12. Pure Gold / Чистое Золото

      Дин… В замешательстве.       Когда стало ясно, что его привезли сюда для обучения, разрозненные кусочки пазла в голове встали на свои места. Это имело смысл. Каким-то образом они узнали, каким рабом он был у Аластера, и отправили его сюда, чтобы наказать. Чтобы вернуть его в форму. Кастиэль может называть это помощью, если хочет, но Дин понимает, что это значит на самом деле.       Первой горькой мыслью было то, что они уже добились своего.       В конце концов, он готов сделать всё, о чем его попросят, лишь бы остаться здесь. Черт, он уже умолял, а это больше, чем он когда-либо делал для Аластера, если только к этому не принуждали силой. Настойчивость Кастиэля в вопросе питания и сна Дина тоже имеет смысл — Кастиэлю нужен чистый лист, чтобы начать перевоспитывать Дина, если только он не хочет, чтобы Дин свалился от истощения прямо посреди тренировки. Если бы Кастиэль заставил его пройти хотя бы половину того, через что обычно проходили рабы, когда Дин только прибыл, он бы не выжил.       Но теперь, спустя несколько дней после того, как альфа объяснил зачем он здесь, Дин уже не так уверен в своём выводе. Со временем стало ясно, что во многих рассуждениях альфы нет никакого смысла.       Во-первых, Кастиэль владеет им. Дин видел, как тот подписывал документы. И это сбивает с толку, потому что дрессировщики никогда не владеют своими рабами — они просто берут их в аренду или готовят для кого-то другого, приводят в форму для настоящих хозяев. Дин прошёл через достаточное количество тренировочных центров, чтобы знать, как всё это устроено. Поэтому факт того, что Кастиэль его купил, вносит свои коррективы: Дин не знает, что это значит, не знает, сколько времени он сможет здесь пробыть, прежде чем Кастиэль передаст его дальше. И если что и заставляет Дина нервничать больше, чем откровенная агрессия, так это подобные игры разума.       Во-вторых, Дин никогда не видел ничего похожего на этот тренировочный центр. Потому что это дом, явно принадлежащий его хозяину, и этот дом разительно отличается от стерильной атмосферы тренировочных центров, к которой привык Дин. И, насколько он может судить, Кастиэль живёт здесь один: дом большой, но с самого приезда Дина не появилось никаких признаков присутствия других людей.       И, конечно, есть ещё сам альфа. Он худший дрессировщик, который когда-либо был у Дина. Безликие и невозмутимые инструкторы в центрах, по крайней мере, всегда были последовательны в том, чего они хотели от него, и в наказаниях за непослушание тоже. Но Кастиэль до сих пор вообще ничего даже не приказал. Ни разу не наказал.       Сейчас Дин в одиночестве стоит на коленях на мягком ковре в гостиной и с голодным рвением хватает нарезанные фрукты с тарелки, что стоит на его коленях. После небольшого срыва он ушел в свою комнату и ждал приказа, но альфа просто принёс ему еду наверх и оставил одного. И, будучи трусом, Дин воспользовался этим по полной — он прятался наверху несколько дней, боялся спуститься даже на первую ступеньку лестницы.       Сегодня, движимый скорее нервозностью, чем чем-то ещё, он впервые осмелился спуститься вниз. Кастиэль был в восторге: он поздоровался с Дином и вскочил с дивана, чтобы поспешить на кухню, забыв о новостях, которые смотрел. Вернувшись, он протянул Дину тарелку и начал бормотать что-то о том, что организм должен получать все необходимые питательные вещества и витамины. Дин слушал вполуха, пытаясь оправиться от шока, вызванного тем, что его встретили как желанного гостя, а не как собственность или помеху.       Отговорки Кастиэля о правильном питании не объясняли того, с какой нежностью он нарезал для Дина клубнику, яблоко и дыню, не объясняли маленькую ложечку сливочного йогурта, которую альфа положил в середину композиции. Не объясняли, почему он дождался, пока руки Дина перестанут дрожать, прежде чем отдать ему тарелку. Не объясняли, почему он поднялся наверх, вернулся с зеленой подушкой и молча протянул её Дину, а ткань подушки пахла свежим, обновлённым запахом.       Дин в наслаждении съедает ещё одну клубнику. Он скучал по фруктам. Он скучал по ним очень сильно, ведь за годы, проведенные с безвкусной кашей и кислым порошком, он почти забыл, что такое фрукты. Сейчас он заставляет свой мозг сосредоточиться только на этом: на сладком вкусе йогурта, на текстуре яблок и ягод. Хочется ими насладиться.       Кастиэля нет рядом, и от этого немного легче. В кои-то веки он исчез за массивной деревянной дверью своего кабинета и не позвал Дина с собой. Сказал, чтобы Дин устраивался поудобнее, что ему нужно наверстать упущенное по работе и что Дин может позвать его, если что-то понадобится, потому что, похоже, ему требовалось уединение, и он даже поинтересовался, не будет ли Дин против, если останется один. Дин был слишком потрясен, чтобы ответить, и его хозяин воспринял это как согласие.       Прошло почти два часа, и Дин, доедая последние кусочки фруктов, вынужден признать, что у него больше нет оправданий, чтобы оставаться здесь.       Впервые с момента прибытия он остается в гостинной один, не задыхается от страха и не теряет сознание от переутомления. Он пользуется возможностью осмотреться. Здесь… уютно. Тепло, темно и просторно, повсюду книжные полки. Но в остальном комната почти пуста. На стенах нет ни картин, ни предметов искусства, ни личных вещей и безделушек, которые обычно украшают дом.       Он задается вопросом, что же это за человек Кастиэль, раз живет один в глуши, в таком пустом доме. С другой стороны, технически, он уже не живет один. Здесь есть Дин, который занимает место и использует ресурсы, не предлагая, откровенно говоря, ничего взамен. Он чувствует себя не в своей тарелке среди красивой мебели, плюшевого ковра, бронзовых светильников и книг в кожаных переплетах. Он — дешёвая подделка среди сокровищ ручной работы.       Если Кастиэль должен его тренировать, то у него это плохо получается. Дин никогда в жизни не был таким бесполезным. Даже до подписания контракта он постоянно был в движении: присматривал за отцом, заботился о Сэме…       Он замирает на месте, и его мозг отключается — знакомая схема самозащиты.       Он уже много лет так часто не вспоминал о Сэме.       Скривившись, он через мгновение понимает, что лжет самому себе. Сэмми всегда где-то на задворках его сознания, он его единственная константа даже после стольких лет разлуки. Просто он не может вынести мысли о том, что Сэм может подумать о нём сейчас, когда его сильный старший брат теперь просто маленькая омега-сучка, которой он всегда был под своей бравадой и прочей чепухой.              Он не может больше думать об этом, не хочет расплакаться, за последние несколько дней он уже наплакался вдоволь, поэтому решительно проводит рукой по лицу и, спотыкаясь, поднимается на ноги. Когда ноги снова начинают слушаться, он бесшумно идет на кухню, ставит тарелку рядом с раковиной и старается не думать о той, которую разбил вдребезги.       Кухня ещё более безликая, чем гостиная, нет даже яркой прихватки, которая бы разбавила монотонность. На холодильнике висят несколько меню из ресторанов на вынос, и у Дина возникает странное ощущение, что Кастиэль готовит для себя не так часто, как для Дина за то недолгое время, что он здесь живёт. Это ещё одна вещь в альфе, которая не соответствует ничему из того, что Дин знает об альфах.       Он безучастно смотрит на столешницу перед собой и пытается не позволить новизне безделья и отсутствию наблюдателей напугать. В конце концов, Кастиэль — альфа, а альфы всегда точно знают, что делают. Если он нервничает и чувствует себя неловко, то, вероятно, так хочет его хозяин, а кто Дин такой, чтобы оспаривать это желание?       Медленно положив руки на столешницу, чтобы не впиваться пальцами в ладони, он наконец признается себе, что не может привнести в этот дом ничего ценного. Всё чисто, кроме посуды, к которой нельзя прикасаться. Кастиэль не хочет его трахать, по крайней мере, сейчас. И у него нет никаких особых навыков, кроме полузабытых уроков механики от Бобби и приготовления еды в стиле магазинов «всё по доллару».       Это место совершенно не похоже ни на один дом, в котором он когда-либо жил. Обычно он бы буйствовал, пытаясь заставить хозяина вернуть его. Он делал это миллион раз в прошлом: дрался, царапался, убегал, переходил от одного хозяина к другому или его продавали обратно на аукцион, когда от него было больше проблем, чем пользы. Теперь возврат товара — то, чего он пытается избежать, а не ищет.       Ошейник давит на шею. Хочется остаться здесь. Хочется остаться среди этих книг, мягких ковров и теплых одеял, хочется остаться с этим безопасным запахом Кастиэля, с его мягкой тишиной и странной добротой.       Тот же страх, который заставил в то ужасное утро мыть посуду, приводит к двери кабинета Кастиэля с подушкой в обмякшей руке, потому что без нее он чувствует себя беззащитным. Альфа так часто клал подушку ему на колени, что Дин подумал, что её разрешают оставить себе, как будто она действительно принадлежит ему. Это одна из многих бессмысленных вещей, которые делал его хозяин, — вещей, которые не служат никакой цели, кроме как помочь Дину почувствовать себя менее напуганным, чем когда-либо за последние годы.       И всё же. Он медлит, не зная, как попросить разрешения войти в кабинет альфы. Стучать в дверь кажется самонадеянным, звать хозяина, как будто это Дин тут главный — ещё хуже. Поэтому он просто стоит там, с глупым, как у пробки, видом, и ждёт, когда что-то произойдет. Непонятно, зачем вообще он утруждает себя этими размышлениями, когда даже не имеет на них права.       — Дин?       Он подпрыгивает в воздухе по ощущениям на целую милю, сердце уходит в пятки. Кажется он на самом деле туп — конечно, Кастиэль его учуял.       — Можешь присоединиться ко мне, если хочешь.       Это звучит как приглашение, а не приказ, но Дин туп не настолько, чтобы делать вид, будто у него есть выбор. Он распахивает дверь, прежде чем ноги понесут его подальше отсюда, и глупо стоит на пороге, пока его хозяин отрывает взгляд от стола и выжидающе смотрит на него.       На носу альфы маленькие очки, которые подсвечивает экран компьютера. Дин внезапно понимает, что пялится в глаза своему альфе, и опускает взгляд в пол, содрогаясь от осознания своей оплошности. Всего пару недель назад одного этого было бы достаточно, чтобы Аластер выбил из него всю дурь. Но его новый хозяин даже не пахнет раздражением.       — Не хочешь войти?       Голос альфы звучит ровно, спокойно, в нем нет ни намека на эмоции, и Дин больше не может заставить себя стоять, пока его господин сидит. Он делает несколько шагов в комнату и опускается на колени, в очередной раз радуясь, что ковёр здесь такой же мягкий, как и в гостиной. Тревога немного отступает, когда он оказывается на полу, где и должен быть, и чувствует под животом мягкую плюшевую подушку.       — Тебя что-то беспокоит?       Кастиэль произносит это без каких-либо эмоций, но Дин не может не вздрогнуть. Всего несколько дней назад альфа приказал ему признаваться каждый раз, когда он чувствует тревогу, и он уже нарушил это правило, выжидая. Дин откидывается назад, чтобы не уткнуться лбом в ковер — как ни странно, Кастиэлю такое совсем не нравится.       — Альфа, — начинает Дин, и его голос звучит тихо даже для него самого, поэтому он откашливается и пытается снова. — Альфа, что… что я должен делать?       Наверное, это не самая удачная формулировка, но он слишком долго был плохим рабом, чтобы помнить, как быть хорошим. Аластер не верил в тренировочные центры и предпочитал справляться с непокорностью Дина самостоятельно, так что прошло много лет с тех пор, как Дина в последний раз официально перевоспитывали. Он уверен, что есть правильный способ задать этот вопрос, но он его не знает и не хочет пытаться вспомнить, потому что если откроет этот ящик Пандоры, то просто в нём утонет.       Кастиэль долго не отвечает. Когда он наконец говорит, его голос звучит заметно мягче, чем раньше: — Я не жду, что ты что-то будешь делать, Дин.       Сжимая руки на коленях, Дин закрывает глаза и пытается не поддаваться охватившему его животному страху. — Но…       Это опасно близко к ссоре с человеком, которому он принадлежит, поэтому Дин затыкается, прежде чем наговорит лишнего. Он смутно осознает, что начинает срываться, чувствует, как паника вгрызается в грудь, словно крыса, роющая нору. Стул слегка скрипит, когда Кастиэль встаёт, и Дин чувствует, как плечи напрягаются.       Но тут Кастиэль снова оказывается с ним, стоящим на коленях, на одном уровне. Дин нервно сглатывает, поднимает глаза и смотрит на альфу перед собой с удивительно малой долей страха. Может быть, дело в том, что Кастиэль испускал те же успокаивающие феромоны, или в том, что мужчина не прикасался к нему, кроме тех раз, когда хочел помочь, или может быть, в том, что Дин часами, не получив ни единого синяка спал прямо перед альфой со сжатой в руках подушкой, которая пахла самим альфой, — но Дин не так сильно боялся его близости, как следовало бы.       — Я купил тебя, — мягко и терпеливо говорит Кастиэль, — чтобы ты мог начать выздоравливать. Ты здесь ни для чего иного.       Дин нервно проводит рукой по коротким волосам, и тем самым нарушает субординацию, но всё равно не может удержаться от этого жеста. Кастиэль ничего не говорит.       — Я не понимаю, — наконец позволяет себе сказать Дин. Задавать вопросы своему господину — опасно, но он не может больше терпеть эту неопределенность. Мысль о том, что в любой момент Кастиэль может отправить его к кому-то другому, пугает больше, чем наказание за неуважение, поэтому он не поднимает глаз выше горла альфы. — Почему это так важно для вас?       Печаль, исходящая от его хозяина, удивляет, поэтому он, не успевая себя остановить, поднимает глаза и встречается взглядом с Кастиэлем, задерживаясь достаточно долго, чтобы впервые рассмотреть его глаза. Они голубые, с морщинками по краям, и в них нет злобы. Тем не менее Дин выдерживает зрительный контакт лишь пару секунд, после чего снова опускает глаза.       Голос Кастиэля звучит тихо: — С тобой очень долго плохо обращались, Дин. Я хочу помочь тебе, потому что так будет правильно. Я купил тебя не для того, чтобы ты мне служил.       Дин в успокаивающем жесте, словно ребёнок, прижимает к себе подушку и прикусывает губу. Ему так хочется верить Кастиэлю, но он не может. Не сейчас, а может, и никогда. Он знает, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, что альфа в конце концов использует его, как и все остальные, потому что, по его опыту, альфы не способны на иное. На что еще Дин годится кроме этого?       Единственное, что он может предположить: Кастиэль хочет починить его, чтобы потом сломить снова, и эта мысль пугает до глубины души. Первые несколько месяцев рабства были одними из худших в его жизни; в каком-то смысле даже хуже, чем время, проведенное в Аду. Он превратился из человека в вещь, в игрушку без собственной воли.       Если Кастиэль будет слишком долго относиться к нему как к человеку, Дину будет больно также, как и тогда, когда снова его поставят на место. Поэтому, чтобы не допустить этого, придется напоминать себе, кто он такой, и держаться на своём месте.       — Я просто… Я хочу быть достаточно хорошим, чтобы вы не…       Незаконченные слова повисают в тишине, как выстрел, — прямое противоречие тому, что только что сказал Кастиэль. По сути, Дин называет своего хозяина лжецом. Ноздри раздуваются, вдыхая запах альфы, он ожидает почувствовать гнев, который вот-вот должен обрушиться на него. Но нет, чувствуется лишь та же печаль, которую Дин не понимает.

***

      Кастиэль видит растерянность Дина, и его сердце болит за мужчину, с которым обошлись так жестоко, что теперь он не может увидеть доброту там, где она есть.       — Так вот почему ты мыл посуду тем утром?       Дин едва заметно кивает, опустив глаза: — Вы сказали, что не хотите, чтобы я… чтобы я занимался другими вещами.       Он тяжело сглатывает. — Нет, не хочу.       Дин как-то странно морщится от этих слов: — Не хотел, чтобы меня посчитали бесполезным, — он бледнеет и добавляет, — И до сих пор не хочу.       Значит, они вернулись к началу. Кастиэль сдерживает гримасу. Он не понимает, почему Дин уверен, что должен работать — почему-то ему и в голову не приходило, что Дин не будет рад отсутствию обязанностей. — Тебя не накажут за бездействие, — пытается он объяснить, гадая, не в этом ли причина беспокойства.       Омега поджимает губы. Он выглядит… расстроенным, если Кастиэлю нужно подобрать слово. Он вспоминает, что Бальтазар рассказывал ему о распорядке дня, о том, как рабов приучали действовать и думать. Он не понимает ход мыслей Дина, но хочет понять.       — Не мог бы ты… — он замолкает, не зная, как сформулировать свое предложение. — Не мог бы ты задать мне несколько вопросов? Чтобы получить… разъяснения? Чтобы понять, каковы будут основные правила твоего пребывания здесь?       Дин, слегка опешив, смотрит на него, но в его лице появляется проблеск надежды. — Ты можешь спросить меня о чем угодно, Дин. Нет ничего запретного, и я клянусь, что не накажу тебя за то, что ты скажешь. — он не знает, насколько ценно для омеги это обещание, но запах Дина немного смягчается. На лице Дина появляется облегчение, и напряжение спадает сильнее, чем когда-либо прежде. Он кивает.       — Хорошо, — Кастиэль переводит дыхание. — Хорошо. Ты можешь сесть, прежде чем мы начнем? Действительно сесть, а не встать на колени? — он пытается сформулировать это как вопрос, но Дин явно воспринимает это как приказ. Он медленно подтягивает колени к груди, обхватывает их руками, подушка лежит рядом с ним, как будто он думает, что ему нельзя держать ее в таком положении. То, как он сжимает ноги, явно является успокаивающим движением, отработанным до автоматизма.       Запах его нервозности усиливается, но Кастиэль понимает, что не сможет вести этот разговор, пока Дин смотрит в пол. Он ждет, пока дыхание Дина немного выровняется, и продолжает: — Что ты хочешь узнать?       Омега упирается подбородком в колени. Он долго молчит: — Почему вы сидите на полу?       Кастиэль вздыхает. Из всех вещей, которые, как он мог предположить, могли бы обеспокоить Дина, этой он не ожидал: — Потому что ты сидишь на полу.       — Я должен.       Кастиэль прикусывает язык, сдерживая миллион возражений. «Не дави на него» — напоминает он себе. — Ты был в панике. Я не думаю, что, если продолжил бы стоять над тобой, это помогло бы тебе успокоиться, и, кажется, я прав.       Дин долго обдумывает его слова и наконец кивает. Он украдкой бросает на Кастиэля взгляд, и тот впервые видит проблеск того, кем должен быть Дин, под всей этой пеленой страха и тревоги – искру разумного любопытства. — Но сейчас я в порядке, а вы все ещё здесь.       Кастиэль улыбается: — Возможно, мне просто комфортно здесь, внизу.       Омега тихо фыркает, но ничего не отвечает. Он просто потирает костяшку одного большого пальца подушечкой другого, размышляя. — Почему вы продолжаете давать мне вещи?       — Вещи?       Взгляд Дина скользит по подушке. Его пальцы теребят ткань штанов. Очевидно, что Бал был прав: Дин не понимает, как может что-то даваться безвозмездно. Больше не понимает.       — Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно. То, о чём ты говоришь, никак меня не стесняет, — говорит он, а затем добавляет: — И я ничего не хочу взамен.       Дин моргает. Осмысливает сказанное. — И вы готовите для меня.       Кастиэль пожимает плечами: — Готовить на двоих не сложнее, чем на одного.       — Но… вы не должны… — Дин сглатывает, перефразируя: — Я не должен есть то же, что и вы.       — Кто это сказал?       Дин смотрит на него так, будто у него выросла вторая голова. — Мы не одинаковые, — наконец говорит он, как будто это и так очевидно. — Я этого не заслуживаю.       У Кастиэля нет ни времени, ни сил разбираться с этим, но он всё же качает головой: — Я не собираюсь кормить тебя кашей, Дин. Если тебе что-то не нравится или чего-то не хватает, ты можешь сказать мне, и мы что-нибудь придумаем, но я отказываюсь обращаться с тобой как с… как с животным, — он осторожно заканчивает, гадая, как Дин отреагирует на эти слова.       — Поэтому вы не хотите, чтобы я называл вас «хозяин»?       Он обдумывает вопрос, решая, насколько откровенным ему стоит быть: — Я не хочу, чтобы ты так меня называл, потому что мне от этого неловко.       — Но… — Дин выглядит искренне растерянным, его брови хмурятся, когда он искоса смотрит на Кастиэля. — Вы владеете мной. Вы.       Наверное, это не должно было так сильно задеть Кастиэля, но он не может сдержать гримасу. Он знает, что их организация делает хорошее дело, знает, что они помогают людям. Но это не отменяет факта того, что они вкладывают деньги в торговлю, в которой вот так обращается с людьми. Он надеется, что однажды сможет помогать рабам, не покупая их, но сегодня этот день не настал и, скорее всего, настает ещё не скоро.       — Тот, кто владел тобой раньше. Ты называл его хозяином?       Дин вздрагивает и отворачивается от Кастиэля. Кивает.       — Я не хочу, чтобы ты думал, будто я хоть чем-то похож на него, — мягко говорит он.       — Вы не похожи, — выпаливает Дин с каким-то отчаянным дрожанием в голосе. — Боже, вы не похожи.       — Я рад, что ты так не думаешь, — Кастиэль говорит, сглатывая комок в горле. — Понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты называл меня так же, как его?       Дин кивает, и на этот раз Кастиэль действительно думает, что тот его понимает. Он поднимает глаза на Кастиэля: — Ничего, если я буду называть вас альфой?       Он морщится, прежде чем успевает себя сдержать, и Дин это замечает. Его плечи напрягаются в защитном жесте. Кастиэль спешит его успокоить без утаек: — Мне это тоже не особо нравится. Но если тебе так будет удобнее, можешь и дальше так меня называть.       Дин поспешно качает головой, отказываясь от собственного комфорта в пользу предпочтений Кастиэля. Это не так уж удивительно. — Как мне вас называть?       Кастиэль пару раз стучит пальцами по бедру: – Я бы предпочел, чтобы ты называл меня по имени, но понимаю, что для тебя это может быть затруднительно.       Дин бросает на него быстрый взгляд, а затем снова опускает глаза: — Если это… то, чего вы хотите.       — А чего ты хочешь?       Дин молча смотрит на него пустым взглядом. Кастиэль задается вопросом, понял ли он вопрос: — Дин?       — Почему вас волнует, чего хочу я?       Вопрос звучит тихо, но с досадой, и Дин снова отводит взгляд. Он крепче сжимает руками колени.              — Ты человек, — говорит Кастиэль, когда ему удается сглотнуть комок в горле. — А к выбору людей нужно относиться с уважением.       Дин действительно смеётся над этим, качая головой, из его груди вырывается усталый смешок. Он закрывает глаза: — Но я не человек. Я уже давно не человек. — он вздыхает, — Не уверен, что когда-либо был человеком.       Кастиэль на мгновение прикусывает внутреннюю сторону щеки в размышлении. Он смотрит на ошейник Дина, на знак принадлежности, который затянут слишком туго, чтобы о нём можно было забыть. На синяки, которые всё ещё видны на шее Дина, хотя прошла уже неделя с тех пор, как его купили.       Дин искренне верит в то, что говорит – и почему бы ему не верить? Последние десять лет его жизни с ним обращались как с кем-то гораздо более ничтожным, в сравнении с человеком. Как с дрессированной собакой. Как с расходным материалом. И внезапно у Кастиэля голова идёт кругом от того, как он зол на всю эту чёртову систему. Он чувствует себя на голову выше, ему кажется, что силой своей ярости он мог бы расколоть кирпичи пополам, мог бы голыми руками разнести аукционные дома и тренировочные центры, которые причинили Дину столько боли.       Конечно, Дин чувствует этот гнев и, конечно, начинает дрожать. Когда Кастиэль смотрит на него, Дин обнажает шею и отводит взгляд, демонстрируя покорность самым явным из известных ему способов, без того, чтобы опускаться на колени. Кастиэль презирает себя за то, что так плохо контролирует свои эмоции, и злится ещё больше из-за того, что Дин должен бояться.       — Простите, — шепчет омега. — Простите, я… больше никаких вопросов. Я буду вести себя хорошо.       Его мутит.       Так они не смогут двигаться дальше.       Он, не успевая одуматься, протягивает руку, и Дин напрягается, а его кадык дергается, когда он громко сглатывает. Но не отстраняется. Кастиэль задаётся вопросом, каких усилий Дину это стоит.       Однако, когда пальцы Кастиэля обхватывают ошейник, омега отшатывается, уже бормоча извинения, уже умоляя, и его запах кричит об ужасе-ужасе-ужасе. Он хватает Кастиэля за запястье и сжимает, пытается вырваться и отползти, вцепившись в ковер, словно от этого зависит его жизнь.       Учитывая, что Дин был готов на многое без возражений, факт того, как он сопротивляется сейчас, говорит о том, насколько он напуган. Кастиэль двигается вперёд, чтобы Дин не навредил себе, и усилием воли заставляет свои руки перестать дрожать, идёт дальше, чтобы найти в себе силы сохранить спокойствие, чтобы дотянуться большим пальцем до крошечного сканера под металлической пряжкой и нажать на него, прежде чем Дин задохнётся.       Ошейник ударяется о пол с глухим, почти беззвучным стуком. И этот звук такой оглушающий, что Кастиэль будет слышать его во сне ещё много лет.       Поток мольб Дина обрывается на полуслове. Он смотрит на лежащую между ними полоску, его глаза широко раскрыты и пусты, руки всё ещё сжимают запястье Кастиэля.       Его начинает трясти. — Зачем… зачем вы…       — Потому что тебе не нужно это носить, — тихо говорит Кастиэль, стараясь сохранять спокойствие и ровный тон. — Потому что ты человек, а не животное, и тебе не нужно постоянно напоминать о твоих обстоятельствах. Потому что ты этого не заслуживаешь, — заканчивает он, и его голос слегка дрожит, несмотря на все усилия.

      Глаза Дина влажные – по щекам текут слезы, которые он не может унять с тех пор, как подумал, что Кастиэль собирается сделать бог знает что с рукой на его ошейнике. Но навряд ли омега вообще замечает, что плачет. Он всё ещё держит Кастиэля за руку, его хватка слаба, а ладони тёплые, как солнечный свет.       Кажется, он застыл, не в силах осознать то, что говорит Кастиэль. Его слова звучат медленно. Непонимающе. — Вы… избавляетесь от меня? Продаёте меня?       Тогда наконец доходит, чего Дин так боялся. Возможно, в глубине души он верил Кастиэлю, когда тот говорил, что не причинит ему вреда. Его страх был глубже – он боялся, что Кастиэль устанет от него. Что его обучат и отправят к кому-то другому.       Что его выбросят.       — Нет, — отвечает Кастиэль. Его голос срывается: — Нет. Ты никуда не пойдешь.       — Но… — чужой взгляд медленно перемещается с ошейника на самого Кастиэля, всё ещё пустой, всё ещё безучастный: — Я не… вы сказали… что будете меня тренировать. — его голос звучит слабо, сдавленно. Он слишком напуган, чтобы надеяться.       — Я сказал, что хочу помочь тебе, — мягко поправляет его Кастиэль, — Помочь тебе оправиться от того, что с тобой сделали. Ничего больше, Дин.       Дин сдвигает брови, его взгляд становится неестественно зеленым, когда он смотрит в глаза Кастиэлю, словно ища что-то, что, по его мнению, невозможно найти.       — Ты не собираешься причинять мне боль?       Сердце Кастиэля разбивается на миллион осколков от недоверия, от смятения в голосе омеги: — Нет. Никогда, что бы ни случилось. Теперь ты в безопасности.       Дин замирает еще на одно мгновение.       А потом он врезается Кастиэлю в грудь, хватается за каждую складку одежды, до которой может дотянуться, и рыдает, содрогаясь всем телом от облегчения, вырывающегося из него. Кастиэль делает единственное, что может, – то, чего требовали его инстинкты с тех пор, как он впервые увидел Дина, – обнимает его, прижимает голову омеги к своему сердцу и утешает, как может.       Кастиэль чувствует мокрые, неконтролируемые слёзы на своём лице. Он нежно перебирает пальцами короткие волосы Дина и надеется, что это того не напугает, а, наоборот, поможет успокоиться; покажет, что Кастиэль не представляет угрозы и что Дин здесь в безопасности. Он надеется, что инстинкты Дина возьмут верх и помогут ему понять то, что разум осознать сейчас не способен. Он говорит успокаивающие слова, глубоко дышит и надеется, что Дин подстроится под его ритм, гладит Дина по лицу и вытирает слезы.       Это всё, что он может сделать.

***

      Дину требуется много времени, чтобы перестать рыдать и выровнять дыхание. Время от времени вздрагивая, он прерывисто дышит ртом, и горячий влажный воздух касается кожи Кастиэля даже через рубашку. Дин не отпускает его, не ослабляет хватку, и Кастиэль тоже не двигается.       Но. Опуская взгляд, он отчетливо видит синяки на шее Дина, которые теперь полностью видны из-под воротника. Эти синяки оставили другие люди, чьи намерения были не столь чисты. Он, не желая, чтобы Дин почувствовал себя загнанным в угол, убирает руку с его лица, но реакция оказывается прямо противоположной.       Дин напрягается, когда их руки разъединяются, и отстраняется, словно обжигаясь. — П-простите. Боже, — говорит он срывающимся голосом, опустив глаза и вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Вы не обязаны… я сам слезу. Я жалкий. Простите…       В ответ Кастиэль сразу возвращает руку, и Дин замолкает. Он тут же обмякает, голова падает Кастиэлю на грудь, ухо прижимается к сердцу.       — Тебе не за что извиняться, — твердо говорит он. Затем, немного неуверенно, добавляет: — Тебе так удобно? Хочешь, я тебя отпущу?       Дин колеблется всего долю секунды, а затем качает головой, его щеки пылают, а глаза плотно зажмурены. Поэтому Кастиэль не отпускает.       Они сидят так довольно долго, достаточно долго, чтобы дыхание Дина выровнялось и стало медленным, а зад Кастиэля онемел от сидения на полу. От Дина исходит яркий аромат, сладкий и мягкий, как у большинства омег, но с пряными нотками, чем-то напоминающими корицу. Ничего общего с кислым запахом страха, который преследовал Дина повсюду с тех пор, как Кастиэль впервые его увидел.       Он не может не задаваться вопросом, какой могла бы быть жизнь Дина, если бы он не стал рабом. Кем бы он мог стать.       Кем он может стать теперь, когда начинает этот путь к возращению своей личности?