7. Lonesome Surprise pt. 2 / Одинокая Неожиданность часть 2

      Она дала ему время перевести дух, и это было бы неплохо, если бы пребывание в комнате в одиночестве не означало, что он оставался наедине со своими мыслями.       Доктор улыбнулась ему, похлопала по руке, велела передохнуть, затем резко повернула голову в сторону альфы и поспешно ушла. Его хозяин последовал за ней, их шаги затихли, и теперь Дин мог различить их напряжённые голоса в нескольких комнатах от них.       Он делает глубокий вдох и тут же жалеет об этом: в воздухе все еще витает густой запах гнева хозяина. Почувствовав головокружение, он закрывает глаза и обнимает себя руками.       Боже, как же он не хотел, чтобы Кастиэль его наказывал. Прошло всего несколько дней с тех пор, как его в последний раз наказывали, но он уже чувствовал, как иссякала его способность выдерживать такую ​​боль. Он правда хотел сделать всё правильно, но только всё испортил. В голове сидит вопрос: не описывает ли его хозяин врачу, каким образом собирается наказать Дина – его бы не удивило, если бы альфа договаривался о повторном визите через несколько дней, чтобы привести в порядок то, что от Дина останется.       Когда доктор наконец возвращается, на ее лице появляется мрачное выражение, от которого скручивает живот. Его хозяин входит следом и снова прислоняется к дверному косяку кухни, а Дин не может набраться смелости, чтобы поднять глаза и посмотреть, насколько он должно быть зол.       Но тут Памела отбрасывает раздражение, снова улыбается ему. И эта улыбка так контрастировала с тем выражением лица, которое стальными тисками сжимало его легкие, что возникло ощущение, будто его ударили хлыстом. — Когда будешь готов, Дин, я хочу, чтобы ты рассказал мне о своих ранах. Не упускай ни одной мелочи, даже если тебе кажется, что это ерунда.       Дин сглатывает, кивает, и выражение лица Памелы становится еще мягче. Ей не нужно напоминать ему о том, что лгать нельзя – это единственное, о чем он, блять, только и может думать. За несколько часов до ее прихода он долго размышлял, лучше ли держать свои слабости при себе или признаться. Но если он скажет правду, то докажет своему господину, что способен выполнять приказы, несмотря на свое состояние, и что он намерен обеспечить свою безопасность всеми возможными способами. По его опыту, краткосрочные наказания за то, что он «не в форме», лучше, чем долгосрочные за ложь. Его гордость давно в прошлом, и его хозяин может брать всё, что захочет, независимо от того, хочет этого Дин или нет. Во лжи нет смысла. Так что, в конце концов, выбора в принципе и не было.       И всё же он даже не может точно сказать, где именно у него болит. Он может только догадываться, исходя из того, что успел разглядеть в душе прошлой ночью. Всё то время, пока он мылся, он думал о том, насколько хуже всё могло быть. Взрыв, уничтоживший Ад, обошёл его стороной, пламя было далеко от тёмного, промёрзшего сарая, в котором и находился он, прикованный к столбу и вяло истекающий кровью. Он никогда не мог подумать, что будет счастлив своему наказанию.       Он до сих пор не уверен, как ответить.       Он открывает глаза и видит, что Памела терпеливо ждет. Прикусывая губу, он бросает взгляд на своего хозяина и вспоминает, как тот осматривал его запястья. Эти раны казались Дину пустяками, но альфа, похоже, считал их стоящими внимания. Хозяин кивает ему, и он неохотно закатывает рукава до локтей. При освещении чистой и просторной кухни шрамы выглядят уродливо.       Рука Памелы на плече так сильно пугает, что Дин резко отшатывается, делая такой глубокий вдох, что почти задыхается. Он напрягается в ожидании выговора, но вместо этого она отступает на шаг, поднимая руки.       — Я здесь, чтобы помочь, Дин. Помнишь?       Он вздрагивает и закрывает глаза. Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Он облажался. Он сопротивляется, а сопротивление – это плохо. Это всегда плохо.       Он резко протягивает руку женщине и, стискивая зубы, заставляет себя держаться в таком положении, чтобы не поддаться инстинктивному желанию защитить уязвимое место. Но Памела не прикасается к нему. Она ждёт, пока он снова откроет глаза.       — Дай мне знать, когда тебе будет комфортно, чтобы я тебя коснулась, — в её голосе нет ни осуждения, ни порицания, и Дину требуется время, чтобы осмыслить её слова. Как только до него доходит, он кивает, не желая тратить больше времени или проявлять неуважение к своему господину, притворяясь, что он тому не принадлежит.       Памела снова делает шаг вперед, но на этот раз ее движения нарочито медлены. Ее прохладные и успокаивающие прикосновения скользят по коже вокруг синяков и ран. — Это от кандалов? — Дин поднимает на нее взгляд и кивает. — Как долго они были надеты?       Он пытается подсчитать месяцы и, к своему унынию, обнаруживает, что не может: —Э-эм… Я не знаю.       — Больше недели, — это не вопрос, — Больше месяца?       Он снова кивает. — Больше года? — На этот раз он не отвечает сразу из-за попытки собраться с духом, но его молчание – довольно красноречивый ответ. Памела цокает языком и переворачивает его руку, осматривая тыльную сторону: — Ты тянул против них?       Она спрашивает, плохой ли он раб, и он знает, что ответ – да. Он никогда не был так покладист, как следовало бы, даже когда подозревал, что некоторым клиентам нравилось, что он сопротивлялся. Никогда не мог пассивно лежать, как это делала рабыня до него. Она вошла в это крыло Ада, сражавшись и плевавшись, а вышла оттуда с пустыми глазами и пустым сердцем, а вскоре после этого, исчезла навсегда. Он сказал себе, что не допустит этого, когда его забрали из обычного подразделения на замену ей всего через несколько месяцев после его прибытия в Ад.       Так что синяки были всегда, но порезы – его собственная вина. Когда взорвалась бомба, он был так охвачен паникой и ужасом от мысли, что следующим в пламени окажется он, что отчаянно пытался вырваться из пут, слишком ослепленный ужасом, чтобы понять, что режет собственную кожу в клочья; он был слишком напуган, чтобы перестать давить на шею, дергая назад.       Офицер, обнаруживший его несколько часов спустя, перерезал цепи болторезом, и Дин рухнул на землю, слишком обессиленный, чтобы удержаться на ногах.       Он не может сказать ничего из этого. Его новый хозяин не должен узнать, насколько он плохой раб. Поэтому он уклоняется от ответа, молясь, чтобы альфа не подумал, что он лжет.       — Они… когда я работал, они не снимали их, — он надеется, что она не спросит почему, и не упоминает, что он почти всегда «работал». Не упоминает, что даже когда цепь была снята, кандалы оставались на его запястьях: тяжелые, ненавистные напоминания о его месте.       Когда его заковали в наручники в изоляторе временного содержания, его руки стали казаться такими лёгкими, что он подумал, будто они вот-вот улетят. Вчера он рыдал как сумасшедший, когда его руки снова заковали за его спиной, чтобы вывести из камеры. Охранник тогда влепил ему оплеуху за плохое поведение.       Памела снова цокает языком и роется в сумке: — С синяками ничего не поделаешь – они со временем пройдут. Но у меня есть крем для рваных ран. Наноси его два раза в день и давай коже отдохнуть. Это необходимо, чтобы они зажили как следует и без шрамов.       Он едва сдерживает смех. Шрамы – это то, о чём он перестал беспокоиться очень давно. Впрочем, он не думает, что доктору это покажется забавным, поэтому просто кивает. Пэм поджимает губы, словно и так понимает, о чём он думает, но не делает ему замечаний. — А как насчёт верхней части тела? Спины? Как она выглядит?       Наверное, плохо. Он старался не разглядывать себя в душе, зная, что гематомы и раны не понравятся его хозяину. Каждый из них показывал, как много его использовали и каким дерьмовым рабом он на самом деле был. Аукционный дом не спешил показывать всё тело Дина, предпочитая оставлять его прикрытым. Вероятно, они боялись, что альфа, ссылаясь на «испорченный товар», попытается сбить цену.       По его опыту, хозяева не любили видеть доказательства того, что другие когда-либо посягали на их имущество. И им ненавистна мысль о том, что им не будут подчиняться.       Он смотрит на свои руки, а сердце колотится быстрее, пока его плеча не касается нежная прохладная ладонь Памелы: — Дин?       Он бросает взгляд на лицо своего хозяина и так же быстро его опускает. От мужчины больше не пахнет злостью, и он не выглядит сердитым. Его лицо отстраненное, почти бесстрастное. Дин моргает, возвращаясь в настоящее, его щеки краснеют.       Он должен быть хорошим.       — Я могу просто…       Он с трудом стягивает с себя толстовку, морщась от того, как ткань трётся о раны. Его хозяин судорожно вдыхает, и Дин тут же оборачивается к нему, обнимая себя руками, словно это может защитить. Холодный воздух дома обжигает кожу, по рукам и шее пробегают мурашки. Он рад, что штаны сидят достаточно высоко на талии, чтобы скрыть самые серьезные повреждения, но всё равно есть на что посмотреть.       Памела осторожно забирает толстовку из его рук и откладывает в сторону, немного отступая назад. Она бросает взгляд на его хозяина: между ними проносится какой-то безмолвный диалог, который Дин не успевает уловить из-за сильного волнения.       — Сколько им лет? — она указывает на ряд темных синяков на его боку и спине, а он прикусывает губу. Он не знает, поэтому качает головой. — У тебя была кровь при мочеиспускании?       Сердце делает кульбит, когда он чувствует на себе взгляд альфы, который ощущается словно раскалённое железо, поэтому мгновенно отвечает: — Немного. Кажется. Но больше нет. — голос звучит глупо и слабо, Дин откашливается, нервно ёрзая на поверхности. Он не может заставить себя поднять глаза на своего хозяина, не может заставить себя увидеть гнев или отвращение, которые, как он знает, там есть. Он не чувствует их запаха из-за едкого запаха горелых волос, который источает его собственный страх, но они должны быть там.       Памела кивает, в ее глазах слегка рассеивается беспокойство, и медленно подходит к нему, чтобы осмотреть его спину. Он знает, что должен повернуться, но не может заставить себя повернуться спиной к своему хозяину. Он не хочет, чтобы тот увидел доказательства его непослушания, а нет более явного подтверждения, чем следы от ударов плетью на его плечах.       Едва заметное прикосновение кончиков пальцев Памелы к его позвоночнику заставляет вздрогнуть, и Дин отрывает взгляд от своих колен, чтобы посмотреть на нее. Она никогда не надавливает слишком сильно, никогда не причиняет ему боли, ее губы сужаются с каждой обнаруженной раной, пока не превращаются в маленькую белую полоску.       — Что оставило эти следы?       Во рту пересыхает и он не может ответить, пока она не отступает и не даёт ему перевести дух. Он предполагает, что она имеет в виду длинные, тонкие синяки – не следы от ударов плетью, которые хорошо видны, и не бледные белые линии от побоев, которые то появлялись, то исчезали.       — Трость, — хрипло произносит он.       Это было накануне взрыва. Он так плохо себя вел и отказывался сотрудничать с постоянным клиентом – тем, который всегда хотел целовать его, пока трахал, как будто Дин сам это выбирал, как будто хотел этого, — что в приступе ярости попытался его укусить. Поэтому его заставили выпить воду с ядом. Альфа засунул бутылку в его глотку и зажал ему нос, пока он не проглотил.       Он был ослаблен и оглушён, но помнил всё – каждое прикосновение, пощёчину и укус, каждый свистящий и кричащий удар этой ненавистной трости. Доза была настолько мала, что он всё ещё был в сознании, мог умолять, и это, скорее всего, только усугубило ситуацию. Клиенту нравилось видеть его плачущим. И, в конце концов, когда Дин был слишком измотан, чтобы сопротивляться снова, альфа поцелуями стёр все его слёзы, а затем всё равно его взял, без необходимости сжимая загривок, словно Дин и так не был подчинён во всех смыслах.       Он был слишком измотан, чтобы сопротивляться, когда Аластер вытащил его на улицу, был слишком измотан, чтобы сдержать крики, когда его выпороли за неповиновение вдобавок к уже имеющимся синякам. Это напоминает ему о том, что его новый хозяин видит очередное доказательство того, что Дин не умеет себя вести, и от этого становится дурно.       Тем не менее, именно такое поведение позволило ему оказаться за пределами радиуса взрыва, так что, наверное, сейчас он должен быть благодарен за это. Если бы его не наказали, то он бы погиб от взрыва, был бы мертв, как и все остальные больные ублюдки и безымянные рабы, которые были с ними в постелях.       Он видел обломки здания, когда его уводили. Он так долго жил в уединении, что не знал никого из умерших рабов, но все равно им сочувствовал, зная, как внезапно закончилась их жалкая жизнь. Дин никогда не питал к ним неприязни, хотя и пытался – не по их вине он стал мальчиком для битья в борделе, в то время как они обслуживали обычных клиентов: тех, кому нужен был быстрый перепихон, а не собака для избиения.       Он молился, чтобы Аластер оказался там, под завалами. Он не знает, мертв ли ​​его бывший хозяин, но думает, что должен быть мёртв. Он слышал, как надсмотрщики перешептывались, что Дин был единственным выжившим. Кроме того, Аластер ни за что бы не позволил продать его – Дин годами пытался причинить достаточно вреда или неприятностей, чтобы заставить альфу продать его обратно, но ему это так и не удалось.       Легкое прикосновение Памелы вырывает его из мыслей, оно слишком близко к затылку, чтобы чувствовать себя комфортно. Он резко дергается вперед, сердце стучит, хочется пить.       Она опускает руку и делает шаг назад. В ее глазах что-то жесткое, что-то убийственное, поэтому он опускает голову и обхватывает руками шею, чтобы начать умолять: — Простите, простите, — задыхаясь, говорит он, — я не хотел… я знаю, что не должен двигаться, мне жаль…       — Успокойся, Дин, — спокойно перебивает она тихим голосом. В её тоне нет ни капли гнева, хотя ещё несколько мгновений назад в её глазах читалась ярость: — Я… просто осматривала твою шею.       Женщина выжидающе смотрит на него, а он подавляет волну тошноты: — Было больно, — признается он, потому что от него всегда этого и ждут. Его руки дрожат, когда он прикрывает место на шее, которое, как он знает, покрыто чернеющими синяками. Он просто был рад, что раны после последнего раза, когда Аластер решил его там отхлестать, успели зажить.       Она закрывает глаза. Делает глубокий вдох носом, выдыхает ртом: — Это сделал с тобой твой хозяин?       Дин сдерживает горячие, панические слезы и не может ответить, потому что очевидно, что именно это и происходило. Происходило уже много лет. Памела кривит челюстью и поворачивается. Впервые он задумывается: не направлена ​​ли эта злость не на него, а от его имени, потому что она качает головой и медленно выдыхает, будто пытаясь сдержать свою реакцию.       Он украдкой бросает взгляд на своего хозяина. Альфа прикрывает рот рукой и смотрит в сторону, что… Совсем не то, чего ожидал Дин. Он выглядит отчаянным — не разъяренным, не собственническим, даже не испытывающим отвращения. Просто болезненным. Дин, вопреки себе, глубоко вдыхает, но все, что он чувствует – это собственное отчаяние.       Дин не может не почувствовать облегчения. Похоже, его новый хозяин не в восторге от того, как с ним обращался прежний, по крайней мере, в этом плане. Он знает, что многие альфы испытывают сильные чувства к затылку омеги. Большинство из них относятся к нему как к какому-то священному месту, даже у рабов. Большинство прикасаются к нему лишь для того, чтобы взять под контроль, и не причиняют вреда омегам в этой области, даже если всё остальное тело – их законная добыча.       Аластер был совсем не таким. Он никогда не забудет, как его хозяин впервые вцепился когтями в нежную кожу и вывернул её – тогда Дин буквально потерял сознание.       Судя по тошнотворному выражению лица его нового хозяина, Кастиэль этого делать не будет. Дин так благодарен, что готов расплакаться. Его руки соскальзывают с шеи обратно на холодную стойку, и он надеется, что никто не попытается надеть на него наручники, чтобы он больше так не делал. Дин сжимает кулаки.       Памела справляется с гневом, а затем достает из сумки еще один тюбик лекарства и добавляет его к растущей кучке, слегка постукивает по мази: — Это обезболивающий крем. Он поможет по очевидным причинам.       Она на мгновение сжимает его плечо, и он так ошеломлен, что не успевает понять, почему ему дают хоть какое-то утешение за заслуженное наказание. Возможно, она не понимала, что это была его вина, что он пытался сопротивляться. — Удивительно, но швы на спине не нужны, похоже, в аукционном доме тебя привели в порядок.       Он просто смотрит на неё, слишком оцепеневший, чтобы понять, что она говорит. Она улыбается: — Хорошо, Дин. Пока что у тебя всё отлично получается. Сейчас я бы хотела измерить у тебя давление, может немного пощипать, но больно не будет. Потом я измерю твои вес и пульс.       Дин кивает – по крайней мере, он помнит эти вещи по детским телешоу и фильмам. Как она и обещала, боли нет, но глядела она на цифры хмуро. После того, как она помогает ему слезть со стойки, и он становится на маленькие весы, которые появляются из сумки, она качает головой: — Тебе действительно нужно набрать побольше мышечной массы, парень, — бормочет она.       Затем она измеряет ему пульс, прикладывает стетоскоп к спине и груди, просит глубоко дышать. Он немного кашляет, но она говорит, что это, вероятно, из-за вдыхания дыма, и он ей верит. В конце концов, именно запах гари заставил его метаться, как койота в капкане.       — Что-нибудь ещё тебя здесь беспокоит, прежде чем ты снова наденешь толстовку?       Дин напряжённо размышляет, затем отрицательно качает головой, и Памела возвращает ему толстовку. Когда он снова надевает её, то чувствует себя в тысячу раз спокойнее. В этом нет смысла, ведь если бы ему приказали, он бы тут же её снял, но приятно чувствовать себя менее уязвимым.       — Хорошо, малыш. Что дальше?       Он долго не отвечает, но никто его не торопит, и в конце концов он начинает теребить штанину. Этого он боялся больше всего на свете. У него всего одна задача, он знает, какая именно, и теперь ему придётся признаться, что причина, по которой его хозяин купил его, всё ещё в плачевном состоянии после последнего сеанса в Аду. Хозяин может наказать его за это.       Или…       Или, что еще хуже, он может решить, что просто не хочет возиться с Дином.       Как только он осознаёт это, его охватывает новый страх. Ему повезло, что его купил Кастиэль. Дин понимает, что в таком состоянии годится разве что для очередного борделя, но его новый хозяин купил его до того, как его могли бы продать оптом вместе с другими отбросами.       По крайней мере с мрачной, угрюмой уверенностью он может сказать, что скорее умрет, чем вернется к другому мужчине, подобному Аластеру. И вдруг он осознаёт, насколько велика вероятность того, что его вернут обратно. Если альфа не сможет использовать его, если он окажется недостаточно хорош для этого человека, его могут вернуть на аукцион. Вернуть к прежней жизни.       Ему лучше умолять своего хозяина убить его прямо сейчас, чем рисковать, потому что он не думает, что выживет, если этот человек решит, что Дин не стоит его внимания. Особенно после того, как Дин увидел, какой могла бы быть его жизнь.       Но он отдал Дину приказ.       — Э-эм… Там внизу есть кое-что… — говорит Дин дрожащим голосом в надежде, что она поймет. И, похоже, она понимает, потому что выражение ее лица смягчается.       — Новак, отвернись.       Дин с недоумением наблюдает, как альфа именно это и делает, двигаясь слишком быстро. Памела протягивает ему руку, чтобы помочь спуститься с кухонного острова. Он стоит неуверенно, его ноги дрожат. — Мне нужно будет осмотреть, чтобы начать лечение, — объясняет она, и он сглатывает, понимая, что она имеет в виду.       — А мне обязательно? — шепчет он, уже зная ответ.       Но она, к его удивлению, качает головой: — Нет. Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать.       Это было самое невероятное, что он когда-либо слышал, и он понятия не имел, как это трактовать. Он смотрит на неё, уверенный, что неправильно понял: — Что?       — Я же говорила, что я здесь, чтобы помочь тебе. Паническая атака тебе точно не поможет.       Он смотрит ей в глаза, встречаясь взглядом, и не видит в них лжи. Его хозяин по-прежнему стоит лицом к стене со скрещенными руками. Он ничего не говорит. Дин чувствует биение своего сердца. Что, мать вашу, ему делать?       Памела замечает его взгляд и хмурится, глядя на его хозяина: — Я собираюсь принять важное решение, если вы двое не возражаете. Новак?       — Да?       — Убирайся.       Дин открывает рот, чтобы возразить, но его хозяин не обижается. Он просто кивает стене, а затем коротко оборачивается, чтобы взглянуть на Дина: — Я буду в другой комнате, Дин. Позови, если хочешь, чтобы я вернулся, хорошо?       Он может лишь тупо кивнуть, что он и делает, наблюдая, как альфа спешно выходит из комнаты.       Когда хозяин уходит, Памела оборачивается к нему и похлопывает по руке: —Знаешь, ты можешь сказать «нет», — Дин моргает, глядя на нее. — Я ему не скажу, если тебя это беспокоит. Врачебная тайна.       Он качает головой, понимает эту очевидную ложью, а она смотрит на него с любопытством. Он отводит взгляд и бормочет: — Это для свободных людей, — потому что просто не может сдержаться.       Памела лишь приподнимает бровь: — Пока ты мой пациент, ты будешь следовать моим правилам, — когда она делает паузу, Дин кивает, — а мои правила гласят, что подробности моих процедур остаются между нами, если только ты не попросишь об ином. Итак…       Она откидывается на спинку стула и поправляет очки: — Ты можешь сказать «нет». Или можешь позволить мне осмотреть тебя и я сделаю всё, что в моих силах, а всё, что я обнаружу, мы оставим при себе – я дам ему только ту информацию, которая необходима для твоей безопасности.       Он понятия не имеет, говорит ли Памела правду; похоже, это сложная манипуляция. Он всё равно сделал бы то, что она ему велела, с заверениями или без них, и они оба это знали. Дин почти жалел, что она его уговаривала, когда могла бы просто пристегнуть наручниками к столу и сделать всё, что хотела, и тогда бы ему не пришлось делать выбор и беспокоиться о том, что он неправильный.       Он не знает, что причинит ему ещё больше боли, и это так пугает, что его тошнит. Но он точно знает, что не хочет, чтобы кто-либо видел, что с ним сделали, знает, что не хочет давать своему хозяину повода не желать его. И поэтому он неосознанно отвечает, отступая на шаг от неё, не задумываясь о последствиях.       Памела грустно улыбается ему: — Хорошо.       Голова так сильно кружилась, что казалось, будто он сел на карусель. Он практически сказал «нет». Он сказал «нет», и она послушала, и его не избили, и она не побежала рассказывать об этом его хозяину, и она не разозлилась. Памела сейчас собирает свои вещи, явно готовая уйти, и оставшиеся сомнения по поводу того, что он обязан раскрыться, исчезают.       Глупо. Он ведёт себя глупо. Он знает, какой выбор правильный, и отказывается всё испортить.       Он откашливается, и ее взгляд тут же устремляется на него: — Да, Дин? — Э-мм… Извините. Можете. Знаете, — говорит он сдержанно, сердце снова рвётся из груди, — Если вам… это необходимо.       Памела поднимает брови: — Ты уверен? — он совсем не уверен, но всё равно кивает.       Она оживляется, улыбается ему, и это немного успокаивает тревогу, пронизывающую его, словно электрические разряды. Дин знает, что принял правильное решение. Его хозяин всё равно узнает, насколько он сломлен, как только решит использовать его. Иллюзия личного пространства – всего лишь иллюзия. Рабы этого не понимают. Они не могут сказать «нет» чему-либо без последствий.       Он должен делать всё, что хоть немного повысит его шансы на хозяйское одобрение, независимо от того, насколько это будет ему неприятно. Если ущерб окажется настолько велик, что его отправят обратно, это произойдёт независимо от того, будет ли Дин сейчас сотрудничать с врачом или нет. Остаётся только надеяться на лучшее и стиснуть зубы. Она надевает новые перчатки, и от этого звука у него перехватывает дыхание. — Я просто проведу поверхностный осмотр, Дин, — мягко успокаивает она, когда он инстинктивно делает шаг назад: — Обещаю, что не буду проникать.       Он знает, что пялится на неё, и знает, что, наверняка, выглядит как испуганный кролик. Женщина внимательно его рассматривает: — Ты бы предпочёл лечь на кухонный остров или…       Он уже яростно мотает головой, поэтому она делает паузу: — Тогда мне нужно, чтобы ты наклонился над стойкой и расставил ноги, — медленно произносит она, наблюдая за его реакцией, — Ты все еще можешь сказать «нет», дорогой.       Он не удостаивает её ответом. Она позволяет ему стянуть с себя штаны, хотя это занимает слишком много времени, намного больше, чем потребовалось бы для наказания при обычных обстоятельствах. Когда она жестом предлагает ему наклониться, он после долгой паузы всё же подчиняется, его собственное дыхание звучит в ушах тяжело и громко. Когда он оборачивается, она стоит позади него на корточках, и от этого ему становится легче – он почти забывает о призраках рук, которые хватают его за шею, впиваются когтями в спину или тянут за волосы каждый раз, когда он оказывается в таком положении.       Ее прикосновения легкие и бесстрастные, когда она трогает, и боли ему она никогда не причиняет, оставаясь верной своему слову. Воздух холодный и жгучий, а он вздрагивает, когда ее пальцы касаются того, что, как он знает, является серьезным синяком.       Он так устал от синяков.       Когда она отстраняется, он нервно сглатывает и смотрит на нее сверху вниз. В ее глазах снова появляется змеиный блеск, и он напрягается, чувствуя тошноту, потому что точно знает, в чем дело. Она протягивает руку и касается уродливого шрама чуть ниже пупка: того, что уходит глубоко в живот, того, на который он никогда не смотрит, к которому никогда не прикасается и о котором никак не может перестать думать.