11. Maize Stalk Drinking Blood / Кукурузный Стебель, Пьющий Кровь

      Следующие несколько дней сливаются воедино.       Дин каждое утро просыпается слишком рано. Иногда так рано, что это ещё середина ночи, если его мучает тревога, и он не может снова заснуть после того, как проснется. Он встает, принимает душ в щедяще горячей воде, пока не начинает так нервничать, что не может больше стоять под струями, и спускается вниз, как только слышит, что Кастиэль выходит из комнаты. Поскольку это происходит не раньше восьми утра, у Дина, как правило,бывает много свободного времени. Много времени наедине с собой.       Он, стоя на коленях, завтракает на кухне, обедает в кабинете, если не просыпает всё обеденное время. Ужинает, стоя на коленях, в гостиной. Он повсюду носит с собой зеленую подушку, которую подарил ему хозяин, и старается не думать о том, что со стороны он похож на ребёнка с любимым одеялом.       Но она действительно даёт ему чувство защищенности. Твёрдая, тёплая и удобная, она так отличается от всего в Аду. Когда он начинает погружаться в мысли о своей прежней жизни и своем прежнем хозяине, он проводит ладонью по мягкому бархату, вдыхает аромат Кастиэля и расслабляется. Он спит с ней каждую ночь, сворачивается вокруг неё калачиком, словно она может его защитить. И он чувствует себя ребенком из-за всего этого, но в первый и единственный раз, когда он намеренно попытался оставить её внизу, ему пришлось красться за ней обратно вниз посреди ночи, чтобы только потом заснуть.       В последнее время он делает много вещей, которые сам не понимает.       Вчера вечером он, как какой-то псих, на автопилоте стянул с кровати простыни, одеяла и подушки, чтобы разложить их на полу между матрасом и стеной, прежде чем понял, что делал. Тогда он остановился, встряхнулся и вернул на место всё, кроме одного одеяла и подушки Кастиэля. Но ему не хотелось этого делать, и он не понимает почему.       Остальная часть его жизни здесь не менее загадочна. У него никогда не было такого затишья между ужасами. И никогда не было столько еды, чтобы он не испытывал голода по нескольку дней подряд. Кастиэль, похоже, намерен кормить его столько, сколько хватило бы на целую армию. Это странно. Как и то, что ему так долго не причиняли вреда и даже не угрожали.       Он до сих пор удивляется, когда обнаруживает, что может присесть или наклониться, не морщась от боли, что колени перестают болеть, ведь большую часть времени он проводит на мягком ковре, а не на грязном деревянном или бетонном полу, что у него полностью прекращается кровотечение в нижней части тела. Он даже не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким… цельным.       И чем комфортнее ему становится, тем больше он боится момента, когда лишится этого чувства.       Он, мягко говоря, нервничает в ожидании того, что приготовил для него Кастиэль. В ожидании грядущего грома. Однако альфа никак не дает понять, чего он хочет. На самом деле Дин, похоже, вообще не играет особой роли в его жизни, разве что готовить теперь приходится на две персоны. Кастиэль нечасто заговаривает первым, вероятно, потому, что все ответы Дина натянутые, скованные и даются ему с трудом, ведь нужно сначала решить, что сказать, прежде чем открыть рот.       Но хозяин никогда не давит на него. Никогда не отдаёт ни одного чёртового приказа.       Сегодня утром, он просыпается так же, как и в предыдущие три дня. На улице ещё темно, когда он открывает глаза, и его, как обычно, охватывает страх – страх, что он проспал предупреждающие шаги хозяина, который вот-вот войдет в комнату, и его высекут за то, что он не проснулся и не занял свое место к моменту открытия двери Аластером. Страх отступает, только когда он чувствует слабый запах мягкой подушки под собой и замечает отсутствие цепи на шее.       Он задается вопросом, пройдет ли это когда-нибудь или его уже слишком сильно сломали.       На данный момент он, честно говоря, больше спит на полу в кабинете Кастиэля, чем в своей спальне. У него нет ни сил, ни желания разбираться, насколько это странно, но это правда – страха нет, если он просыпается и сразу чувствует запах альфы, слышит его тихое дыхание и стук пальцев по клавиатуре. Всё так отличается от Ада, что он сразу понимает, что находится не там. И странное заявление альфы о том, что Дин может спать, когда захочет, как будто его время действительно принадлежит ему, тоже помогает.       Вместо того чтобы сразу встать, как он делал в последние несколько дней, он остается лежать, свернувшись калачиком, на полу, раз за разом прокручивает в голове одни и те же мысли, словно хомяк в колесе. Лихорадочно, безрезультатно. Обратная сторона хорошего питания и отдыха – это избыток энергии, которая почти вся уходит на тревогу. От неё скручивает живот, она вцепляется в него при каждом удобном случае. Он ненавидит её.       Он прижимает подушку к груди и не смотрит на свои дрожащие руки.       Он может думать только о том, что, если не начнёт быть полезным, Кастиэль поймёт, что Дин просто занимает место, и продаст его обратно. Мучает неприятное чувство, что для этого человека он всего лишь эксперимент, что Кастиэлю просто стало скучно, и он решил купить Дина. А учитывая, насколько пуст дом, можно предположить, что альфа не из тех, кто хранит бесполезные вещи.       И если так, то Дину нужно как можно скорее доказать, что от него есть хоть какая-то польза. Он почти уверен, что новизна от того, что у альфы теперь под рукой раб, который готов выполнить любую его прихоть, проходит с каждым днем, когда этот раб только и делает, что спит и ест. Хотелось бы, чтобы этот человек просто приказал ему сделать что-нибудь, хотя бы для того, чтобы Дин доказал, что на что-то способен. Дин сказал себе, что будет стараться, и он действительно будет стараться, даже если всё равно всё испортит. Он бесполезен для своего хозяина во всех главных отношениях, но, возможно, он сможет найти другие способы быть полезным и показать Кастиэлю, что тот не ошибся, покупая его.       Он знает, что есть рабы, которые нужны не для утех, а для работы или ведения домашнего хозяйства. Мысль о том, что он мог бы стать одним из таких рабов, слишком обнадеживает, поэтому он с досадой её отбрасывает. Он знает, на что годен, и это не то, где он может пригодиться.       Проблема только в том, что его хозяина, похоже, не интересует то, в чём он так хорош. Насколько Дин может судить, хозяин ни разу не посмотрел на него таким взглядом. Альфа ни разу не прикоснулся к нему, кроме того единственного раза, не лапал, не хватал и не бил. Не приказывал ему встать на колени, не указывал с ухмылкой на свою ширинку и не прижимал его небрежно к полу тяжелыми руками. Даже не трогал себя, глядя на Дина: в прошлом так поступали многие альфы, которые даже не были его владельцами.       И он благодарен.       Вроде того.       Правда в том, что он напуган. Если Кастиэль не хочет его, Дин не знает, что, чёрт возьми, он может сделать, чтобы заслужить чужое расположение. Но он находчив – всегда был – и будь он проклят, если продолжит вести себя как побитая собака, вместо того чтобы быть полезным своему хозяину. Будь он проклят, если не найдет способ заставить Кастиэля захотеть его.       Часы на духовке показывают 6:04, когда он спускается вниз и оглядывается в поисках занятия. Кастиэль еще не проснулся. Плитка под босыми ногами холодит ступни, а за большим кухонным окном только видно начинающее светлеть небо. Седые, тяжелые и низкие облака полны снега. Дин слегка вздрагивает, но в доме достаточно тепло, чтобы он слишком сильно задумывался о том, каково чувствовать этот снег на своей коже.       В раковине стоит посуда – та самая, из которой они ели несколько дней назад, и вся остальная, которой пользовались с тех пор. Судя по всему, альфа не очень-то хорошо справляется с домашними делами. В сознании начинают зарождаться резкие мысли (конечно, не справляется, этому ублюдку, наверное, и пальцем не пришлось пошевелить с тех пор, как он стал альфой, богатенький засранец) , но они угасают так же быстро, как искры на мокром дереве. Ему плевать, что его хозяин – избалованный сынок богатой семьи. Его волнует только то, что Кастиэль не использует свою власть, чтобы причинить Дину вред. Пока нет.       Он некоторое время смотрит на беспорядок и спорит с самим собой, но в конце концов логика берёт верх, и он решает двигаться дальше. Он не будет обузой – он должен показать, что от него может быть польза, пусть даже в таких мелочах.       Дин очень давно не мыл посуду, но это не значит, что он забыл, как это делается. Не проходит и минуты, как он уже вовсю надраивает тарелки, вокруг него клубится пар от горячей воды, а на толстовке следы мыльной пены. Он шумит, но спальня Кастиэля находится достаточно далеко от кухни, так что он не боится разбудить альфу. Мыло слегка щиплет запястья, но Дин не обращает на это внимания, в каком-то смысле даже радуется этой легкой боли. Так он чувствует себя более… привычно, как бы странно это ни звучало.       Наблюдать, как посуда скапливается в поддоне для слива… приятно. Такое чувство, что он делает что-то значимое. На полсекунды он позволяет себе почувствовать уверенность, позволяет себе вспомнить, каково это – быть чего-то стоящим.       — Ты не обязан это делать.       Тарелка, которую он мыл, разбивается, когда он роняет ее в раковину.       Пол под ним такой холодный, что он чувствует это даже через пижаму, плитка твердая, как надгробие, и ему кажется, что колени болят от того, как резко он на них упал. Он понимает, что прижался к дверцам шкафчика под раковиной, и так же ясно осознает, что это его не защитит.       Он ожидает, что его схватят за шиворот, швырнут лицом на пол и ударят ногой под рёбра. Он ожидает, что его выволокут на улицу, привяжут к перилам крыльца или к дереву и выпорют за дерзость, ожидает, что его схватят за волосы, расстегнут ширинку и заставят задыхаться. Он ожидает чего-то, потому что он облажался. Он сделал что-то без разрешения, что-то, чего его хозяин не хотел, чтобы он делал и, вдобавок ко всему, разбил тарелку, которая, наверное, стоила дороже, чем он сам.       Чего он не ожидает, так это того, что альфа сядет на пол перед ним, складывая руки на коленях. Он не ожидает, что почувствует спокойствие в его запахе или увидит жалостливый взгляд своего хозяина, когда осмелится поднять глаза.       — Я не хотел тебя напугать, — говорит он, и Дин может только бессмысленно смотреть на него, чувствуя, как от тревоги сжало сердце. Альфа, морщась, проводит рукой по лицу: — Я вечно всё порчу, да?       Эти слова заставляют его истерически рассмеяться. — Вы всё портите? Вы?       Кастиэль хмурится: — Ты не сделал ничего плохого, Дин.       И что-то внутри него срывается, потому что в миллионный раз с тех пор, как он здесь, Кастиэль поступает не так, как ожидает Дин. Он измотан, растерян, напуган, а теперь еще и зол.       — Нет, сделал! — он кричит, но голос у него хриплый и надломленный, так что он не знает, зачем вообще пытается. Кастиэль всё равно отшатывается, его лицо настороженное и растерянное, а Дин настолько сбит с толку, что у него нет времени удивляться тому, что альфа отшатывается от него, — Я сделал! Я не понимаю, почему вы продолжаете говорить мне, что я не делаю ничего неправильного – это всё, что я делаю с тех пор, как попал сюда. Я ничего не сделал правильно! Я, чёрт возьми, не понимаю, почему ты меня не наказываешь, потому что…       Его голос срывается. Он прерывисто вдыхает: — Я разбил твою тарелку, — запинаясь, заканчивает он. — Я разбил твою тарелку. И я тоже твой, и я тоже разбит.

***

      Дин тяжело дышит, его щеки пылают, но ярость, которая только что вырвалась из него, улетучивается, как пыль, под пристальным взглядом Кастиэля. Дин бледнеет, сглатывает и поворачивается так, чтобы его шея оказалась открытой и уязвимой. От него исходит ужасный запах – растерянности, страха и сожаления – и Кастиэль больше не может этого выносить.       — Тебе не обязательно верить мне прямо сейчас, — он старается говорить тихо. Дин всё равно вздрагивает от этого звука и сжимает кулаки. — Но я купил тебя, чтобы помочь.       — Помочь мне? — сдавленно спрашивает Дин. Он явно не понимает, и Кастиэль сглатывает.       — Я работаю в организации, которая… помогает рабам, — он добавляет, гадая, насколько это понятно для Дина. — Мы забираем их из плохих мест, таких как Ад, и помогаем им стать… лучше.       Он не упоминает, что целью является однажды освободить Дина. Что он сам уже помог почти сотне рабов сбросить оковы, пусть и косвенно, с помощью денег. Омега еще не готов к этому. Он даже не готов к тому, что происходит сейчас: Дин застывает, как олень в свете фар, с широко раскрытыми пустыми глазами, и впивается взглядом в Кастиэля так, словно уверен, что тот его убьёт.       — Ты… но… — голос Дина дрожит. — Вы же сказали, что не причините мне вреда?       — Да, Дин. Это последнее, чего я хочу.       Дин сжимает челюсти. Он к чему-то готовится, Кастиэль это чувствует. Стены, которые начали медленно рушиться, снова возводятся прямо у него на глазах. — Но вы хотите… исправить меня.       Он произносит это бесстрастным голосом, и Кастиэль чувствует опасность в этом утверждении. Но он не знает, как еще ответить, поэтому осторожно соглашается: — Полагаю, можно и так сказать.       Омега замыкается в себе, и борьба, которую Кастиэль ненадолго увидел в нем, полностью угасает: — О. — Когда Кастиэль смотрит на него, склонив голову набок, Дин не встречается с ним взглядом. — Теперь я понимаю.       Кастиэль хмурится. — На самом деле я не уверен, что ты понимаешь, — уклончиво отвечает он, и Дин вздрагивает.       — Нет, я понимаю, — настаивает он, и в его голосе слышится покорность, а от былого гнева не осталось и следа. — Вы… вы сделаете это?       Вопрос звучит тихо, почти с надеждой, но в нем сквозит отчаяние. — Что я должен сделать? — осторожно спрашивает Кастиэль.       — Исправить меня. Я не… — он делает вдох и снова вздрагивает. — Я буду послушным, альфа. Я знаю, вы говорили, что не хотите… наказывать меня, но вы можете. Вам не нужно отдавать меня кому-то другому. Я буду слушаться, клянусь.       Когда Кастиэль наконец понимает, его начинает тошнить.       Дин думает, что его собираются переучивать.       Он понятия не имеет, как это исправить – инстинктивно хочется всё объяснить, сказать Дину, что хочет освободить его, но Кастиэль чувствует, что это не воспримется как нужно. Дин ему не поверит. Дин даже не может поверить в то, что Кастиэль не хочет причинять ему вред, – вряд ли Дин поверит в нечто ещё более невероятное.       Омега, вполне вероятно, ждет от него только одного.       — Если ты спрашиваешь, останешься ли ты здесь со мной, то я отвечу «да», — наконец говорит он, и глаза Дина наполняются слезами, которые он поспешно смахивает, пряча лицо. Кастиэля тошнит от того, что в чужом запахе вдруг появляется облегчение – даже несмотря на то, что Дин думает, будто Кастиэль хочет причинить ему боль, переучить его, он всё равно рад быть с ним. Кастиэль знает, что тренировочные центры ужасны, но он и представить себе не может, насколько ужасны они на самом деле.       — Просто скажите, чего вы хотите, альфа, и я сделаю. Клянусь богом, сделаю, — задыхается Дин. — Я… я знаю, что в прошлом был паршивым рабом, но… но я клянусь. Я хочу быть хорошим. Я хочу остаться здесь.       Сердце Кастиэля бьётся так сильно, что ему кажется, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди. Хочется сказать тысячу и одну утешительную фразу, но тысяча из них будет неуместна и только сильнее напугает Дина. Он делает шаг вперед, осторожно протягивает руку и кладет её Дину на спину, как делал это раньше. Дин вздрагивает, и Кастиэль пытается заглушить его страх, «пожалуйста-прости-нет» запах собственным спокойствием и уверенностью.       На этот раз, хотя у Дина ещё меньше оснований доверять его намерениям, чем раньше, омега расслабляется гораздо быстрее. Он глубоко вздыхает и безвольно откидывается на дверцы шкафа рядом с собой, его запах становится более ровным и почти сразу теряет свою резкость.       — Дин, — Кастиэль наконец говорит, и омега смотрит на него затуманенным взглядом покрасневших глаз, — Я не собираюсь быть таким, как твои предыдущие хозяева. Ты это понимаешь?       Запах отчаянного облегчения наполняет кухню, но тут же сменяется волной почти агрессивного отрицания. Дин выглядит ошеломленным, немного не в себе, явно разрывается между инстинктами и разумом, желанием верить Кастиэлю и убежденностью в том, что верить не стоит.       Кастиэль не хочет, чтобы тот чувствовал себя загнанным в угол, поэтому спрашивает: — Ты не против того, что я к тебе сейчас прикасаюсь?       Дин отвечает быстро, почти машинально. — Да, альфа.       На самом деле это не совсем то, что Кастиэль хочет услышать, потому что, судя по всему, Дин просто дает ему ответ, который, по его мнению, Кастиэль услышать ожидает. — Скажи правду, — мягко просит он. Он не хочет отдавать Дину приказы, но понимает, что иначе тот не скажет того, о чём думает на самом деле.       Запах Дина становится чуть более резким, и он слегка напрягается под рукой Кастиэля. Через мгновение он сглатывает, его щеки краснеют, а плечи снова расслабляются. — Вы… с вами не больно, — наконец говорит он, и становится ясно, что он сравнивает Кастиэля с множеством альф, которые причиняли ему боль.       Кажется, он сам удивлен своими словами. Кастиэль кивает: — Это хорошо. Но это еще не значит, что всё в порядке.       Дин хмурится и опускает взгляд на свои колени. Его щеки пылают, взгляд немного расфокусирован, и Кастиэль задается вопросом, насколько сильно недостаток сна и питания усиливают действие его феромонов. Он хочет убрать руку, но следующие слова Дина останавливают его. — Это… приятно. Мне нравится быть спокойным.       Он закрывает глаза: — Я никогда не бываю спокоен, — он произносит эти слова шепотом, с явным смущением.       Пока он успокаивающе поглаживает омегу, он не может не заметить, что Дин прижимается к нему и закрывает глаза. Кастиэль все еще не уверен, насколько это действительно предпочтение Дина, а насколько это просьба инстинктов, которые сам Дин не осознаёт.       — Ты можешь кое-что для меня сделать? — Дин тут же кивает. — Если ты когда-нибудь захочешь, чтобы я перестал к тебе прикасаться, обязательно скажи мне об этом.       Лицо омеги омрачается недоумением. Он открывает рот, вероятно, чтобы задать вопрос, но через мгновение снова его закрывает. — Да, альфа, — наконец говорит он, в явной растерянности.        — Ты в замешательстве?       Дин поникает. — Да, альфа, — повторяет он, и на этот раз его голос звучит гораздо искреннее.       — Всё в порядке. Спасибо, что рассказал мне, — говорит он, и Дин немного расслабляется. — Одна из моих целей — помочь тебе меньше бояться, — он надеется, что это правильное направление, и что ему удастся преподнести правду в понятном для Дина контексте. — Поэтому, если я тебя пугаю, мне нужно об этом знать. Я не очень хорошо справляюсь с этим, — признается он, и Дин подтверждает его слова, когда дрожит под его рукой, хотя не произносит ни слова в знак согласия.       — Это… часть обучения? — неуверенно спрашивает он, и, поскольку Дин не смотрит на него, Кастиэль в отчаянии закрывает глаза.       — Это не то, что я… — Он делает вдох. Выдыхает так медленно, как только может. — Тебе не нужно проходить обучение, Дин.       Но омега просто смотрит на него. Кастиэль сглатывает, слегка похлопывает его по спине и говорит: — Это… очень важно для твоего выздоровления. Поэтому, пожалуйста. Говори мне, когда тебе не по себе или страшно, даже если тебе это кажется незначительным.       Он просто не знает, как переубедить Дина. И, конечно же, его ответ, похоже, успокаивает омегу, а в ушах у него эхом звучат слова Бальтазара о том, что нужно устанавливать чёткие границы.       Дин громко сглатывает, и повисает долгая пауза, прежде чем он заговаривает. — Я боюсь, — признается он, словно это какой-то постыдный секрет, и Кастиэль вдруг понимает, что Дин следует приказу, не потому, что хочет, чтобы его утешили, а потому, что считает, что должен это сделать. От этого становится не по себе. — Я не хочу бояться, — добавляет он срывающимся голосом.       Сердце Кастиэля взмывает ввысь от этого едва заметного проблеска понимания, что его не стоит бояться. Но так же быстро оно падает обратно. Дин всё ещё боится, и теперь он отчаянно пытается избавиться от страха, потому что этого хочет Кастиэль. Слишком поздно он понимает, что его желание, чтобы Дин преодолел свой страх, может показаться жестоким: омега явно хочет только одного – выполнять его приказы, а Кастиэль просит его о том, что сейчас практически невозможно.       Дин качает головой: — Я… обычно я лучше контролирую свой запах, клянусь, — он выглядит несчастным. Стыдится. То, что Дин стыдится своего вполне оправданного ужаса, – это ещё одна сваливающаяся на него несправедливость.       Кастиэль закрывает глаза. — Ад был ужасным местом, — осторожно произносит он. Дин напрягается при одном упоминании об этом. — Не везде так, как там, для омег. И не все альфы... такие. Но ты пробыл там долго. Я не жду, что тебе станет лучше за одну ночь. — и уж точно он не ожидает от Дина, что тот спрячет свой страх. Чтобы контролировать свой запах, нужна большая самодисциплина, и неудивительно, что Дин не справляется с этой задачей в сложившихся обстоятельствах.       Дин прикусывает губу, и Кастиэль немного отстраняется. — Ты понимаешь?       Он кивает, потому что конечно сказал бы «да», независимо от того, хочет он этого или нет, и Кастиэль очень хочет, чтобы Дин посмотрел ему в глаза, чтобы увидел искренность в его следующих словах. — Дин.       Его желание исполняется, пусть и на мгновение: невероятно зеленые и широко распахнутые глаза Дина на долю секунды встречаются с его взглядом. — Здесь ты в безопасности. Ничего страшного, если ты мне пока не веришь, но я надеюсь, что со временем смогу завоевать твое доверие.       Дин снова встречается с ним взглядом, и Кастиэль успевает заметить, что глаза у него влажные. Дин тихо отвечает: — Я хочу вам верить.       И хотя его сердце словно разрывается на части, Кастиэль улыбается.