13. Great Loyalty / Крепкая Преданность

      Дин не может перестать трогать свою шею.       Сейчас он в душе, после того как, поджав хвост, сбежал из кабинета Кастиэля. Голова раскалывалась от слез, мышцы ослабли от дрожи. Альфа отпустил его без лишних слов, но его прикосновения остались с Дином; он чувствует их даже сейчас: они ощущаются на его щеке, на плече, которое Кастиэль обхватил руками, чтобы прижать к своей груди; он всё ещё чувствует пальцы в своих волосах, ладонь, прижатую к его боку.       Его пальцы беспрепятственно скользят по шее, и он, как может, старается не обращать внимания на укол тревоги, которую вызывает это движение. Кожа саднит, она сверхчувствительна, на ней глубокие синяки от миллионов рывков на миллионах разных цепей. Горячая вода обжигает, но Дин ею наслаждается, наклоняя голову вперед и подставляя шею под струи.       Это единственное разумное чувство, которое он испытывает сейчас. Он за него цепляется, потирая синяки на запястьях, чтобы напомнить себе, что он здесь и всё это по-настоящему.       Он не знает, что и думать.       Он чувствует… спокойствие. Не то спокойствие, которое приходит от диссоциации, от кричащей пустоты из-за переизбытка ощущений, которую он так часто ощущал в последние годы своей жизни. Нет, это то спокойствие, которое приходит от глубокой усталости, от возможности сбросить с плеч тяжкое бремя, которое слишком долго на них лежало. Ему хочется проспать целый год.       Он не знает, может ли логически поверить в то, что Кастиэль действительно хочет ему помочь. Циник в нем изо всех сил пытается предостеречь, указывает на все способы, которыми Кастиэль может причинить (или причинит?) ему вред, на все способы, которыми альфа может полностью подчинить себе Дина. Голос звучит громко и настойчиво, и если бы Дин был рационален, он бы прислушался к нему. Он бы собрал всё, что только можно украсть, и сбежал.       Но дело в том, что в глубине души он уже решил, что Кас заслуживает доверия. Кастиэль, который успокаивал его своим низким рокочущим голосом и запахом дождя и мёда, который обнимал его, пока он рыдал, как грёбаный ребёнок, уткнувшись в чужую рубашку. Который кормил его, заботился о нём и защищал, даже от самого себя.       Что–то из этого – феромоны, нежные прикосновения, успокоение альфой, доброта жестов — возможно, всё это — позволило омеге внутри него расслабиться впервые с тех пор, как он подписал документы, лишившие его жизни. Его мозг больше не посылает неистовых сигналов паники, всё в нем больше не кричит: сражайся, или беги, или подчиняйся.       Только сейчас, когда этих чувств больше нет, Дин осознаёт, насколько сильными они были. Какую часть его сознания они занимали. От их отсутствия у него кружится голова.       Он прекрасно знает, что сучка-омега в нём – наивная идиотка. Она забывает, что Кастиэль буквально владеет им и может делать с Дином всё, что захочет. Она забывает, что Кастиэль – альфа, а Дин – омега, и что эти факты всегда конфликтуют. Она забывает обо всём, чему Дину пришлось научиться на собственном горьком опыте.       Он прикрывает глаза ладонями и растирает их до тех пор, пока не начинает видеть звезды, а затем медленно и осторожно выдыхает. Плитка немного холодит кожу, когда он на неё опускается, обнимая колени, а струи душа бьют по ноющим мышцам спины, но потребность в чём-то знакомом непреодолима. Он касается кончиками пальцев подбородка и ведет ими вниз, пока не упирается ими в ключицы. Затем снова поднимается ими по шее.       Он не понимает, зачем хозяин снял с него ошейник. Не может этого понять. С того самого момента, как ошейник оказался на шее, он стал инструментом контроля, удобной ручкой, с помощью которой Дина можно было перемещать туда, куда кто-то другой хотел. Он так и не смог преодолеть первобытный страх, который охватывал его, когда ему перекрывали доступ к кислороду, сколько бы раз это ни происходило. Он никогда не мог удержаться от стонов, когда ошейник давил на чувствительное место на его затылке — любимый способ Аластера подвешивать его.       Он предполагает, что, возможно, в этом и был смысл. Просто еще один способ заставить его подчиниться.       Более того, ошейник был гарантией того, что Дин не попытается сбежать. Дин не смог бы снять его сам, не подняв тревогу и не получив чертовски сильный удар током, если бы ему вообще удалось прорезать металлическую вставку в коже. Ошейник плотно прилегает к шее, его невозможно не заметить тем, кто будет искать. Не говоря уже о встроенном в него трекере, который раз за разом приводил к Дину полицейских, а затем и Аластера. Сняв его, Кастиэль невероятно облегчил Дину побег.       Но.       Он уже не раз убегал и знал, что даже при самых благоприятных обстоятельствах шансы на то, что он хоть как-то приблизится к свободе, ничтожно малы. Он по-прежнему числится в системе как раб, а значит, не сможет найти работу и даже получить кредитную карту, чтобы оплатить дорогу или еду. И это не говоря уже о том, что к концу дня его лицо будет повсюду, а он будет лакомым кусочком для полицейских и охотников за головами, которые неплохо заработают, поймав его и вернув хозяину.       Так что бежать, как бы ни хотелось, было бы глупо. И даже если бы он думал, что у него есть шанс…       Какими бы ни были мотивы Кастиэля и его долгосрочный план, Дин не может отрицать, что сейчас ему живётся лучше, чем когда-либо. Практически за всю жизнь. Он был бы идиотом, если бы убежал отсюда, рискуя вернуться к чему-то худшему. Может, это говорит в нём голос сломленного труса, но он звучит гораздо убедительнее, чем тот, что велит ему бежать без оглядки.       Он вытирается, одевается и уже стоит посреди своей комнаты, всё ещё приходя в себя, когда Кастиэль стучит в дверь. Дин замирает, чувствуя, что совершил какое-то преступление, без тяжести ошейника на шее. Это не имеет смысла, ведь именно Кастиэль снял его, но сердце всё равно колотится, как будто его вот-вот поймают с поличным. Он ждёт, когда дверь откроется. Но этого не происходит.       — Дин? Я принёс тебе обед, если ты проголодался.       Дин встряхивается, проводит рукой по губам. По шее.       Дверь с легким скрипом распахивается, когда Дин наконец открывает её. Кастиэль стоит в стороне, в одной руке у него две тарелки, а в другой — две чашки, которые он держит на расстоянии вытянутой руки. Под мышкой у него подушка. Дин ждёт, когда Кастиэль войдет, но тот не входит, а просто стоит и ждёт. На его лице читается смесь настороженности и надежды.       И тут до Дина доходит, что его хозяин ждет разрешения.       Он делает шаг назад. Пытается открыть рот, чтобы пригласить его войти, но не может вымолвить ни слова, потому что это прозвучит слишком самонадеянно. Нелепо.       — Можно к тебе присоединиться? — спрашивает Кастиэль, ободряюще улыбаясь. Дин продолжает смотреть на него, и улыбка Кастиэля слегка меркнет. — Или… я могу просто отдать тебе твою тарелку, а сам поем внизу, если ты предпочтёшь…       — Пожалуйста, — выпаливает он, перебивая хозяина. — Пожалуйста, эм-м… входите.       Кастиэль вздыхает, и на его лице снова появляется улыбка: — Благодарю, Дин.       Хотя его присутствие в комнате ощутимо, оно не нависает над головой, и Дин медленно опускается на пол. Колени немного болят, но ковер толстый. Больно не сильно. Больно становится ещё меньше, когда Кастиэль подталкивает в его сторону подушку, и Дин прижимает её к груди, стараясь не слишком явно вдыхать исходящий от неё запах альфы.       Кастиэль не обращает внимания на отсутствие чужого энтузиазма. Вместо этого он тоже опускается на пол, аккуратно ставит между ними тарелку Дина и их чашки, делает вид, что его вполне устраивает обедать на полу в компании раба.       На ковре. Кастиэль сидит на ковре. И хотя он уже не раз делал это, чтобы успокоить Дина, когда тот впадал в панику, сейчас он впервые сделал это просто так.       Дин какое-то время смотрит на него, потом придвигается ближе. Садится на пол, вставая с колен и поджимая под себя ноги.       Он понимает только после того, как садится, — это первое испытание.       Кастиэль не обращает внимания на его неправильную осанку. Он просто отрывается от еды, слегка улыбается, а потом продолжает есть, как ни в чем не бывало.       Дин со вздохом пододвигает к себе еду — какой-то сэндвич с мясом, сыром и листьями салата. Ещё там есть чипсы и нарезанная морковь с соусом. Вид альфы перед ним, выдавливающего соус Ранч в эти маленькие формочки, вызывает у него истерический смех.       — На самом деле тебе не нужно ждать моего разрешения. Просто чтобы ты знал, — рокочет Кастиэль. Он откусывает ещё кусочек, давая Дину время что-нибудь ответить, но тот не может придумать ничего, что не прозвучало бы либо противоречиво, либо жалко.       Вместо ответа он обмакивает морковку в соус и с небольшой нерешительностью подносит её ко рту, а Кастиэль снова мягко ему улыбается. Эта улыбка становится всё более привычной — едва заметной, но всё же различимой в его глазах и на щеках.       Альфа замечает, что Дин на него пялится, и, когда он приподнимает бровь, Дин опускает взгляд на свою еду, нервно сглатывает.       — Что вы собираетесь с ним делать?       Смелость вопроса удивляет – он и сам не понимает, откуда она берётся. Дин морщится от собственной дерзости, от глупости, с которой он поднял тему ошейника, чтобы Кастиэль понял, насколько это для него важно. Что это то, чем альфа может причинить ему боль, выходящую за рамки физической.       Как будто того, что Дин рыдал у него на коленях, было недостаточно.       Кастиэль откладывает сэндвич и делает паузу, прежде чем ответить. Его голос звучит тихо и серьёзно, в нём больше нет прежней непринужденности: — Сейчас он заперт в сейфе в моем кабинете. Я бы хотел его уничтожить, но это вызовет тревогу в местном центре, а мне не хотелось бы иметь дело с подобными вопросами.       Дин вздрагивает. Он уже представляет, как в дверь врываются полицейские, оглушают его электрошокером, валят на пол, надевают на него ошейник и, возможно, отправляют на переподготовку. Рука тянется к горлу, чтобы убедиться, что ошейник действительно снят, и Кастиэль замечает это движение.       — Так… вы… вы собираетесь снова надеть его на меня? — спрашивает он очень осторожно, но его запах всё равно меняется при одной мысли об этом. Взгляд Кастиэля становится понимающим, когда Дин осмеливается встретиться с ним глазами, и, отвечая, он смотрит пристально, словно этим жестом просит, чтобы Дин ему поверил.       — Нет, Дин. — Он делает паузу, вероятно, чтобы убедиться, что Дин его слушает, — Пока ты в этом доме, ты больше не наденешь эту отвратительную вещь. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе не пришлось носить её и за пределами дома.       Дин закрывает глаза, чувствуя, как по нему пробегает дрожь облегчения. Если Кастиэль хотел завоевать его преданность, то нашел самый быстрый способ это сделать. Конечно, возможно, что его господин лжёт, но омега в нём снова уверена, что альфа говорит правду.       Насколько это вообще в его ситуации возможно — Дин знает закон. Он раб, и на нём должен быть соответствующий опозновательный знак. Если он появится на людях с голой шеей, у них обоих будут проблемы. Дина, конечно, жестоко накажут, но даже Кастиэля могут оштрафовать.       Но его плечи всё равно расслабляются. — Спасибо, — тихо говорит он. — Я ничем не смогу отплатить вам за это. Так что, какова бы не была причина, спасибо вам.       Слова звучат жалко, неубедительно, но Кастиэль, кажется, всё равно понимает. Он кивает. Затем, поколебавшись, открывает рот и несколько раз его закрывает, словно подбирая нужные слова. Это уровень вдумчивости, которого он никогда не видел у альфы, и на мгновение все тревоги отступают на второй план, пока Дин рассматривает странного мужчину перед собой.       — Я… — начинает он, и Дин замечает, что он вертит в руках морковку. Он явно нервничает. — Я хочу, чтобы ты знал, что это не ситуация «око за око». Я делаю это не потому, что хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным или был что-то мне должен. Я делаю это просто потому, что так правильно, и слишком много людей причиняли тебе зло.       Дин сглатывает, чувствуя неприятный комок в горле. Он не совсем понимает, что пытается сказать ему Кастиэль – как будто альфа каким-то образом заглянул ему в голову и узнал, что Дин сомневается в его мотивах. Ему, мягко говоря, неловко от того, что его подозрения так очевидны. Он всё ещё хочет оставаться с альфой в хороших отношениях и благодарен за всё, что Кастиэль для него делает. Но он не может отрицать, что ждёт, когда хозяин потребует что-то взамен.       Как это часто бывает в его жизни, логическая часть разума борется с инстинктивной. Одна его половина считает, что Кастиэль каким-то образом его разыгрывает, а другая настаивает, что это не так, что Кастиэль искренен, и он именно тот хозяин, о котором Дин перестал молиться много лет назад.       — Как я уже говорил, я состою в одной организации, — продолжает Кастиэль, когда Дин ничего не отвечает. Он перекладывает еду на тарелке, и Дин готов поклясться, что это похоже на нервный тик. — Мы выкупаем рабов, оказавшихся в особенно тяжелом положении, и делаем всё возможное, чтобы помочь им. Медицинская помощь, терапия. При необходимости – обучение. По сути, реабилитация.       — Вы хотите, чтобы я снова стал человеком, — тихо подытоживает Дин. От этой мысли ему почему-то хочется рассмеяться. Или, может быть, заплакать. Альфа долго и пристально смотрит на него. — Ты и есть человек, Дин, — настаивает он, — просто с тобой уже слишком давно не обращались как с человеком.       Странно слышать своё имя от кого-то так часто. Его так давно не называли настоящим именем, что удивительно, как он его не забыл. Аластер называл его по-всякому, но ни одно из этих обращений не заставляло Дина чувствовать себя человеком, от воспоминаний о гнусавом, жестоком голосе бывшего хозяина вдруг начинает тошнить. Сэндвич на тарелке начинает выглядеть непривлекательно, его края расплываются, пока Дин моргает, пытаясь сдержать слёзы, причины которых он не понимает.       О, если бы Аластер только мог увидеть Дина сейчас. Аластер, наверное, рассмеялся бы ему в лицо, прежде чем поставить на место. Рассмеялся бы с того, что Дин притворяется, будто чего-то стоит. С того, что он обрёл надежду.       Он медленно ставит тарелку на ковёр. Кастиэль, должно быть, чувствует, что его настроение резко ухудшилось, потому что переходит к следующей теме, смягчая тон: — У нас есть специальные сотрудники, чья работа заключается в том, чтобы работать с тобой. Когда ты освоишься, я бы хотел, чтобы ты познакомился с некоторыми из них.       Дин резко поднимает голову: — Я… я думал... Вы сказали, что я буду работать с вами.       Он ненавидит страх в своем голосе, откровенную трусость. Но он только начал понимать своё место и границы дозволенного в отношениях с альфой, а его хозяин собирается вовлечь ещё больше людей. Еще больше людей, вокруг которых придётся ходить на цыпочках и которым он будет должен угождать, если хочет, чтобы с ним хорошо обращались.       — По большей части так и будет, — Кастиэль успокаивает, чувствуя его тревогу, — но есть люди, которые помогут тебе лучше, чем я в… ну, если честно, во многих вопросах, — он наклоняется вперед, достаёт телефон и начинает листать, показывая Дину фотографию улыбающегося мужчины. Он немного старше Кастиэля, светловолосый, его рука лежит на плече хозяина, — Например, Бальтазар. Он руководит реабилитационным центром, и, к тому же, один из моих хороших друзей. Он мог бы зайти к нам домой и помочь тебе освоиться, подсказать, что делать дальше. Когда ты будешь готов.       Дин сглатывает, всё внутри внезапно холодеет. Он уже сталкивался с подобным – хозяева приводили друзей. Для него это никогда не заканчивалось хорошо. Запирать омегу в одной комнате с несколькими альфами – верный путь к боли, которая длится неделями.       — Дин?       Он моргает. Почему-то кажется, что Кастиэль, наверное, уже не раз произносил его имя. Он убирает руки с лица, не помнит, как они там оказались, и намеренно обнимает ими подушку.       Кастиэль смотрит на него, явно смущённый: — Ты в порядке?       Дин кивает, поджимая губы, но Кастиэль не сдается: — Что тебя беспокоит?       Сердце бешено колотится в груди. Один из немногих приказов, которые дал ему Кастиэль, заключался в том, что он должен говорить мужчине, когда ему страшно. До сих пор он проёбывался с этим почти каждый раз. — Мне страшно, — выпаливает он, и его лицо заливает краска, когда Кастиэль удивленно вскидывает брови.       — Спасибо, что рассказал мне, — говорит он через мгновение, кажется почти забывая о сэндвиче на коленях и не сводя с Дина пристального взгляда. — Но могу я спросить, почему?       Дин впивается ногтями в ладони, молча призывая себя успокоиться: — Я просто… если вы приведёте сюда других альф, я, э-эм… я могу немного… — он замолкает, не зная, как объяснить, чтобы не обидеть своего хозяина, независимо от того, что тот задумал.       Но Кастиэль лишь моргает: — А. Что ж, это не проблема. Бальтазар – омега.       — Он- что?       — Он глава нашей реабилитационной команды, так что вполне логично, что на эту должность взяли омегу. — Почему-то это звучит как объяснение, которое Кастиэль говорил уже много раз; его голос звучит немного устало. Немного напряженно.       Это полная противоположность всему, что Дин знал о том, как в обществе относятся к таким, как он. Он был открытым омегой всего несколько лет, пока был свободен, но этого времени ему хватило, чтобы понять, как устроен мир. Из крутого парня он превратился в сучку, из того, кого уважали сверстники, в того, на кого пялились те же самые мальчишки, которые сами ещё были детьми. В его характере ничего не изменилось: он по-прежнему был дерзким, по-прежнему защищал других, по-прежнему любил классический рок и водил отцовскую машину без прав. Но как только он проявился, в тот же миг, как изменился его запах, его отодвинули в сторону, стали помыкать им, относиться к нему как к кому-то ничтожному.       Только после того, как он начал принимать блокаторы запаха и подавители течки, выдавать себя за бету, к нему снова стали относиться с уважением. Он боролся со своим статусом до последнего.       Он знает, что омеги-женщины с трудом находят работу, не связанную с уходом за детьми или ведением домашнего хозяйства, и что даже в этих сферах им платят меньше, чем представителям двух других полов. Знает, что мужчины-омеги составляют большую долю в торговле секс-рабами, чем альфы и беты вместе взятые, несмотря на то, что тех гораздо больше в процентном соотношении. Тот очевидный факт, что Кастиэль – альфа – и к тому же привилегированный альфа, — не видит ничего предосудительного в том, что омега занимает столь высокое положение, многое о нём говорит. Дин смотрит на него с нескрываемым недоумением, и Кастиэль, кажется, точно знает, о чём он думает.       — Я не из тех, кто придерживается устаревших предрассудков в отношении омег, — говорит он, слегка выпячивая подбородок, как будто ожидает, что Дин, из всех-то людей, принизит Кастиэля за такие взгляды, — Ваш пол такой же способный, как и два других, и нелепо утверждать обратное.       Дин не может сдержать полусмешок, который вырывается у него скорее от удивления, чем от чего-то ещё. — Знаешь, Кас, многие с тобой не согласятся.       И только после того, как он это говорит, Дин понимает, что назвал Кастиэля по имени — точнее, по прозвищу. Он напрягается, автоматически готовясь к выговору за неуважение. Но когда он поднимает глаза на Кастиэля, тот улыбается ему.       — Как бы то ни было, — отвечает он, не упоминая об оплошности Дина, но явно довольный этим, — это правда.