8. Heights / Высоты

      Люди часто забывают, что для естественной течки омегам необходимы идеальные условия — они должны быть здоровы. Чтобы его биологические часы включились, Дин должен был чувствовать себя в достаточной безопасности, для того, чтобы воспитывать потомство, а он не был уверен, что когда-либо в жизни чувствовал себя в такой достаточной безопасности. Скорее всего, это способ эволюции гарантировать, что дети не родятся голодными.       Так что, конечно, ему и в голову не приходило беспокоиться о беременности от кого-либо из альф, бравших его под властью Аластера. В конце концов, он уже много лет был рабом и до того, как попал в Ад, и ни разу не сталкивался с угрозой беременности.       Однако Аластер считал, что биологии недостаточно для обеспечения безопасности.       Он хотел убедиться, что Дин никогда бы не забеременел — в таком случае он был бы бесполезен. Он ясно дал это понять, и в первый же раз, когда Дин попытался сбежать, Аластор использовал это как предлог для проведения небрежной операции. «Кто знает, не залетела ли эта маленькая сучка, пока её не было», — прошипел тогда он, и дальше Дин чувствовал лишь невыносимую боль.       Он ожидает увидеть отвращение или разочарование в глазах Памелы, когда она смотрит на шрам — он бесполезен в своем нынешнем виде. Сучка-омега, сломленная и изнутри, и снаружи. Его большой секрет раскрыт. Но когда она встречается с ним взглядом, он мягкий, материнский; она глубоко вздыхает: — Они тебя сильно потрепали, — наконец говорит она, и Дин взгляд отводит, чувствуя, как что-то горячее проступает в глазах, пока он изо всех сил пытается взять себя в руки.       — Как давно это было? — она тихо спрашивает, слегка оглаживая шрам большим пальцем.       — Я не знаю, — шепчет он. Ему было стыдно признаться, что он понятия не имел, как много времени он провёл в Аду. Дни настолько слились воедино, что он даже не знает наверняка, какой сейчас год, не говоря уже о месяце или дне: — Очень давно.       Памела протягивает руку и, слегка сжимая, кладёт свою прохладную ладонь на его: — Мне нужно сделать УЗИ, чтобы быть абсолютно уверенной, — тихо говорит она, — но, полагаю, ты уже знаешь, что я сейчас скажу. Зачатие было бы, в любом случае, маловероятным, но это… — она замолкает, сжимая губы в тонкую линию. — Это делает его невозможным.       Он кивает. Моргает, сдерживая липкие слезы, неподдающиеся объяснению.       Он никогда и не хотел детей, так что это глупо, но её оценка всё равно задевает что-то внутри него. Меньше всего он хотел приводить ребёнка в свой хуёвый мир к хуёвому отцу в хуёвую жизнь. Может, ему стоило быть благодарным, что Аластер позаботился о том, чтобы этого не случилось.       Но это неправильно. Сколько бы раз Дин ни пытался себя в этом убедить.       — Пожалуйста, не говори моему хозяину, — выдавливает из себя он. Он не понимает, зачем вообще об этом просит — его новый хозяин всё равно увидит этот шрам. Он всё равно узнает, независимо от того, расскажет ему Памела или нет. Но он не может смириться с этой мыслью, не хочет сталкиваться с последствиями раньше времени. Не может перестать цепляться за глупую идею того, что всё равно сможет убедить своего хозяина его оставить, каким бы сломанным рабом он не был.       Памела сжимает его руку: — Не буду, Дин.       Он ей верит. Он не может объяснить почему.       К счастью, после этого она забывает о проблеме, и он может снова притворяться, что шрама нет. Его таз — по сути, один большой синяк, повсюду видны следы от трости. Памела проводит по ним руками, но с осторожностью. Он всё равно вздрагивает.       Она выпрямляется и жестом указывает на его штаны, а Дин поспешно натягивает их обратно, руки дрожат сильнее, чем ему хочется. Не то чтобы он не привык к наготе. Но она никогда не сулила ничего хорошего. Памела помогает ему снова сесть на кухонный остров, ее прикосновения нежные.       — Они использовали смазку?       Дин качает головой, прежде чем теряет самообладание, и его захлестывает стыд, смешанный с немалой долей страха. Он молился, чтобы она не рассказала об этом его хозяину. Мужчины, которые его брали, обычно хотели причинить как можно больше боли. В конце концов, он был именно такой сукой — игрушкой для садистов. Он не мог возбуждаться настолько, чтобы облегчать себе задачу естественной смазкой. Поэтому, с точки зрения любого, кроме его собственной, повреждения там действительно его вина, потому что он сломанный омега, который не может принять узел, как положено.       Она кивает и достает из сумки еще несколько пузырьков: — Эти предназначены для профилактики возможных инфекций, а эти для лечения заболеваний, передающихся половым путём. В документах с аукциона указано, что у тебя их нет, но я думаю, лучше перестраховаться, особенно учитывая, что там ничего не сказано о рубцах на животе. Я хочу, чтобы ты принимал по одной порции из каждого пузырька ежедневно во время полноценного приема пищи.       Дин лишь молча кивает, частично оцепеневший. Бутыльки кажутся огромными в его руках. Он мог осторожно предположить, что осмотр, скорее всего, закончился — похоже так и было, потому что Памела снова собирала вещи. Он с трудом может в это поверить. Они говорили правду.       А потом всё рушится, словно Вселенная наказывает его за дерзость надеяться.       — Мне не нужно тебе говорить, что в ближайшее время тебе не следует заниматься сексом, — небрежно замечает женщина, пока раскладывает свои вещи. Ее голос звучал легко, словно ей было совершенно всё равно, что она только что подписала Дину смертный приговор.       Кровь отливает от его лица. — Нет… нет, я могу, — он это выпаливает, чувствуя как бешено колотится его сердце. — Пожалуйста, пожалуйста, не говорите моему хозяину. Я все еще могу это сделать, все в порядке, я уже делал это раньше…       — Дин, дорогой… — говорит она, резко вскидывая голову.       — Пожалуйста!       Её рука снова на его плече, и он делает глубокий вдох, затем ещё один, отчаянно пытается сдержать панику, чтобы всё исправить, чтобы его не продали обратно. Он стоит. Он не помнил, как встал. Брови Памелы нахмурены: — Кастиэль не хочет причинить тебе боль.       Он качает головой, сердце замирает в груди: — Нет, я знаю, поэтому я должен… я должен быть хорошим, и я могу быть таким, клянусь! Я могу!       Она позволяет ему отступить на шаг, не бросается за ним в погоню. Она даже не смотрит на него.       Дин чувствует, как его мир сужается до головки английской булавки, когда замечает альфу, вцепляющегося в косяк дверного проёма. Дин делает еще один неуверенный шаг в сторону от них обоих, затем еще один, пока не оказывается посреди комнаты. Его грудь тяжело вздымается.       Памела упирает руки в бока и, нахмурившись, смотрит на альфу: — Я только что говорила Дину, что проникновение — это плохая идея, Кастиэль.       Его хозяин тут же ощетинивается, ярость ясно читается на его лице, в его запахе, и Дин, спотыкаясь, отступает ещё на шаг назад. Конечно, его хозяин в ярости — он покупает раба для секса, а теперь ему говорят, что он не может его использовать, что Дин сломан или почему-то недоступен. Дин едва сдержал протест, едва не сказал, что терпел это годами и ещё не умер, что его рот и руки по-прежнему на месте, и им не нужно причинять Дину боль или, что ещё хуже, отправлять обратно в Ад. Но от альфы так сильно пахнет гневом, что этот запах дурманит и пугает. Дин отступает еще на шаг, не в силах даже умолять, и в следующее мгновение снова оказывается на коленях, прикрывает голову руками.       Его хозяин рычит. И Дин, наверное, сейчас бы обмочился, если бы выпил хотя бы несколько глотков воды этим утром. — Боже, Пэм, конечно, нет, — огрызается альфа: — За какого монстра ты меня принимаешь?       Памела только стоит всё в той же позе и даже не собирается извиняться. Дину, возможно, мерещится, но он готов поклясться, что она намеренно встаёт между ними, загораживает Дина собой, словно ей ничего не стоит противостоять гневу альфы. — Просто хочу прояснить ситуацию, — она настаивает, глядя альфе в глаза. Дин все равно съёживается, когда его хозяин делает гневный шаг вперед, еще сильнее жмётся к полу, превращаясь в единый комок страха.       — Новак, — рявкает Пэм, и выключает что-то, словно по щелчку.       Взгляд мужчины останавливается на Дине, и вместо того, чтобы схватить его, ударить по лицу, обрушить на него гнев и заявить права на свою собственность, как ему и полагается, альфа медленно опускает плечи. Он сглатывает. Агрессия в его запахе исчезает, и Дина почти тошнит от растерянности.       — Верно. Мне… я извиняюсь, — тихо говорит альфа: — Извини, Пэм. Дин…       — Я всё ещё могу это сделать, — выпаливает Дин, и его снова начинает трясти. Он так устал дрожать. — Пожалуйста… Пожалуйста… Я могу быть тебе полезен, альфа. Как ты захочешь. Пожалуйста. — в глазах стоят слёзы. Он чувствует себя слабым и таким глупым, таким жалким, потому что предпочёл бы, чтобы этот странный новый хозяин бил, наказывал и трахал его, нежели прогнал. Он не хочет покидать это место. Впервые за долгие годы он, возможно, может заслужить немного покоя, а это должно чего-то стоить: — Пожалуйста.       Его хозяин на мгновение закрывает глаза, по его лицу пробегает какое-то выражение, которое Дин не понимает. — Я… Дин, ты не… я не ожидаю… — он прерывается, и в его голосе слышится дрожь: — Ты отлично справляешься. Я не… тебе не стоит об этом беспокоиться. Тебе ничего не угрожает.       Эти слова должны успокоить, но не успокаивают, потому что Дин по-прежнему не знает, планирует ли альфа от него избавиться. Он заставляет себя замолчать, перестать умолять. Это не поможет, никогда не помогало. Он прерывисто вздыхает, когда его хозяин отступает назад, а затем снова вперед, переминается с ноги на ногу, словно не знает, где остаться. Затем он выходит из комнаты, и Дин остается там, дрожащий и жалкий, с руками, прижатыми к холодной плитке под ним, он борется с фактом того, что только что умолял, чтобы его трахнули.       Памела медленно, так, чтобы не испугать его, кладет руку ему на плечо и осторожно сжимает: — Все в порядке, солнце.       Это слово ломает его окончательно. Никто не называл его так с тех пор, как умерла его мама. Никто в здравом уме не посчитал бы его солнцем, не сейчас. Но он не слышит лжи в голосе доктора, и его лицо сминается, как бумажный пакет. — О, милый, — шепчет она, и тогда он обхватывает себя руками и плачет навзрыд.

***

      Кастиэль снова полощет горло и сплевывает, стараясь не смотреть на свое изможденное отражение в зеркале. Он едва успел добежать до ванной.       Дин умолял об… Почему? Разве Кастиэль не говорил ему, что здесь с ним так обращаться не будут?       Но теперь, когда он об этом думает, он не помнит, чтобы когда-либо конкретно заверял Дина, что тот здесь не для того, чтобы его насиловали. Самая элементарная вещь на свете, которая даже в голову ему не пришла. Он думал, что если скажет Дину, что его не накажут, тот поймёт, что ему в принципе не причинят вреда. Очевидно, однако, что в сознании омеги сексуальное насилие не является наказанием. Это просто обыденность.       Последние 24 часа Дин жил в постоянном страхе, и Кастиэль только усугубил ситуацию. Он эгоистично надеется, что Памела поможет Дину справиться с эмоциями, пока он прячется.       Он не мог оставаться в той комнате больше ни секунды. Не мог, когда Дин смотрел на него с таким ужасом в глазах, когда этот отвратительный запах страха и ужаса окутывал всё в комнате, пока парень умолял его. Его инстинкты альфы, и без того сильные как никогда, ревели в нем, требуя схватить Дина и прижать к себе, дать ему почувствовать себя в безопасности, но Кастиэль знал, что если бы так поступил, то сделал бы только хуже, поэтому заставил себя уйти.       Вопреки тому, что подсказывает ему инстинкт, он не может спасти Дина от того, чего тот боится; потому что омега боится его. Ему за себя стыдно, он испытывает отвращение из-за того, что не может держать свои эмоции под контролем. Он никогда не считал себя неуправляемым альфой, да у него никогда и не было подобных проблем. До этих пор.       Памела ясно дала понять, насколько плохо он контролировал свои эмоции — он даже не осознавал, что был настолько зол, что пугал Дина. Но она вывела его из комнаты и недвусмысленно прошипела, что он ведет себя как тупой придурок и ему нужно взять себя в руки, и таких обвинений ему еще ни разу в жизни не приходилось выслушивать. За последний час он столько раз напугал Дина, что просто не понимал, как кто-то мог подумать, что он подходил для этой работы. Как Пэм вообще позволила ему вернуться в ту комнату.       Возможно, они думали, что он справится, судя по его обычному поведению. Его часто обвиняли в роботизированности, бесчувственности и даже холодности, на него часто смотрели свысока из-за отсутствия у него стереотипной страсти альфы. Так что, если это и есть та самая страсть, он предпочтет обойтись без нее. Как будто внутри него рычит и скалится какой-то неведомый хищник. Он ненавидит это. Это полная противоположность тому, что нужно омеге, о которой ему поручено заботиться.       И всё же кажется неправильным прятаться в ванной, когда он даже отсюда слышит приглушенные рыдания Дина. От отчаяния омеги перехватывает дыхание, он так ненавидит это чувство, что прикрывает нос и рот ладонью в попытке успокоиться.       Дин был беглецом, бойцом первую половину своего рабства. Кастиэль не может представить, что с Дином сделали в Аду, чтобы он стал умолять об изнасиловании. Какое бы альтернативное наказание Дин себе ни представлял, оно должно быть по-настоящему ужасным, и он, должно быть, по-настоящему боится Кастиэля, раз пытается использовать собственное тело в качестве средства защиты.       Проходит много времени, прежде чем запах отчаяния Дина снова становится чем-то, приближающимся к норме — норме для Дина, по крайней мере. Кастиэль выходит из ванной и на мгновение прислоняется к стене, медленно дышит. Дину не поможет, если он будет на взводе — его феромоны альфы только усилят стресс, о чем ему не так давно не очень-то любезно напомнила Пэм. Он полон решимости перестать пугать омегу своими импульсивными реакциями, которые, он знает, что может лучше контролировать.       Когда он наконец втаскивает жалкое подобие себя в гостиную, то сглатывает от увиденного, и стыд подступает к горлу. Дин, завернутый в одеяло, лежит на диване. Его глаза красные, и он выглядит уставшим, даже сильнее, чем вчера, и в этом его, Кастиэля, вина.       А ведь он должен помогать этому человеку. Ха.       Памела сидит рядом с ним, её рука мягко лежит на его плече. Она смотрит на Кастиэля, и он с облегчением видит, что в ее взгляде нет осуждения. Только усталость.       — Прости, альфа.       Дин смотрит на свои колени, когда говорит; его голос настолько хриплый и тихий, что Кастиэлю трудно его расслышать. Под его глазами темные мешки. — За то, что так запаниковал, я имею в виду. Больше этого не повторится. Обещаю.       Кастиэль открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Дин извиняется, и это настолько чертовски неправильно, что он понятия не имеет, с чего начать. Понятия не имеет, как объяснить этому человеку, что здесь виноват только сам Кастиэль.       — Дин…       Омега смотрит на него. Или, скорее, на его грудь. Дин ни разу не посмотрел ему в глаза. Кастиэль прикусывает внутреннюю сторону щеки и решает присесть, устраиваясь на краю кресла по диагонали от дивана.       — Я на тебя не сержусь, — начинает он, и клянется, что Дин от этих слов расслабляется, слегка опуская плечи, — Тебя никогда не накажут за то, что ты выражаешь свои чувства.       Дин смотрит на него: — Но…       Больше вариантов нет, поэтому Кастиэль мягко настаивает: — Ты многое пережил. Вполне естественно, что тебя это переполняет, и я ни в коем случае не могу осуждать тебя за твои эмоции. — он проводит рукой по подбородку, — Я просто хочу, чтобы ты был здоров, и физически, и эмоционально.       Дин хмурится, и это разбивает Кастиэлю сердце.       Пэм быстро сжимает плечо парня: — Мне пора идти, — говорит она, и поднимает с пола сумку, — Помни, что я тебе сказала, Дин.       Дин кивает: — Да, мэм.       — Ничего подобного. Я еще слишком молода, чтобы быть «мэм», — она шутит, улыбаясь ему, но, повернувшись к Кастиэлю, смотрит мрачно. Он, понимая намёк, встает и следует за ней.       Когда они подходят к двери, она обнимает его, а он так удивлен, что на него не кричат, что ничего не может сделать, кроме как обнять ее в ответ. Она глубоко вдыхает, успокаиваясь, а затем отстраняется.       Он потрясен увиденным блеском в ее глазах. Памела многое повидала за свою практику, и хотя она была неизменно добра и нежна, её сердце обросло мозолями, которые её защищали. Кастиэль нечасто видел ее такой растроганной.       — Я дала ему свою визитку, — наконец говорит она немного хриплым голосом. — Пусть оставит её себе, даже если попытается дать тебе. Пожалуйста, купи ребёнку телефон, и ради Бога, как можно скорее познакомь его с Бенни. У него не все дома из-за всего, что с ним случилось.       У Кастиэля перехватывает дыхание: — Ладно. Спасибо тебе за… ну, ты понимаешь. Спасибо.       Она качает головой: — Не надо меня благодарить. Это моя работа.       — Прости, что я… Я знаю, ты просто пыталась его успокоить. Мне не стоило так выходить из себя, это было… — Он сглатывает. — Мягко говоря, непрофессионально.       Она снова качает головой и сжимает его плечо: — Надо было предупредить тебя, Новак. Я знаю, ты бы никогда так не поступил, но я подумала, что ему нужно было самому это услышать. Хотя это не произвело того эффекта, на который я рассчитывала, — она окидывает его дом усталым взглядом: — Не привыкла к такому раскладу. Обычно, когда я говорю это новичкам, они успокаиваются.       Спустя мгновение она вздыхает, рассеянно постукивая по ремню потертой кожаной врачебной сумки на плече: — Я вернусь примерно через неделю, чтобы все проверить — в конце концов, я раздумываю и о том, чтобы дать парню и препараты для подавления течки. Он слишком худой и слишком напуган, чтобы справиться с ней сейчас, но со временем это изменится, — она прикрывает рот рукой, в ее глазах читается какая-то затравленность, — Кастиэль, он… они сделали с этим ребенком такое, что я даже не могу…       Он кладёт руку ей на плечо в неловкой попытке утешить. — Эти ублюдки, — выпаливает она, качая головой, — были за гранью жестокости. В нём всего 128 фунтов… — её взгляд становится жёстче, — А эти синяки на затылке… Это определённо случалось не один раз. Могу только представить, через что он прошёл. — Кастиэль вздрагивает, и Пэм сжимает его плечо, повторяя его утешительный жест, — Будет тяжело.       Он морщится: — Ты всё ещё уверена, что я гожусь для этого?       Она бросает на него суровый взгляд: — Да. Годишься, Кастиэль, — она настаивает, хватая его за запястье, когда он качает головой, — Ты именно тот, кто нужен этому ребёнку — ни ты, ни он ещё этого не понимаете, но это так.       Он так не думает. Он искренне считает, что Дину было бы гораздо лучше в кампусе, среди обученных бет и омег, которые смогли бы помочь ему на пути к свободе, и которые обладали гораздо большим опытом и вселяли бы гораздо меньший страх. Но сейчас это невозможно, поэтому он решает прислушаться к совету и перестать искать выход. Он выдыхает: — Хорошо.       Дверь захлопывается за ней с какой-то торжественной точкой, и его рука на мгновение задерживается на дверной ручке. Это будет чертовски сложный разговор, и он не уверен, что готов к нему, или вообще будет когда-нибудь готов.       Он едва не трусит.       Затем он вспоминает Дина с широко раскрытыми испуганными глазами, который отчаянно твердит, что может быть хорошим и полезным — и к нему возвращается смелость.       Когда Кастиэль возвращается в гостиную, Дин уже на полу, а одеяло аккуратно сложено на диване. Кастиэль на секунду замирает в дверях, где Дин его не видит, все еще пытаясь придумать, что сказать, чтобы убедить мужчину в том, что он не причинит ему вреда — он невольно становится свидетелем того, чего не должен был видеть.       Дин стоит на коленях и, пошатываясь от усталости, едва не падая, опирается руками на ковер, чтобы не упасть. Осознав, что делает, он резко отдергивает руки, и они на мгновение повисают вдоль тела, словно он не может решить, куда их деть. В конце концов, дрожа всем телом, он заводит руки за спину, как делал уже несколько раз до этого.       Кастиэль в оцепенении наблюдает, как Дин немного раздвигает колени и наклоняется вперед, чтобы удержать равновесие, — движение выглядит отработанным до совершенства — и делает глубокий вдох.       А затем Дин замирает, чувствуя запах Кастиэля.       — Пожалуйста, не закладывай руки за спину, Дин. Это вряд ли удобно, — неловко говорит он вместо приветствия, прекрасно понимая, что само его присутствие уже пугает мужчину перед ним. Он видит, как кадык Дина дёргается, но через мгновение тот всё же опускает руки. И снова начинает дрожать.       Кастиэль хочет предложить ему сесть на диван, но не уверен, как это будет воспринято. Очевидно, что это то, что сделала Памела, иначе Дин бы не сидел там, но то, что он снова на полу, говорит о многом. О многом говорит и то, что Дин продолжает сжимать руки за спиной, как будто кандалы все еще на нем.       Кастиэль вздыхает. Трёт глаза. Когда он садится на диван, то на секунду опускает голову на руки и пытается понять, как именно убедить Дина в том, что его не собираются насиловать, когда мужчина даже не может понять, что ему не нужно становиться на колени.       Когда Кастиэль снова открывает глаза, Дин сидит на полу прямо перед ним.       Кастиэль отшатывается, и Дин вздрагивает, опуская глаза. От него исходит резкий запах страха. — Дин?       — Я могу быть хорошим, — говорит он дрожащим голосом, — Просто… дайте мне шанс. Я справлюсь. Я смогу доставить вам удовольствие, альфа, пожалуйста. Пожалуйста, позвольте мне… попробовать. Я знаю, вы н-не можете использовать меня правильно, но, пожалуйста, позвольте мне попробовать. — его рука тянется вверх, к пряжке ремня, и…       Дерьмо.       Кастиэля начинает тошнить, и он резко вскакивает, так быстро, что Дин падает и приземляется на зад, а потом уставляется на него широко раскрытыми глазами. Запах Кастиэля становится всё сильнее, и он на мгновение замирает, пытаясь успокоиться, прежде чем доведёт омегу до сердечного приступа.       — Дин. Не мог бы ты… э-эм… — Кастиэль изо всех сил пытается взять себя в руки, прекрасно понимая, что Дин, вероятно, думает, что его сейчас изобьют, — Не мог бы ты пойти и сесть на кухне? За стол. На стул, — глупо добавляет он, просто желая увеличить расстояние между ними и дать обоим возможность успокоиться. Дин вскакивает, чтобы сделать то, что ему приказали, и исчезает в мгновение ока.       Кастиэль делает глубокий вдох, затем ещё один, пытается игнорировать своё сильное желание вырвать. Это уже второй раз, когда Дин пытается сделать что-то подобное, пытается предложить себя единственным способом, который, как ему кажется, нужен Кастиэлю. В первый раз, как он думает, Дин делал это машинально, слишком уставший и слишком растерянный, чтобы вести себя как-то иначе.       Однако на этот раз Дин был явно в ужасе. Явно не хотел этого делать. Но он все равно попытался, потому что боялся потерять ту безопасность, которую ему обещал Кастиэль. Тот самый человек, который годами убегал и боролся, чтобы скрыться от тех, кто хотел им воспользоваться, теперь предлагал себя, потому что отчаянно пытался остаться в милости Кастиэля.       Огромная власть, которой он обладает над Дином, вызывает у него приступ тошноты.       Набравшись смелости, чтобы последовать за Дином на кухню, Кастиэль отодвигает стул напротив. Омега сидит на самом краю стула, словно тот готов укусить его, спина его выпрямлена, руки вцепляются в края. Его глаза затуманены, лицо бледное, и когда он поднимает взгляд на Кастиэля, то выглядит так, будто его ловят на чем-то противозаконном.       — Знаешь что? Вообще-то, давай просто…       Кастиэль без лишних предисловий, скрещивая ноги и прислоняясь к шкафчикам, устраивается на полу. Дин смотрит на него сверху вниз полсекунды, прежде чем оказаться на коленях и сгорбиться так, чтобы даже сейчас быть ниже Кастиэля. Крошечный словно мышь. Сердце Кастиэля сжимается от боли.       — Мне нужно кое-что прояснить, — начинает он, и руки Дина, лежащие на полу, дергаются, — но сначала мне нужно у тебя кое-что спросить. Ты не против?       Дин быстро кивает. Он по-прежнему не смотрит на Кастиэля.       — Чего ты от меня ожидаешь?       Это непростой вопрос, но он всё равно его задаёт. С чего-то нужно начать, и он решает, что лучше всего начать с того, что у Дина на уме. Как еще Кастиэль может узнать, что, по мнению Дина, его ждет? Как еще он может убедить Дина, что это не так?       Повисает долгая пауза в ожидании ответа: — Я… я прошу прощения, но… что вы имеете в виду, альфа? — спрашивает Дин, и в его голосе, помимо замешательства, слышится паника.       — Я имею в виду… как ты думаешь, чего я от тебя жду?       Дин прикусывает губу. — Эм. Что я… в порядке?       — И как это должно выглядеть?       Он видит, как Дин борется с собой, а его губы сжимаются в тонкую линию: — Делать, что мне г-говорят. И, эм. Дать вам… — он замолкает, пытаясь собраться с силами, — Быть хорошей омегой. Быть полезным. Сделать так, чтобы вам было хорошо. Быть таким, чтобы меня можно было… использовать, — выдыхает он, и кажется, что просто повторяет чужие слова.       Кастиэль, мягко говоря, в ужасе. — Нет, — выпаливает он, и Дин вздрагивает, прижимаясь к полу еще сильнее, — Я имею в виду… ты здесь не для этого. Не для этого. И не для чего-то подобного.       Голос Дина дрожит, когда он умоляет: — Простите… Я не знаю. Но я хочу попробовать. Пожалуйста, позвольте мне попробовать, прежде чем… прежде чем вы меня накажете за то, что я не могу… Я не…       — О, Дин, — мягко перебивает Кастиэль. — О, нет. Нет. Тебе не нужно делать ничего подобного, чтобы себя защитить. Ты не сделал ничего плохого.       Дин долгое время сидит, застывши на месте, а затем тяжело вздыхает: — Я не понимаю, — выпаливает он тихим, испуганным голосом, — Я… я веду себя неправильно.       Кастиэль сдерживает собственный вздох: — Ты можешь посмотреть на меня?       Он смотрит на Кастиэля, и их взгляды на мгновение встречаются, прежде чем Дин опускает глаза на чужой подбородок. Его глаза красные и слезятся. Губы дрожат от усталости.       — Ты сейчас так хорошо справляешься, Дин. Я знаю, это тяжело. Спасибо, — бормочет он, и Дин заметно вздрагивает от облегчения. У Кастиэля сжимается сердце. — Я не собираюсь наказывать тебя ни за что из того, что ты сегодня сделал. — или за что-либо, что он когда-либо сделает, но очевидно, что Дин не поверит этим словам. Дин сдувается, словно проколотый воздушный шарик. — Спасибо, — шепчет омега, — Я знаю, что разозлил тебя. Спасибо. — Я не злился на тебя, — осторожно говорит Кастиэль. Омега смотрит на него пустым взглядом. — Я злился на Памелу за то, что она намекнула, будто я хочу причинить тебе боль. Злился на то, что другие люди причинили тебе боль. — Но… — Дин сглатывает, и Кастиэль думает, что тот не понял большую часть сказанного, потому что это совершенно не соответствует его ожиданиям. — Но я… я не сделал того, о чём ты просил, — Дин сжимает кулаки. — Я был плохим, а плохие рабы получают… получают…       Сердце Кастиэля обливается кровью: — Ты не был плохим, Дин. Ты просто испугался. Это не одно и то же.       По выражению лица Дина видно, что он с этим категорически не согласен, и в Кастиэле молнией вспыхивает ярость, когда он думает о тех, кто заставил омегу так считать. Он быстро берет себя в руки, прежде чем Дин почувствует ее запах и подумает, что она направлена ​​на него — им не нужно повторение того, что произошло всего несколько минут назад.       Кастиэль тяжело вздыхает: — Тебе незачем меня бояться. Мне не нужно от тебя ничего сексуального, — говорит он с напором и одновременной неловкостью, но Дин не расслабляется. Кажется, он не понимает, что только что сказал Кастиэль, и это беспокоит: — Тебе не будет больно. Не здесь.       — Но… что будет, если я ошибусь? — спрашивает Дин, и в его голосе слышится горечь.       — Как ошибёшься?       Омега морщится: — Я… я не знаю. Я раньше много ошибался. Постоянно. — его спина сгорблена, напряжена, позвоночник выпирает сквозь ткань толстовки. И все, о чем может думать Кастиэль — это пересекающиеся розоватые и белые линии, которые он видел на спине Дина, сотня ужасных шрамов за всю ту храбрость, которую мужчине пришлось проявить. Он хочет возразить, хочет сказать Дину, что ничто из того, что он мог бы сделать, не оправдало бы того, что с ним делали, но не может. Дин еще долго ему не поверит.       И вот, наконец, поддавшись инстинкту, который он не может ни назвать, ни понять, он наклоняется вперед и осторожно кладет руку на пустое пространство между острыми лопатками Дина.       Кастиэль тщательно следит за тем, чтобы его ладонь находилась значительно ниже той части шеи, которую омега инстинктивно прикрывал до этого, и оставляет руку там даже тогда, когда Дин вздрагивает, даже когда резко поднимает руки, чтобы защитить загривок. Даже когда наклоняется так низко, что его лоб касается плитки.       Кастиэль просто не знает, что еще может сделать.       Сосредоточившись, он посылает как можно больше сигналов: «Дыши», «расслабься», «ты в безопасности», и надеется, что делает это правильно. Он никогда раньше не манипулировал своим запахом таким образом, тем более намеренно. И до боли сомневается, что это сработает. Он даже не уверен, что у него достаточно сил, как у альфы, чтобы вообще так уметь.       Дин под его рукой замирает, плотно зажмуривая глаза, сжимая губы в тонкую белую линию, явно ожидая, что нежное прикосновение в любой момент может стать болезненным. Но Кастиэль медленно и равномерно поглаживает большим пальцем позвоночник мужчины, подстраивает этот ритм под дыхание, чтобы побудить Дина делать то же самое. Он очень надеялся, что не усугубил ситуацию.       Сначала ему кажется, что так и есть. Дин напряжён под его прикосновениями, неподвижен, словно труп. Но со временем дыхание омеги замедляется, прерывистые вдохи и выдохи становятся более глубокими и ровными, он начинает дрожать, а затем так же медленно успокаивается.       И тут силы внезапно покидают Дина – он падает, прижимаясь щекой к холодной плитке, и, обхватывая ватными руками шею, сворачивается калачиком прямо на полу у ног Кастиэля.       Ошеломленный Кастиэль, застыв на мгновение, может лишь наблюдать, как Дин, подтянув колени к груди и упираясь ступнями в ножку нависшего над ними деревянного обеденного стола, делает прерывистый вдох за вдохом. Глаза омеги плотно закрыты, губы сжаты в дрожащую линию, и Кастиэль чувствует, что он все еще напуган, но запах становится слабее. Поэтому он продолжает – продолжает гладить его, прикосновения остаются ровными и уверенными. Он с немалым облегчением замечает, что напряжение постепенно покидает омегу, чувствует, как замедляется его дыхание под рукой, которая теперь лежит на ребрах Дина, а затем спускается на спину.       Вскоре Дин превращается в обмякшую лужицу тихого, ровного дыхания, а когда открывает глаза, они затуманены.       Кастиэль понимает, что он под кайфом. Под кайфом от феромонов. За пределами периодов течки и гона такое состояние встречается редко, но он предполагает, что Дин достаточно напуган, истощен и измотан, чтобы высшие функции его мозга начали отключаться. Несомненно, в таком состоянии он более чувствителен к гормональным внушениям и менее способен противостоять вполне естественной биологической реакции, когда его из раза в раз доводят до предела человеческих возможностей.       После нескольких минут нежных прикосновений и ровного дыхания руки Дина наконец опускаются с шеи и несильно сжимаются в кулаки за головой. Если он хочет, чтобы Дин действительно услышал его, ему придется заговорить. И он говорит.       — Я не причиню тебе вреда, Дин, — бормочет он, — У меня нет никакого желания это делать.       Дин вздрагивает, и Кастиэль надеется, что это означает, что он понимает. Но его следующие слова, тихие и растерянные, подтверждают, что он не понимает ничего.       — Не знаю, чего ты хочешь, — наконец невнятно произносит Дин. Он смотрит в никуда, с широко раскрытыми темными зрачками и медленно стекающими по лицу слезами, потерянный в феромонах, которые Кастиэль едва сам может понять. — Не знаю, как себя вести. Прости. Просто… хочу быть хорошим для тебя.                          Кастиэлю приходится отвести взгляд, чтобы омега не увидел, как он сдерживает слезы. — Ты хороший, Дин. Ты в безопасности.       Раздается долгий дрожащий вздох. И затем Дин засыпает.       Кастиэль на каком-то уровне знал, что альфы должны были уметь успокаивать омег, по крайней мере, поверхностно, с помощью своего запаха. Но он никогда раньше не делал ничего подобного и совсем не был уверен, что это сработает на Дине. Не после всего, что тот пережил. Он понятия не имеет, испытывал ли Дин когда-либо подобное обращение со стороны альфы. Вполне возможно, что это был первый раз в его жизни, когда он почувствовал такое первобытное чувство безопасности.       От одной только мысли становится больно: словно кто-то проникает внутрь, хватает что-то и выкручивает.       Чувствуя вину, он убирает руку с теплой спины Дина, разрывает связь их прикосновения, несмотря на дикий внутренний голос, рычащий, чтобы он этого не делал. Кажется глубоко неправильным то, что он сделал с этим человеком – довел его до такого состояния. Но он также логически понимает, что Дину отчаянно нужен отдых.       Он прикусывает губу. Затем, не успев одуматься, приседает и подхватывает обмякшее тело Дина на руки.       В конце концов, он не может с чистой совестью оставить его лежать на твердом кафельном полу.       Он останавливается, когда ему удается подняться на ноги, задерживая дыхание в ожидании того, что Дин пошевелится или запротестует. Но волноваться, кажется, не стоит – мужчина практически без сознания. Он даже не вздыхает.       Дин лёгкий, легче, чем Кастиэль мог себе представить, для взрослого мужчины, и это снова заставляет подниматься ярость в его груди, когда он думает о жестокости, которую омега пережил за все эти годы. Прижимая голову омеги к своему сердцу, он медленно и осторожно поднимается по лестнице, помня о синяках и следах от плети, усеивающих кожу Дина.       Меньше всего ему хочется снова причинить ему боль.       Одеяло на кровати Дина исчезло, и он некоторое время оглядывает комнату, прежде чем замечает его выглядывающим из-под кровати. Кастиэль почти уверен, что прошлой ночью Дин спал на ковре, слишком напуганный, чтобы доверять мебели, по причинам, о которых можно легко догадаться. Кастиэль аккуратно укладывает его на матрас, укрывает одеялом, а затем добавляет еще одно, в надежде, что так Дин будет чувствовать себя в большей безопасности и перестанет… ощущать себя добычей.       Кастиэль замирает в дверях, и у него перехватывает дыхание, когда он видит слишком маленькое тело Дина под одеялом.       Сейчас всего три часа дня, но он всё равно выключает свет и тихо закрывает дверь, в надежде, что Дин проспит всю ночь.       Сон ему необходим.