9. West County Dream / Мечта Западного Округа

      Дин впервые за очень долгое время просыпается естественно и медленно.       Все вокруг расплывается. В комнате тихо, за окном громко щебечут птицы. В окно проникает солнечный свет — бледный, золотистый, предвещающий рассвет. Он растерянно моргает, не в силах сфокусировать взгляд.       Должно быть, он не совсем проснулся. Это сон. Довольно странный, потому что ему почти всегда снятся воспоминания о доме его детства в Канзасе, о лете, о Сэмми. Но и этот сон хорош, так что он не будет жаловаться. Ему тепло. Кровать мягкая.       Кровать.       Вот он лежит на кровати, а в следующий момент уже стоит на коленях на полу с низко опущенной головой, и сердце стучит у него в ушах.       Он ждет и дрожит. Но в комнате не слышно чужого дыхания, его запястья и ошейник не прикованы цепями, нет резкого запаха или болезненных ощущений, которые свидетельствовали бы о том, что его использовали. Он проспал всю ночь в постели, и никто его не трогал.       Он не чувствует, как холодная тяжелая цепь касается его затылка, и это настолько странно, что он оглядывается и вспоминает. Он не в аду.       С трудом выдыхая, он откидывается назад и садится, опуская ноги на пол, прислоняясь спиной к теплому деревянному каркасу кровати. Он тянется за одеялом, медленно накидывает его на плечи и смотрит на стену перед собой. Еще рано — по бледному свету, проникающему через большое окно, он понимает, что солнце только взошло.       Когда его сердце успокаивается, возвращаясь к привычному ритму, он наконец может закрыть глаза, без страха что кто-то протянет руку, чтобы схватить его. Прижимая колени к груди, он вспоминает вчерашний день, ощущение руки Кастиэля на своей спине, успокаивающий запах, который тот посылал вместе с утешительными словами.       Дин не знает, было ли это из-за глупости или слабости, но в этот раз он не боялся.       Ну, точнее. Не совсем так. Он боялся — по-настоящему боялся — того, что хозяин причинит ему боль, того, что его накажут за поведение с доктором, того, что альфа может сделать рабом для секса, с которым ему запретили заниматься сексом. Дин не чувствовал себя спокойно рядом с каким-бы то ни было альфой с того дня, когда ушел из дома, и на то были веские причины: обманчиво нежные прикосновения рано или поздно причиняют боль. Но он не сопротивлялся прикосновениям мужчины, не рычал и даже не пытался отодвинуться. Он просто… позволил этому случиться.       Он бы пинал себя за свою глупость и слабость прямо сейчас, но… альфа на самом деле не сделал ему ничего. Вообще ничего, кроме как успокоил его каким-то причудливым биологическим дерьмом типа «альфа-омега», в котором Дин не разбирался. Чем-то, что ни один из альф, которых он встречал раньше, никогда не делал и не пытался сделать, потому что то, чего они хотели, всегда бралось силой. Дин даже не подозревал, что они могут так делать — он думал, он думал, что они источают запахи только случайно, запахи, которые выдают их ярость или похоть и говорят Дину, что нужно готовиться к удару. Но запах Кастиэля шептал: «Безопасно, безопасно, безопасно», и Дин по непонятным ему самому причинам поверил — по крайней мере, настолько, чтобы наконец уснуть.       Если сосредоточиться, он все еще может почувствовать запах Кастиэля на своей одежде. Конечно, это явный запах альфы — в каком-то смысле все запахи альф похожи. Но в нем нет ни похоти, ни ярости, ни горького привкуса садистского злорадства, ни мускусного послевкусия. Он медленно прижимает нос к своей рубашке, вдыхает и действительно чувствует, как успокаивается, как что-то первобытное в его сознании расслабляется от едва уловимого запаха, впитавшегося в ткань. И это такое блядское облегчение — наконец-то хоть раз почувствовать себя спокойно, что он даже не пытается найти в себе силы, чтобы устыдиться.       Кастиэль принёс его в постель. Оставил его одного. Дал ему отдохнуть.       В обычной ситуации Дин бы предположил, что его накачали наркотиками, но он знает, каково это — просыпаться после. Его бы сейчас тошнило, или раскалывалась бы голова, или и то, и другое. И если бы альфа коснулся его затылка, он бы запомнил хотя бы этот первый контакт; но вместо этого он отчетливо помнит, что Кастиэль старался не прикасаться к нему в этом месте. Вообще.       Так что нет, Кастиэль не заставил его заснуть. Он просто помог ему уснуть. Избавил от страха самым мягким способом в жизни Дина.       И он просто уложил Дина спать, накрыв одеялом. Не причинив ни малейшего вреда и даже не раздев. Он прикрывает глаза руками и прерывисто выдыхает.       Это немного пугает.       Он так устал пугаться. Страх делает из него придурка. Страх заставляет его думать о том, чтобы выбежать на снег и скрыться от человека, который его до сих пор не обидел, страх заставляет его говорить врачу нет, страх заставляет его проливать кофе, всё портить и выводить из себя человека, от которого зависит его жизнь. Он хотел бы вырвать из себя этот ужас и просто выбросить, потому что он никогда не помогал.       И — осмелится ли он это сказать — возможно, может быть, его страх никогда не был так бесполезен, как сейчас. Потому что самое сбивающее с толку во всей этой истории сводится к одному-единственному факту: его хозяин совсем его не обижает.       Эта мысль скачет у него в голове, как шарик в пинболе, звенит то тут, то там и озаряет его вспышками света. Кастиэль не причинил ему вреда, хотя имел на это полное право. Он мог бы сделать это без всякой провокации, но Дин и сам накосячил по полной. Его поступки в последние пару дней — любое из них — стоили бы ему порки в Аду. И все же альфа только и делал, что готовил для него и старался развеять его страхи, как мог, извинялся перед ним, смотрел на Дина не с вожделением, отвращением или ненавистью, а с чем-то другим, и даже когда был разгневан не вымещал свой гнев на нем.       И, судя по всему, Кастиэль даже не хочет трахнуть его. Так он заверял. Так же заверяла и Памела.       От этой мысли его тошнит. Это должна была бы стать лучшая новость в его жизни, если бы он вообще мог в неё поверить. Но правда в том, что он не способен ни на что другое, ради чего его стоило бы терпеть.       Когда-то Дин собирался стать механиком, хотел пойти учиться и открыть собственную мастерскую. Когда-то Дин был кормильцем семьи. Когда-то он был полезным, находчивым и с готовностью жертвовал своим счастьем, учебой и здоровьем ради семьи, делал всё и даже больше ради Сэма–       Он встряхивает головой, останавливая себя, боится открывать этот ящик в своем сознании. Он боится того, что там. И он в ужасе от того, чего там нет — от того, что он забыл.       Он больше не ребенок и больше не в состоянии о ком-то заботиться. Он всего лишь крошечная частичка человека, которая в первую очередь является чьей-то собственностью, игрушкой, предназначенной только для того, чтобы радовать своего хозяина. Когда хозяин перестает получать от него удовольствие, его выбрасывают, как дешевую сломанную игрушку, а потом новый хозяин, с ещё более худшими моральными принципами, чем у предыдущего, собирает его по кусочкам и склеивает каким-то новым, ужасным способом.       За исключением того, что… его новый владелец, похоже, вообще не хочет с ним играть. Он не имеет ни малейшего понятия, чего хочет его хозяин.       Для раба это опасно.       С трудом поднявшись на ноги, чувствуя слабость и боль во всем теле, но при этом ощущая себя отдохнувшим и посвежевшим, как никогда за долгое время, он направляется в ванную на втором этаже. Кастиэль сказал, что Дин может пользоваться ею в любое время, а застарелый запаха страха и высохшие слезы заставляют чувствовать себя грязным и снаружи, и внутри.       Когда он переключает воду на горячую, то невольно вздрагивает и, стоя под струями, не может удержаться, чтобы не прижать руки к груди в ожидании наказания, которого, судя по всему, не должно быть.       Он вытирается полотенцем, обрабатывает раны и принимает лекарства, как ему и велели. Всё разложено на тумбе, так что Кастиэль, очевидно, хочет, чтобы он следовал указаниям врача. После долгих колебаний он наносит обезболивающий крем на те участки, до которых может дотянуться, и чувствует, как что-то сжимается у него в горле, когда боль отступает на второй план, как кончики пальцев покалывает. Без привычной боли в затылке он чувствует себя странно расслабленным.       Он надевает ту же одежду, к которой прикасался Кастиэль, и вдыхает его запах, все еще не понимая, почему от него не сводит желудок. Вспоминая вчерашние слова альфы, он пьет воду из раковины, зачерпывая ее руками, и гадает, не попадет ли ему за то, что он забыл про кружку.       Он возвращается в свою комнату, потому что не уверен, что ему вообще можно выходить. Вчера он вышел только потому, что ему очень хотелось в туалет — он всё время боялся, что Кастиэль изобьёт его, если Дин покинет место, где его оставили.       Но, конечно, Кастиэль этого не сделал. Впрочем, внизу Дину тоже нечего было делать, так что, наверное, ему не стоит идти без разрешения. Он так думает. Возможно, от него ожидают, что он пойдёт и подождёт на кухне, как и вчера, но он точно этого не знает. Кастиэль не давал ему никаких приказов       Начинает болеть голова. Все эти решения, которые ему приходится принимать, вызывают у него беспокойство. В аду ему всегда было предельно ясно, что он должен делать. Он не всегда поступал в соответствии с обязанностями, но, по крайней мере, знал, когда нарушал правила. Знал, когда за этим шли последствия. Не имело значения, что некоторые правила было невозможно соблюдать — в знании того, что произойдёт, даже если это будет больно, было какое-то извращённое чувство безопасности. Но теперь у него нет даже этого.       В конце концов, он слишком труслив, чтобы спуститься вниз. Честно говоря, ему просто хочется снова лечь спать — несмотря на то, что он пролежал в постели полтора дня, он все еще измотан. Как он понял, так на него действуют панические атаки, особенно если им предшествуют несколько бессонных ночей.       Он долго смотрит на кровать, прежде чем стянуть с нее одеяло и сжать в своей руке. Судя по всему, ему действительно можно спать на ней — в конце концов, Кастиэль уложил его туда, — но ему не хочется ложиться обратно. Не хочется разбираться с тем, почему у него внутри все сжимается, когда он смотрит на смятые простыни.       Подоконник выкрашен в белый цвет и застелен длинной мягкой подушкой. Она достаточно широкая, чтобы он мог удобно устроиться, сворачиваясь калачиком и натягивая одеяло на плечи. Он прижимается виском к прохладному стеклу и закрывает глаза.       Чего от него хочет Кастиэль, до сих пор остается загадкой. Дин готов на все, что бы это ни было, — он сам себе в этом признается. Нужно забыть о том, что осталось от его достоинства, забыть о сопротивлении. К черту всё это. Он просто хотел прожить месяц, неделю, день без того, чтобы его били, пороли или жестоко трахали по приказу альфы, которому либо было плевать на его боль, либо было в удовольствие наблюдать за чужими страданиями. Но Дин не знает, зачем он здесь, просто потому, что рабам не нужно знать. Им нужно только знать и делать то, что им велят.       Он с прищуром смотрит на свое отражение в запотевшем стекле. Снова идёт снег, за окном кружатся лёгкие пушистые снежинки. На сей раз это не наполняет его ужасом. Хозяин, похоже, не собирается выгонять его на мороз в качестве наказания, в отличие от Аластера. Конечно, Дин не знает этого наверняка, но, как ни странно, всё же не думает, что этот новый альфа получит от этого такое же удовольствие, как его прежний.       Прижимая подбородок к груди, он вдыхает и закрывает глаза. Его снова окутывает теплый и успокаивающий запах хозяина. Плечи расслабляются.       Он не понимает, что это значит.       Люди постоянно общаются с помощью подобных запахов, в основном случайно. В аду всегда пахло ужасом, похотью, яростью, в аукционных домах пахло страхом и безысходностью. В переподготовительных центрах пахло ужасом, сожалением и подчинением, подчинением, ПОДЧИНЕНИЕМ.       Но запах Кастиэля не похож ни на что из этого, как и запах его дома. Здесь просто пахнет… нормально. Уютно. Если не считать его собственного запаха, насколько он может судить, здесь никто не испытывает никаких сильных эмоций. Даже вчерашняя ярость альфы растворилась без следа, вспыхнула и погасла, как сигнальная ракета, — совсем не то, что тлеющая, разъедающая ярость альф, которую Дин знал.       Он не замечает, что заснул, пока его не будят тяжелые шаги на лестнице. Он резко открывает глаза, вскакивает на ноги и нервно отбрасывает одеяло на кровать.       Колебаясь в панике, он спорит сам с собой, и через полсекунды всё же решает открыть дверь. Он делает это и падает на колени еще до того, как его хозяин успевает подняться по лестнице, затем просто молится о том, что это именно то, что он должен сделать.       Кастиэль, увидев его, звучит несколько удивленным: — О. Доброе утро, Дин. Давно ты проснулся?       Дин откашливается, бросая нервный взгляд на часы. Он смотрит на ботинки своего хозяина, прежде чем ответить: — Э-эм. Пару часов, альфа.       — Могу я спросить, почему ты не спустился на завтрак?       Черт. Значит, я ошибся. Он еще ниже прижимается к полу, готовясь к удару. — Я… Я не знал, что должен. Простите.       Впрочем, его хозяин не выглядит таким уж рассерженным: — Ничего страшного. Не хочешь присоединиться ко мне?       Дин пытается понять это «ничего страшного», вскакивает на ноги и спускается по лестнице вслед за Кастиэлем. Альфа не оглядывается, уверенный, что Дин идет за ним. Он в сотый раз решает, что будет делать именно то, чего хочет от него его господин, потому что ему действительно нравится вся эта тема с «не попадать под удар».       Но тут, конечно же, его настигают голод и слабость, волна головокружения заставляет его споткнуться на ступеньке, и он врезается прямо в Кастиэля.       Он съеживается, пытается показаться как можно меньше, но на лестнице трудно встать на колении, а его хозяин на несколько шагов впереди, так что сейчас он намного выше альфы. Дин приседает, чтобы оказаться ниже него, паника пронзает его грудь острыми как иглы когтями: — П-простите, я не хотел…       — Полагаю, у тебя низкий уровень сахара в крови, — говорит альфа, не обращая внимания на то, что Дин прикоснулся к нему без разрешения и заслуживает как минимум удара. Но альфа смотрит на Дина без малейшего намека на гнев в глазах: — Ты вчера пропустил несколько приемов пищи, потому что уснул, так что это вполне логично.       Черт. Он должен был есть больше, но уже с треском провалился. Как хозяин его за это накажет? Дин понятия не имеет, что его ждет — может, плеть? Он ее не видел, но это ничего не значит. Он сглатывает.       — Это не твоя вина, Дин, — говорит мужчина, прерывая нарастающую панику. Его голос звучит размеренно и спокойно. — Не уверен, что ты смог бы бодрствовать, даже если бы постарался. Как много дней ты уже нормально не спал?       Дин смотрит на него. Открывает рот, чтобы ответить, но потом вспоминает, что солгал альфе в первое же утро своего пребывания здесь и сказал, что спал, хотя на самом деле ворочался почти всю ночь. Боже, он только глубже и глубже закапывает себя в эту яму, не так ли?       Его сердце бешено колотится. Солгать или признаться? Что будет хуже? Альфа терпеливо ждет, а его лицо нечитаемо.       — Пять, — наконец хрипло произносит Дин.       Кастиэль не упрекает его за ложь. Может, он забыл? Но альфа хмурится: — Ты не спал пять дней?       — Я имею в виду… я, э-эм, дремал. Но ненадолго, правда. Я пытался, но… — он сглатывает, прекращая поток оправданий. Кастиэлю нет дела до его тревоги, до того липкого ужаса, который не давал ему уснуть в ту первую ночь в аукционном доме, из-за уверенности в том, что хозяин вот-вот приедет, обвинит его и накажет за всё случившееся. Затем, по мере того как проходили дни, вероятность появления Аластора уменьшалась, но Дина все равно не покидал страх перед неясным будущим.       Его хозяину все равно. Рабы не имеют права оправдываться.       Альфа изучает его. Дин опускает взгляд, ожидая осуждения. Но Кастиэль лишь спрашивает: — Ты хотя бы выспался этой ночью?       — Да, — Дин быстро отвечает, желая сменить тему, чтобы не говорить о своей бессоннице и связанных с ней трудностях. — В смысле, да, альфа. Я… я выспался. Благодарю, — добавляет он. Он с опозданием понимает, что его побуждает говорить искренняя благодарность, а не страх, и это кажется…       Кастиэль, похоже, внезапно осознает, что они остановились посреди лестницы, и снова начинает спускаться. — Я рад, что смог помочь, — говорит он, отворачивается, и на этом разговор заканчивается.       Никакого наказания. Даже словесного выговора. У Дина кружится голова, и он не уверен, что дело только в голоде.       Когда они заходят на кухню, их встречает восхитительный аромат, и Дин с трудом сдерживается, чтобы не подсмотреть, что готовится на плите, прежде чем опуститься на колени рядом со стулом хозяина. Плитка под ногами приятно холодит лодыжки, это чувство знакомо в отличие всего, что только что произошло.       Он ждет, когда ему что-нибудь прикажут. Ждет указаний.       Их не поступает. Кастиэль просто наполняет две тарелки и две чашки, а затем даёт Дину его порцию… тостов с джемом, как ему кажется. Опять же, всё то же самое, что и у его хозяина. Не меньше — черт, может, даже немного больше. Столько еды, и ему даже не пришлось ничего делать, чтобы ее заслужить.       — Можешь есть, Дин, — мягко разрешает Кастиэль, когда видит, что Дин не торопится начинать.       Дин старается не набрасываться на еду, но, наверное, всё равно выглядит как оголодавший пес. Возможно, это лучшее, что он когда-либо пробовал. Спазмы в животе утихают, когда он опустошает тарелку — он даже не замечал их, пока всё не съел. Наверное, он слишком часто голодал, чтобы до сих пор обращать внимание на эти спазмы.       Кастиэль позволяет им есть в тишине. Он лишь изредка шуршит газетой в руках, когда переворачивает страницы. Дин, несмотря на все свои старания, заканчивает со своей едой намного раньше него и какое-то время сидит с пустой тарелкой на коленях, пока хозяин не замечает этого.       Он бросает взгляд на Дина, и на его лице появляется довольное выражение: —Хочешь ещё? Дин колеблется. Раньше это был обязательно вопрос с подвохом. Конечно, он почти всегда хотел ещё, но за это обычно приходилось платить.       Однако Кастиэль сказал, что Дину еда полагается. Сказал, что ему не придется ее заслуживать. Поэтому он медленно кивает. По крайней мере, он сможет понять, правду ли говорил этот человек.       Его хозяин встает и наклоняется, чтобы взять его тарелку, не обращая внимания на то, как Дин инстинктивно отодвигается. Он сглатывает, наблюдая, как темноволосый мужчина кладет на тарелку еще один тост и мажет его ярко-фиолетовым джемом из стеклянной баночки, которую потом аккуратно ставит обратно в холодильник. Странно, что его обслуживают. Может быть, Кастиэль не доверяет ему прикасаться к еде? В любом случае Дин получает еще одну порцию завтрака, и альфа, никак не комментируя, просто возвращается на свое место и продолжает медленно есть.       Дин почти не чувствует вкуса первого кусочка — он запихивает его в рот и проглатывает, так, что начинает казаться, что в желудок падает кусок цемента. Затем он выжидает, краем глаза наблюдая за альфой.       Кастиэль, похоже, этого не замечает. На самом деле он не обращает на Дина никакого внимания, и это пиздецки радует. Тихонько вздыхая, Дин съедает еще немного. Его хозяин, похоже, не замечает, что Дин ждет, когда тот выхватит у него тарелку или выбьет её из рук. Когда потребует плату за такую щедрость.       Но, видимо, он может спокойно съесть две порции еды, приготовленной для людей. Это совсем не то, что миски с безвкусной кашей, которую ему приходилось зарабатывать в Аду. Кастиэль даже приподнимает бровь, когда Дин доедает вторую тарелку, словно спрашивая, не хочет ли тот добавки, но на этот раз Дин достаточно сыт, чтобы позволить себе роскошь отказаться от еды — поэтому он качает головой, испытывая такую благодарность, что у него щемит в груди. Внезапно он понимает, что не так уж и боится, что альфа будет морить его голодом, раз наедается до отвала, чтобы потом не умереть от голода. И это может быть – вероятно, так и есть – это глупо, но он всё равно так думает.       Когда они оба заканчивают есть, Кастиэль относит тарелки в раковину и смотрит на Дина. В нем вспыхивает надежда, смешанная с тревогой — конечно, теперь у его хозяина есть поручение. Сейчас он даст Дину чёткие указания.       — Мне нужно кое-что доделать в своём кабинете. Можешь составить мне компанию или вернуться в свою комнату и отдохнуть. Как тебе будет удобнее.       Дин смотрит на него, и, черт возьми, он, почему-то, блядски разочарован тем, что ему не указывают, что делать. Больше выборов, чем приказов. Ему уже много лет не приходилось принимать столько решений. Эта мыслительная эквилибристика изматывает: должен ли он исчезнуть из поля зрения? Или он должен быть внимательным к потребностям Кастиэля, как его и учили много лет назад? Чего хочет альфа? Что безопаснее? Что удержит его здесь, вдали от очередного тренировочного центра или борделя вроде Ада?       Он понимает, что слишком долго молчит, и откашливается. Он рискует предположить, что, возможно, Кас хочет, чтобы Дин был в пределах слышимости, когда ему наконец решат отдать приказ: — Э-эм. Я останусь с вами, если вы не против.       Кастиэль слегка улыбается ему, и Дин с облегчением выдыхает, потому что это был правильный выбор.       Он следует за альфой в его кабинет, осматривает мягкий ковер и большой стол, на котором стоит компьютер. Как и все остальные комнаты в доме, которые он видел, кабинет роскошен: темное дерево, плотные ковры и старинные стеклянные светильники.       Очевидно, что это дом человека, который может позволить себе раба гораздо лучше, чем Дин.       Кастиэль отодвигает стул и удобно устраивается за столом, а Дин в замешательстве остается стоять, не понимая, где ему теперь быть. Кастиэль, похоже, не хочет, чтобы Дин сидел под кухонным столом, так что, скорее всего, и под рабочим столом ему не место, хотя остатки тренировок Дина подсказывают ему, что именно там он и должен быть. Вместо этого он решает опуститься на колени рядом со столом и, затаив дыхание, наблюдает за хозяином в ожидании выговора.       Ничего не происходит. Кастиэль просто включает компьютер и сразу приступает к делу. В комнате слышны только стук клавиатуры и его, Дина, собственное дыхание.       В конце концов он начинает расслабляться. Он прислоняется к краю стола и опирается на него голову, принимая настолько неподобающую позу, насколько вообще может себе позволить. Отсюда он едва видит ноги Кастиэля, и ему становится легче от того, что он находится вне поля зрения мужчины, даже если он всё ещё очень близко к нему.       Дин задается вопросом, чем альфа зарабатывает на жизнь, и не из-за Дина ли его работа была прервана. Он в этом сомневается, но что-то всё равно беспокоит. Его хозяин в собственном доме в галстуке и начищенных ботинках, что, честно говоря, чертовски странно — такое ощущение, что Кастиэль оделся, чтобы пойти на работу, а потом вспомнил, что остаётся дома. Дин не знает, как к этому относиться. Он испытывает легкое любопытство по поводу разворачивающейся перед ним тайны, но оно угасает, как щелчок зажигалки, стоит ему подумать о том, чтобы задать вопрос, и обо всех последствиях, которые обычно за этим следуют.       Он так близко, что отчетливо чувствует запах альфы, и хотя это должно бы его пугать, на самом деле это его как-то странно успокаивает. Как бы он ни старался, он не может уловить в запахе мужчины ни единой кислой нотки, как и прошлой ночью.       Ни один альфа никогда не пах для него приятно — кроме Сэма. От них всегда исходил тошнотворные запахи — керосин, бензин, расплавленный пластик, сера. Зловонный, гнилостный. Приторный, пугающий и всегда слишком сильный.       Запах же Кастиэля… успокаивающий. Сладкий и заземляющий, почти знакомый, как любимая рубашка или заветное место на диване. Его трудно определить, странно, что это похоже на воспоминание, когда Дин знает, что никогда раньше не встречал этого человека. Но когда он улавливает запах альфы, ему кажется, что что-то недостающее вернулось. Когда он делает вдох, то вспоминает летний дождь, утренний кофе на веранде и теплые, нежные прикосновения.       С опозданием он задается вопросом, что Кастиэль думает о его запахе — он почти уверен, что все это время, что он здесь, от него исходит только отвратительный запах страха. Кастиэлю он вряд ли приятен. Иногда Дин настолько напуган, что чувствует свой собственный запах, так что он понимает, что Кастиэлю приходится тяжело.       Альфы до него получали дикое, жестокое удовольствие от запаха его страха, но, похоже, это лишь расстраивает его нового хозяина. Дин этого не понимает, но это еще одна причина, по которой ему нужно придумать, как сделать так, чтобы Кастиэль захотел его оставить. Скорее всего, Дину больше никогда не представится возможность принадлежать такому доброму человеку, как этот, и будь он проклят, если упустит ее без боя.       Чуть наклоняясь вперед, он прикусывает губу и пытается заставить свой мозг работать хотя бы две гребаные секунды. Боже, он так устал. Он смотрит на ковер и пытается придумать, как взять себя в руки, но мысли ускользают от него, как змеи в траве.       В комнате тепло. Вентилятор на потолке лениво вращается, создавая больше белого шума, чем ощутимого ветерка, и Дин чувствует, как тяжелеют его веки, пока он слушает скрип деревьев за окном и тихое дыхание альфы рядом с ним. Солнечный свет льется из окна за креслом его хозяина, золотым квадратом света медленно растягивается на полу. Дин блуждает в своих мыслях так долго, что тепло достигает его коленей и начинает подниматься вверх по ногам.       Однажды, когда он был маленьким, они с Сэмом на несколько месяцев уехали на ферму — его отец навестил одного из своих друзей, с которым вскоре рассорился, вместе с сыновьями и пропал на гораздо дольше, чем обещал. На ферме жил дружелюбный рыжий кот, и Дин вдруг вспомнил, как тот ходил за ними по пятам и валялся на маленьких лужайках, залитых солнцем, где они с Сэмом останавливались поиграть. Ему кажется, что он понимает этого кота.       Эта мысль, наверное, должна была бы его устыдить, но как же приятно просто лежать на солнце и не бояться. Его подбородок опускается и касается груди.       И, конечно же, его ошейник врезается в шею.       От страха он вскакивает как ошпаренный. Он чуть не уснул. Глупо — безумно глупо. Он должен быть внимателен к пожеланиям своего хозяина — сон означает, что он не выполняет своё назначение. Тряхнув головой, чтобы прийти в себя, он садится и решает не расслабляться, сжимая для этого руки в кулаки.       Он слишком дохуя расслабился. Загорает и дремлет, как какой-то гребаный домашний питомец, — но он не питомец, и никогда им не станет.       Никто не покупает раба, чтобы баловать его и позволять мурлыкать, как коту на солнышке.