у Джона, и это видение ударило в него с неожиданной силой. Он представил Стэна, стоящего перед зеркалом в ванной, его голову с лёгким наклоном, закрытые глаза, приоткрытые губы, которые касались холодной стеклянной поверхности. Неужели Стэн хотел понять, какого это — целоваться с парнем?        Ривен почувствовал, как к щекам приливает жар, или, может, просто стало ещё душнее? Он тут же отогнал это видение, но оно возвращалось, настойчивое, почти навязчивое.       — Это ещё в средней школе было, — начал Стэн. — Тогда все только-только начинали интересоваться отношениями. Девчонки позвали некоторых мальчиков в клубный домик Бебе. Среди приглашенных были я и Кайл. В тот момент, это было как… Как привилегия, что ли? — Стэн слабо улыбнулся. — Помню, как нам завидовали, потому что все тогда хотели целоваться с девочками. И, естественно, чтобы не облажаться, я решил потренироваться.        — А почему, — продолжал неудержимо смеяться Джон. — Почему именно на зеркале?        — Чтобы можно было не волноваться, когда перед тобой живой человек, — невозмутимо ответил Стэн.        — Умно, — выдохнул Ривен.        Он вновь осознал, что вглядывается в тусклые, тёмные очертания лица Марша и в губы, которые когда-то прикасались к зеркалу, и почувствовал зависть. К зеркалу. К тому отражению, которое видело Стэна таким, каким Джон никогда не увидит. Джону хотелось быть тем зеркалом. Чувствовать его кожу, его дыхание, его неловкость или решимость. Чувствовать его. Джон поймал себя на том, что пристально смотрит на его профиль, на его шею, на ту линию, которая спускалась от уха к плечу, и его воображение дорисовывало то, чего не было, но могло бы быть. Он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, и снова отвёл взгляд, боясь, что Стэн заметит его, заметит уязвимость и желание, которые теперь, в этой духоте, казались почти осязаемыми.       Стэн и не соврал Джону. Зеркало и вправду было предназначено для того, чтобы не испытывать бешеные удары сердца, оказавшись рядом с чужими губами, чтобы глаза привыкли видеть другого человека так близко к своему лицу, на расстоянии нескольких сантиметров, когда черты лица расплываются в пятно, а дыхание чужих губ становится единственным, что ты можешь ощущать. Он тренировался перед стеклянной поверхностью, учась не отводить взгляд и не вздрагивать от внезапной близости, чтобы потом, когда перед ним окажется настоящий человек, он смог принять эту странную, неестественную близость, от которой перехватывало дыхание и немели кончики пальцев.       Когда они пытались целоваться с Венди, его начинало тошнить. Каждый раз. Сладковатый запах её духов, влажный блеск помады, тепло чужого дыхания — всё это вызывало у Стэна странное, липкое отвращение, которое он принимал за жуткое волнение. Он думал, что это нормально. Думал, что все новички чувствуют то же самое. Что нужно просто перетерпеть, привыкнуть и всего-навсего научиться. Он заставлял себя не отстраняться, не закрывать глаза слишком рано, не сжимать губы в тонкую напряжённую линию, когда Тестабургер приближалась к нему.       Венди была хорошей. Терпеливой. Она никогда не жаловалась на его неловкость, на то, как он замирал перед поцелуем, будто готовился к прыжку в ледяную воду. Он не хотел опозориться перед подругами Венди в клубном домике. Он не хотел выглядеть идиотом в их глазах, поэтому практика была необходима.       Только спустя долгое время Стэн понял, что дело вовсе не в волнении… Его тело, упрямое и честное, знало правду раньше, чем его голова.       В тот роковой вечер он собрал волю в кулак и решил попробовать. Его семья только недавно переехала на ферму (уже как два года, но для Стэна это было недавно, он отказывался воспринимать новое место жительство как постоянное, поэтому как можно дольше не разбирал коробки). Вещи ещё не успели обжить своё место, разбрестись по углам и принять привычные, уютные позы. Они сбились в беспорядочные кучи, напоминая беженцев, которые только что сошли с поезда и ещё не знают, куда их пристроят. Так что комната до сих пор была захламлена картонными коробками и плёнкой.       Стэну тогда досталось от Шелли высокое напольное зеркало в широкой пластиковой раме, которое поставили в его комнату напротив кровати. В правом верхнем углу зеркала красовалась длинная тонкая трещина, напоминавшая извилистую реку на старой карте. Сестра бросила в него феном, во время громкой ссоры с мамой. Стэн в тот день стоял в коридоре, слушал, как грохот падающей техники смешивается с криками, и не решался войти. В знак примирения Шерон уговорила Рэнди купить дочери новое красивое зеркало с резной рамой, которое так понравилось Шелли в каталоге, а старое досталось Стэну.       Ночь. В доме тихо. Стэн сидел на кровати и пялился на своё отражение в зеркале. Сердце ходило взад-вперёд, как обеспокоенный человек, который мерит комнату широкими шагами. Шторы не были задвинуты. Стэн любил лунный свет, любил его холодное свечение, которое не резало глаза, как дневное солнце, а мягко обволакивало предметы, превращая их в тени и блики. Луна ярко освещала зеркало, так что Стэн отчётливо видел в серебряном свете и себя, и размытый рисунок своего одеяла.       Он встал босиком на деревянный пол. Края штанов новой синей пижамы волочились по полу. Марш медленно подошёл к зеркалу. Луна освещала его ровным серебряным светом, превращая поверхность в мутное окно в другой мир.       Было стыдно. Перед самим собой. Перед собственным отражением, которое смотрело на него в упор. Он протянул руку к зеркалу и тут же отдёрнул её и судорожно отвернулся к окну, словно кто-то мог следить за его позором. Выдохнул. Аккуратно опустился на колени лицом к своему пепельному отражению. Нужно было дотронуться губами до поверхности, не закрывая при этом глаз. Это было главным условием, которое он сам себе поставил. Чем быстрее он научится, тем быстрее это унижение закончится.       Он наклонился, застыл в сантиметре от холодного зеркала, которое покрывалось белой исчезающей плёночкой от его дыхания. Стэн приложился губами к стеклу. Холод резко и неприятно обжёг кожу и заставил её покрыться мурашками. Он застыл, смотря на человека из другого мира, так похожего на него самого. Это пугало. Стэн начал двигать губами — неумело, небрежно, как мог. В его почти тринадцать лет это было жалкое зрелище: мальчик в синей пижаме, стоящий на коленях перед зеркалом и целующий собственное отражение, словно это могло научить его чему-то важному. Движения были неловкими и сбивчивыми, потому что он не знал, как правильно, не знал, куда девать нос, как дышать, как не стукаться зубами о стекло. Он просто повторял то, что видел в фильмах, то, о чём шептались одноклассники, то, что казалось таким простым, когда не нужно было делать это самому. Не выдержал, зажмурился. Чем он вообще занимается?       Зеркало нагревалось под натиском его губ. Или ему только казалось? Холодное стекло постепенно становилось тёплым от его дыхания, от его отчаянной, детской попытки приручить то, что пугало. Он отстранился и провёл пальцем по стеклу, растирая мокрый след.       Стыд обжёг щёки, спустился на шею, заполз под воротник пижамы, заставил всё тело покрыться противной липкой испариной. Но он справился. Смог увидеть чужое лицо в сантиметре от своего. Он сглотнул. Слюны не хватало, язык прилипал к нёбу. Вновь губами опустился на стекло. Оно уже не было таким холодным. Он снова закрыл глаза, не в силах смотреть. Ресницы дрогнули, опустились, отсекая этот собственный пугающий, серьёзный взгляд. Нужно было представить Венди. Марш вызвал в памяти её лицо с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Представил её чёрные волосы и тонкие бледные губы с вечно обветренной кожей, которую она мазала бальзамом каждые полчаса.       Снова начались рвотные позывы. Стэн почувствовал, как желудок сжимается, как к горлу подступает кислый, противный комок, который вот-вот вырвется наружу. Он замер. Сжал зубы. Проглотил. Но от зеркала не отлипал. Стэн старался побороть в себе эту тошноту. Он заставлял себя думать о Венди, о её улыбке, о её руке в своей, о том, как хорошо было сидеть с ней на крыльце, когда никто не видел. Но позывы не проходили. Они становились только сильнее.       Внезапно глаза Венди поменялись на другие… Зелёные. Волосы обрели рыжеватый оттенок — медно-огненные, вьющиеся, с вечно падающими на лоб милыми и непослушными прядями. И вот к его губам уже прижимался Кайл. Губы Кайла были мягкими — мягче, чем он себе представлял, — и тёплыми, совсем не похожими на холодное безжизненное стекло. Сбитое дыхание Стэна отражалось от зеркала и обдавало кожу горячим потоком. Каждый выдох возвращался к нему, ударял в лицо, смешивался с его собственным дыханием, обволакивая щёки, губы и подбородок, создавая иллюзию чужого присутствия. А воображение само рисовало, что это Кайл дышит.       Стэн сам не заметил, как начал двигать губами. Неосознанно. Губы шевелились, прижимались к тёплому стеклу, двигались в странном, неумелом ритме. Глаза были плотно закрыты, практически до искр. В темноте было легче. В темноте он мог представить, что это правда. Что Кайл здесь, рядом, что его губы сжимают его, что Стэн чувствует его дыхание, его запах, который он вдыхал сотни раз, сидя рядом с ним в школьном автобусе или на заднем дворе, но никогда не осмеливался признаться себе, что запомнил его до мельчайших оттенков. Он ощущал его тепло, которое не было теплом разогретого зеркала, а было настоящим, живым, кайловским.       Тошнота отступала, но он этого не замечал. Его сознание было занято другим: тем, как Кайл смотрит на него, тем, как его зелёные глаза блестят в лунном свете, как светлые ресницы боязливо подрагивают. Рука Стэна дрогнула. Он оторвал её от деревянного пола и приложил к стеклу, воображая, как берёт Кайла за руку. Представлял свои пальцы и его — длинные, тонкие, с вечно холодными кончиками, которые всегда казались такими беззащитными и одновременно сильными. Как Кайл удивлённо смотрит на него широко распахнутыми глазами, в которых отражается лунный свет, и в этом взгляде нет ни страха, ни отвращения, только тихое, робкое «да». Как он тоже крепко сжимает руку Стэна, не отпускает, не отстраняется. Они целуются, целуются и держатся за руки.       Но ладонь встретила ледяную поверхность зеркала, а не тёплую кожу Брофловски. Стэн вздрогнул и тут же оторвался от зеркала. Холод резко, отрезвляюще ударил в голову. Всё тело дёрнулось, словно от удара или внезапной оглушительной вспышки, которая вырвала его из сладкого обманчивого сна и швырнула обратно в реальность. Стэн отпрянул назад, и спина ударилась о бортик кровати. Холодное и равнодушное зеркало смотрело на него, с мутным от дыхания пятном в центре и размазанным следом от влажной ладони. В лунном свете его поверхность казалась живой, будто насмешливой.       — Что? — спрашивало оно. — Испугался? Стэн был жалок, и он это понимал.        — Как долго ты ещё собираешься врать себе? — повторило отражение.       Стэн запрыгнул на кровать и включил ночник. В тусклом жёлтом свете лампы зеркало перестало быть пугающим. Оно было таким же, как всегда. В ту ночь Марш спал со светом, боясь повернуться к зеркалу лицом. И лишь в ту ночь Марш осознал, что причина рвотных позывов была не в том, что чужое лицо находилось слишком близко к нему, а в том, что это было не то лицо… А с этим осознанием пришло и отчаяние, ведь он никогда не сможет воплотить этот момент в реальность. Кайл никогда не будет с ним в таких отношениях, как все мальчики и девочки. И от этого знания было так больно, что хотелось спрятаться под одеяло и не выходить оттуда никогда, не видеть ни его зелёных глаз, ни рыжих волос, ни этой улыбки, которая заставляла сердце биться быстрее, даже когда он не хотел этого.       Наутро Стэн сразу же попросил Рэнди убрать это зеркало из его комнаты. Отец долго отмахивался, мол, не до тебя сейчас, но уже к вечеру Стэн сумел его достать. Каждое «Пап, ну пожалуйста» было как капля, капающая на виски отцу. Рэнди рявкнул: «Ладно!», и они вместе перетащили зеркало из комнаты Стэна в гараж. Рэнди прислонил зеркало к дальней стене, вытер лоб рукавом и спросил: «Всё! Доволен?!». Стэн кивнул.       Отец обещал вывезти зеркало на помойку, чего так и не сделал. Оно осталось стоять в дальнем углу, накрытое шершавым серым брезентом. Стэн уже и забыл, что оно не покидало дом, хотя был частым гостем в гараже. Он проходил мимо этого угла, не глядя и не вспоминая о нём.       Понятное дело, если Стэн и будет кому-нибудь рассказывать эту забавную историю, он никогда не скажет, что в этом зеркале ему чудились нефритовые глаза. Глаза Кайла Брофловски, самые любимые глаза на свете.        И вот сейчас, в этом душном пространстве, Стэн вновь мысленно вернулся к Кайлу. И волнение за этого пьяного придурка тоже начало возвращаться.       — И что, девчонки оценили твои старания? — спросил Джон, усмехаясь, хотя внутри чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а ладони становятся влажными от напряжения.        —  Мы так и не собрались. Мама Бебе в последний момент запретила.        Джон мысленно выдохнул.  Ривен понимал, что они медленно соскальзывают с темы, на которую изначально хотел поговорить Джон. Хотя даже не с темы… Нужно было уцепиться, понять по ответам на некоторые вопросы, которые он никак не мог сформулировать, кто же Стэн на самом деле. Он топтался вокруг да около, задавал вопросы, получал ответы — и всё это было не то. Не то, что нужно. Каждый новый ответ Стэна давал ему пищу для размышлений, но не отвечал на главный вопрос, который мучил его всё это время.       Джон чувствовал, что сыпется, и что слова, которые он так старательно готовил, превращаются в прах, не успев сложиться в предложения. Ривен понимал, что он не сможет произнести ни звука.       Если Стэн натурал… И если он ненавидит… Ненавидит таких, как он. Если Стэн узнает или хотя бы заподозрит, что Джон… Что он… Договорить эту мысль было страшно даже про себя.       Если Джон скажет… Спросит про другой вариант — вариант встречаться с кем-то своего пола, — Стэн сразу всё поймёт? Встречаться с кем-то, кто больше похож на него, то есть с парнем… Или, как говорил Картман, Марш дальше своей руки не видит?       Это же просто вопрос… Между делом, совсем не подозрительный. Просто любопытство. Просто попытка понять. Ничего страшного. Он мог бы спросить как бы невзначай, бросить его в воздух, как случайную мысль, и, если Стэн не поймёт намёка, то замечательно. А если поймёт… Если ответит так, как боится Джон? Тогда Ривен засмеётся и переведёт всё в шутку. Он скажет, что это был дурацкий вопрос, который пришёл ему в голову от скуки. И никто ничего не узнает. Никто ничего не поймёт. И он снова сможет прятаться за своей маской, делая вид, что ничего не было.