15. Breathe Deep / Дыши глубже

      Смотреть, как работает Дин – удовольствие, которым он старается не злоупотреблять, чтобы не смущать омегу.       И то, какой взгляд Дина, когда он ходит по дому со стопкой книг в руках, и то, как он, сосредотачиваясь, прикусывает губу, и то, как его нежный яблочный запах начинает распространяться по дому и окутывать всё вокруг, – всё это разительно отличалось от поведения того напуганного парня, который раньше и шагу не мог ступить в присутствии Кастиэля. И, если уж Кастиэлю быть честным с самим собой, это шло вразрез с той одинокой и безжизненной атмосферой, которая царила в его доме раньше.       Тем не менее, он не тешит себя иллюзиями, что Дину так же комфортно в его присутствии.       Дин нервозен; вздрагивает, запинается, когда просит о чём-то, даже о самом незначительном. Он по-прежнему смотрит на Кастиэля, когда тот входит в комнату, – как будто ждёт, что его ударят, – вздрагивает от резкого звука. Всё так же нервно склоняет голову и подчиняется, словно у него нет собственного мнения, даже когда Кастиэль его спрашивает.       А что еще хуже, Дин, похоже, спит всё меньше и меньше, а еды на тарелках остаётся всё больше и больше. Кастиэль задается вопросом, не связано ли это с инцидентом на кухне, и в сотый раз ругает себя за то, что так неосмотрительно нарушил чужой привычный распорядок дня.       Он подумал, что хорошим решением с его стороны будет позволить Дину позаботиться о себе самостоятельно и так показать, что тот способен на большее. Но это произвело обратный эффект. Теперь Дин вообще не заходит на кухню, а ждет, пока Кастиэль приготовит ему еду, чтобы поесть в безопасности в своей комнате.       Поскольку Кастиэль почти каждое утро присоединяется к Дину за завтраком, он не мог не заметить, что в спальне Дина пахнет страхом, тоской, сожалением, а круги под чужими глазами всё темнее. Он не мог не заметить, что Дин то и дело рассеянно проводит пальцами по шее, или, после того, как Дин упомянул, – кажется, своего брата – он не сказал Кастиэлю ни слова, кроме коротких ответов на прямые вопросы.       Не зная, что еще можно сделать, Кастиэль через несколько дней звонит Бальтазару.       — Он… думаю, он начинает понимать, что ему ничего не угрожает, Бал, — прогресс есть прогресс, и факт того, что Дин больше не падает на колени каждый раз, когда Кастиэль входит в комнату, уже можно считать победой. Он хмурится: — Но…       — Он одумается, Касси. — Даже по телефону Кастиэль слышит, как теннисный мячик его друга, как и всегда, отскакивает от стены кабинета. — Могу поспорить, что ты скоро сможешь снять с него ошейник.       Кастиэль виновато морщится: — Э-э-эм. Ну. Я вроде как…       — Ты уже снял его, — сухо прерывает Бальтазар. Повисает пауза, а затем раздается долгий страдальческий вздох, а звуков мяча больше не слышно. — Почему я не удивлен? И у тебя даже нет для него жетонов, да?       Кастиэль молчит. В главном кампусе, когда с рабов снимают ошейники, им выдают жетоны в качестве удостоверения личности. По закону рабы должны быть легко опознаваемы, и это лучшая лазейка, которая позволяет соблюсти это требование. На деле омеги могут снять жетоны в любой момент, поскольку кампус считается частной собственностью, и нет закона, который бы запрещал им это, если они носят жетоны при себе и на виду.       Любопытно, что подавляющее большинство омег не снимают жетоны. Никогда. Он не понимал почему, но понимал Бальтазар, и Кастиэль попросил его прояснить в самом начале их многолетней работы по спасению и реабилитации. Омега тогда посмотрел на Кастиэля тяжелым взглядом, а его губы тронула кривая усмешка, говорившая, что, скорее всего, ответ бы Кастиэлю не понравился, но он всё равно настоял.       Тогда Бал отвернулся, стиснув зубы. И Кастиэль был прав – ответ ему совсем не понравился.       У омег в центре нет единого владельца – их покупают как корпоративных рабов, принадлежащих организации в целом. Поэтому, когда Бал объяснил ему, он понял, что омеги беспокоятся о своей безопасности и стремятся показать другим, что они уже принадлежат кому-то и, следовательно, защищены от многих видов насилия и жестокого обращения со стороны других людей в соответствии с буквой закона. Поэтому логично, что они носят эти жетоны в качестве средства защиты.       Но он не уверен, что Дину нужна эта мнимая безопасность, которую дал бы новый ошейник, пусть и свободный. Кастиэль вообще не уверен, что Дин доверяет настолько, чтобы чувствовать себя спокойно, будучи его вещью.       Кастиэль морщится. — Он… он ведь остаётся здесь, поэтому я не увидел в этом необходимости.       Бальтазар раздраженно вздыхает: — И что, ты собираешься держать его взаперти?       — Нет, я просто… — Он вздыхает. — Я не подумал. Это было спонтанное решение, Бал. И я не думаю, что поступил неправильно.       Его друг фыркает, но не возражает. После паузы он спрашивает: — Как он это воспринял?       — Он… — Кастиэль замолкает, поджав губы. Он понятия не имеет, как описать то отчаянное облегчение, которое тогда охватило омегу, как изменились его лицо и жесты, как он потянулся за утешением, словно утопающий за спасательным кругом. В конце концов он говорит: — Он обнял меня.       Бальтазар протяжно присвистывает. — Чертовски стойкий парень, — говорит он, — учитывая, через что ему пришлось пройти.       Бальтазар знает больше, чем Кастиэль. Сам он не стал вчитываться в досье Дина, только бегло просмотрел. Он ознакомился с основными сведениями и догадался по толщине папки о количестве дисциплинарных взысканий и попыток побега. Но он понятия не имеет о характере травм Дина, о людях, которые им владели, и о том, чему его «обучали». Он не уверен, что хочет знать, не уверен, что выдержит.       Поэтому он не понимает, что пережил Дин. Вообще никак. И чем глубже ему нужно зарыться, чтобы хотя бы убедиться, что помогает Дину настолько, насколько это возможно, тем сильнее его гложет вина. Он смотрит на ящик, где лежит папка Дина, и прикусывает губу.       — Он сильный, — соглашается он в конце концов. — Но он… Мне кажется, в последнее время он сдаёт. Не уверен, что он хорошо спит.       — Ты его спрашивал?       — Однажды. Он сказал, что спал. Не знаю, — Кастиэль хмурится, вспоминая, как Дин отводил взгляд, как что-то пробормотал – так почтительно и испуганно, когда Кастиэль спросил, как у него дела. — Кажется, у него немного… расшатаны нервы. Он стал меньше есть, и, думаю, его мучают кошмары.       — Это нормально, — напоминает ему Бальтазар. — У парня много плохих воспоминаний, с которыми нужно разобраться.       Кастиэль молчит. Дин, казалось, приходил в норму – до тех пор, пока не упомянул Сэмми. Но Кастиэль не хочет обсуждать это с Бальтазаром и даже не уверен, что смог бы объяснить, тот чистый ужас, который мелькнул на лице Дина, то, как после Дин полностью ушёл в себя. — Он все время… трогает свою шею, — он наконец говорит, понимая, что это значит для Бальтазара. — Поглаживает горло, и еще…       — Загривок. — В голосе Бала слышится усталость. — Ты же знаешь, Касси, мы там очень чувствительные.       — Да. Он его защищает.       — Я уверен, что его за это место хватали далеко не раз, — отвечает Бальтазар, и в его голосе звучит горечь. Из-за язвительности Бала Кастиэль легко забывает о его прошлом, но в такие моменты он снова вспоминает, через что пришлось пройти самому омеге. — Не многие альфы стали бы так поступать, даже хозяева, но…       — Когда его только привезли, у него на шее были синяки, — тихо говорит Кастиэль. — Пэм сказала, что, скорее всего, это последствия длительного насилия. — Сам он почти ничего не видел – с того дня Дин постоянно носит толстовку с капюшоном, старается спрятаться за слоями ткани. Кастиэль не уверен, делает ли он это нарочно, но в любом случае ему так и не удалось рассмотреть как следует шею Дина – только мельком, когда он снимал с Дина ошейник.       Бальтазар шипит: — Ублюдок. Как будто у него и так не достаточно власти над мальчишкой.       Кастиэль, окидывая стол хмурым взглядом, потирает переносицу: — Я могу ему чем-то помочь?       Его друг фыркает: — Не так, как тебе бы хотелось. Ему придётся во многом разобраться самому, и он еще не привык к тебе. Он тебе пока не доверит ничего серьёзного. — Бальтазар беззлобно смеётся: — Чёрт, да ты для него, наверное, та ещё загадка. Ты немного странный, дружище, без обид.       — Без обид, — легкомысленно отвечает Кастиэль. Он привык к подшучиваниям Бальтазара и не может отрицать, что тот прав. Если уж на то пошло, он и правда отшельник, особенно теперь, когда не ходит на работу. — Как думаешь, он немного успокоится, когда поймет, что я не собираюсь ему причинять вреда?       Бальтазар вздыхает: — Думаю, что да. Но это займет больше времени, чем ты думаешь, так что не торопи события. Ты же помнишь, каким нервным я был тогда. Дай парню время.       Кастиэль кивает, и напряжение внутри немного спадает. — Чем он сейчас занимается? — Спрашивает Бал. — …Наводит порядок на моих полках, — он признается, чувствуя себя немного виноватым, когда произносит это вслух.       — Дай угадаю: он попросил тебя дать ему занятие?        — Да. Честно говоря: я этого не понимаю. — и он действительно не понимал. Он думал, что Дин оценит отсутствие ожиданий и требований к себе, но, похоже, его решение оставить омегу без дела было ещё одним неправильным выбором. Настолько неправильным, на самом деле, что Дин, несмотря на свой необъятный страх, нашёл в себе смелость, чтобы попросить о каком-нибудь занятии.       Бальтазар фыркает. — Парень не привык жить без цели, как бы жутко это ни звучало, — говорит он, и Кастиэль морщится. — В его мире безделье – смертный грех. Никому не нужен раб, который ничего не может дать, а, хочешь верь, хочешь нет, но большинство омег предпочли бы оказаться где угодно, только не в этих блядских центрах по промывке мозгов.       Кастиэль хмурится. С Дином всё совсем не так – у него задокументировано довольно много сеансов переподготовки, гораздо больше, чем в среднем по всем досье. Что-то явно изменилось. — Так… он попросил о деле, чтобы я не продал его обратно? — Кастиэль и раньше знал, что Дин этого боится, но думал, что они уже закрыли эту тему. Он думал, что Дин теперь понимает, что к чему.       Он почти видит, как Бальтазар пожимает плечами. — Отчасти. Подумай о месте, где он был до всего этого, дружище. Он не станет делать ничего, что могло бы привести к отправке назад, особенно после того, как ты был обходителен с ним.       Кастиэль хочет возразить. — Я знаю, ты сказал ему, что с тобой он в безопасности, — Бал быстро говорит, с присущей ему точностью перебивая Кастиэля. — Но, как ты, я уверен, понимаешь, ему, наверняка, трудно смириться с тем, что ты не собираешься вышвырнуть его, как только он перестанет быть тебе нужен.       Кастиэль вздыхает. — Так… это хорошо?       Бальтазар усмехается: — Честно? Да. Он чувствует, что от него есть толк и занимается чем-то, не требующим физических усилий, а твоя библиотека, которая больше похожа на чистилище, тем временем приводится в порядок. Не говоря уже о том, что он должен так снимать тревогу – обустраивая гнезда. Все в выигрыше.       — Обустраивая гнездо?       Он почти слышит, как Бальтазар закатывает глаза. — Да, Кастиэль. Обустраивая гнездо. Знаешь, то, что делает подавляющее большинство омег, чтобы успокоиться? Вот это очень распространенное, обусловленное биологией поведение, которому время от времени предаюсь даже я?       Кастиэль внезапно и отчетливо вспоминает, как Бальтазар маниакально перетряхивал и переставлял шкафы в комнате отдыха для персонала, и моргает: — О.       — Да уж, о, — насмешливо вздыхает Бальтазар. — Но то, что он этим занялся, – хороший знак. Просто для уточнения. Можешь проверить, не обустраивает ли он себе гнездышко в комнате, и спросить, не нужны ли ему какие-нибудь декоративные подушки, чтобы оживить обстановку.       Беспечный тон Бальтазара мог бы задеть Кастиэля, если бы он не знал, что это всё напускное. При всей своей резкости Бальтазар лучше всех разбирается в том, как общаться с омегами. Он искренне переживает за них, и Кастиэль это знает. Поэтому Кастиэль принимает его слова как знак того, что всё идёт как надо, и позволяет себе немного расслабиться, отвечая в том же легкомысленном тоне.       — У него уже есть одна. Я подарил ему ту большую зеленую, которую ты подарил мне на Рождество в прошлом году.       Бальтазар недоверчиво переспрашивает: — Ту, что я купил, чтобы твой кабинет не выглядел так, будто его обставил социопат-минималист? Разве ты не говорил, что она «самый подходящий компаньон для сна»? — Спрашивает он, выделяя последнею фразу голосом.       — Да. Он стал носить её с собой.       Его друг молчит так долго, что даже Кастиэль понимает: он точно что-то натворил. — Что я сделал не так?       — Ты… — Бал колеблется. — Я не уверен, что ты что-то сделал. Я просто удивлен, вот и всё.       — Почему? Ты же сказал, что гнездование – это нормально.       — Да, но… — Бальтазар звучит слегка ошарашенно. — Обычно даже среднестатистическому омеге не стоит давать что-то, что пахнет не спарившимся альфой. Он не должен хотеть находиться рядом с такой вещью.       Кастиэль хмурится. — Но… Дин, похоже, очень привязан к ней, — и сводит брови еще сильнее: — Думаешь, мне стоит предложить ему что-то другое?       — Нет, — быстро отвечает Бал. — Нет, если ему она нравится.       — Но если она пахнет мной…       — То, что его успокаивает твой запах, – это не плохо, Касси, — говорит его друг. В его голосе слышится легкое удивление: — Наоборот, это… хорошо. Очень хорошо.       В груди у Кастиэля зарождается какое-то чувство, которому он не может дать название, — оно тёплое и сбивающее с толку. Ему и в голову не приходило, что Дин привязался к его запаху, но эта мысль приносит удовольствие, заставляет его раздуваться от гордости, которой Кастиэль не понимает. — О, — говорит он, слегка смутившись. — Спасибо, Бальтазар.       — В любое время, босс, — нахально отвечает Бальтазар, и Кастиэль краснеет. К счастью, Бал решает больше не заострять на этом внимание. — Как думаешь, сколько времени понадобится, чтобы я смог заскочить к тебе? Не верится, что прошел уже почти месяц.       — Не думаю, что это затянется надолго, — он говорит, параллельно размышляя. Дин сам не поднимал эту тему, а он не собирается давить на омегу – он хочет, чтобы это был выбор Дина. Но, возможно, стоит снова завести этот разговор. — Ему стало легче, когда я сказал, что ты не альфа.       — Ну, кто может его судить? Вы все – кучка болванов, — поддразнивает он, и этот легкомысленный тон совершенно не вяжется с тем, что Кастиэль знает о Бале. Они познакомились много лет назад, и, хотя тот уже давно был свободен, он относился к Кастиэлю настороженно: резкий, агрессивный, всегда скалящий зубы в недружелюбной улыбке, он напоминал Кастиэлю загнанного в угол лиса. Бальтазар не доверял ему, пока Кастиэль не убедил того в том, что ему можно верить, а на это ушло немало времени.       Его, Кастиэля, статус напоминает о худших из многочисленных преступлений против омег – неудивительно, что Дин держится настороже.       — Да, ещё раз спасибо, — Сухо соглашается Кастиэль. — Ещё я хотел бы, чтобы он поскорее познакомился с Бенни.       — Тут не поспоришь, — говорит Бал. — Я понимаю, что держать омегу дома –беспрецедентный случай, но мы должны действовать так же, как с обычным человеком.       Кастиэль согласно кивает, решая снова не высказывать свои сомнения по поводу того, сможет ли он позаботиться о Дине. Бальтазар безжалостно отверг их, когда он в первый раз заявил, что не годится в опекуны, и, без сомнения, поступит так же и сейчас.       — Приятно было поболтать, Кэсси, но у некоторых из нас есть дела, так что…       Кастиэль улыбается: — Я умею читать между строк. До скорого, Бальтазар.       — Взаимно. Чао.       Он вешает трубку и выходит из кабинета, чувствуя себя немного лучше. Дина в гостиной нет, но повсюду стопками сложены книги. Он попросил Дина самому разобраться с системой организации, и, судя по стопкам, Дин решил разделить всё по темам.       Он рассматривает самую высокую стопку в этом углу кабинета – оказывается, это книги по садоводству, – когда из гостевой спальни доносится грохот.

***

      Сердце замирает у него в груди, когда он застывает в дверях, и нахлынувшая волна чужого ужаса заставляет его пошатнуться. Дин вжимается в стену и, свернувшись калачиком, обхватывает голову руками. Рядом с ним валяется опрокинутая полка – хлипкая конструкция, не рассчитанная на то количество книг,которые Кастиэль рассеянно на нее навалил, поэтому после того как упала на пол, то раскололась.       Ему приходится осторожно пробираться между разбросанными книгами, чтобы добраться до Дина, дышать медленно и ровно и при этом пытаться – скорее всего, безуспешно – источать хоть какую-то комбинацию феромонов, которая заглушила бы неистовый запах Дина, кричащий «ужас-нет-пожалуйста-прости». Он узнаёт эти кислые нотки страха в воздухе – такие же, как в спальне Дина по утрам, – и задаётся вопросом, насколько далеко от этой комнаты сейчас мысленно находится Дин.       Когда он присаживается на корточки рядом с Дином и протягивает руку, чтобы коснуться его спины. В ответ на его действия омега отшатывается – сильнее, чем когда-либо с той первой ночи, — из его груди вырывается всхлип, а запах становится резким, кричащим: «пожалуйста-нет-пожалуйста-нет-ПОЖАЛУЙСТА». — Дин, — шепчет он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, без рыка, а руки не тянулись к омеге. — Всё в порядке. Дыши глубже.       Дин, кажется, его не слышит – погружённый в какие-то ужасные воспоминания. Его глаза плотно зажмурены, губы сжаты в тонкую линию. Руки, побелевшие от напряжения, сцеплены за шеей в попытке прикрыть затылок, и при виде этого по телу Кастиэля пробегает обжигающая волна гнева, которую нужно сдержать. Кастиэль не хочет думать о том, почему Дин инстинктивно принимает такую позу, не хочет думать о том, что делали с Дином в прошлом.       Кастиэль подается вперёд, инстинктивно пытаясь снова протянуть руку, но Дин отшатывается и жалобно скулит – этот звук разрывает сердце.       — Спокойно, Дин. Я не собираюсь тебя наказывать, помнишь? Ты понимаешь, где ты?       Омега дрожит, его дыхание становится учащенным и поверхностным, а затем он начинает бормотать, голос его высокий, испуганный и приглушённый полом, к которому он прижимается. — Простите! Мне так жаль. Пожалуйста, не надо… пожалуйста. — Его слова обрываются, словно он уже знает, что просить бесполезно. — Простите, пожалуйста, не отправляйте меня на пост, пожалуйста, я сделаю что угодно, Боже, пожалуйста, пожалуйста…       — Ты никуда не пойдёшь, — говорит Кастиэль твёрдо, повышая голос настолько, что Дин резко замолкает. — Я бы так с тобой не поступил, Дин. Никогда бы не поступил, — он, конечно, не знает, о чём именно говорит Дин, но это явно что-то ужасное. Он сжимает руки на коленях, чтобы снова не потянуться к Дину. — Сделай глубокий вдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох.       Ему трудно сохранять спокойствие, но он старается, замедляя дыхание, чтобы Дин уловил нужный ритм. Но Дин продолжает дрожать, то и дело бормочет что-то невнятное, и проходит очень много времени, прежде чем он замолкает.       А потом, словно выдохнув, он разжимает пальцы на шее и обхватывает голову. Плечи у него начинают дрожать совсем по другой причине.       Он плачет.       Он изо всех сил старается сдерживаться, но всё равно плачет, вцепившись руками в волосы, вздрагивая и отворачиваясь от Кастиэля, прижимается лбом к стене. От этого безутешного горя у Кастиэля так щемит в груди, словно в неё воткнули топор.       Он хочет уничтожить всё то, из-за чего Дин так себя чувствует.       — Ты со мной, Дин?       Дин крепко зажмуривается, но отрывисто кивает.       — Могу я тебя коснуться? — Когда он спрашивает, то старается, чтобы его голос звучал нейтрально на случай, если Дин захочет отказаться. Тот сначала мотает головой: «нет», но через мгновение издаёт сухой, умоляющий всхлип и кивает «да», а затем ещё раз «да». Кастиэль, разрывающийся между диким желанием всё исправить и уважением к чужим границам, кладёт руку между лопатками Дина, едва касаясь. Он чувствует, как Дин дрожит под его пальцами, чувствует, как чужие эмоции пронизывают его насквозь. Чувствует в воздухе запах опустошения, запах, который превращается из страха в стыд и печаль.       Он принимает решение и отчаянно надеется, что оно окажется правильным.       Осторожно, медленно он просовывает руки под Дина и прижимает его слишком легкое тело к своей груди. Дин не сопротивляется, даже не пытается отстраниться, и Кастиэль не знает: то ли Дин не хочет отстраняться, то ли просто слишком напуган. Он молится, чтобы первое было правдой. Он обнимает Дина и гладит его по плечам и бокам в надежде, что его нежные, успокаивающие прикосновения помогут Дину выбраться из этого ужасного состояния.       Дин долго ещё напряжённо прижимается к нему, но потом убирает руки от головы и сжимает рубашку Кастиэля в кулаках. Он делает прерывистый вдох, уткнувшись лицом в грудь Кастиэля, и громко всхлипывает.       — Прости, — говорит он, и его голос дрожит от слёз, — Прости, Кас.       Кастиэль чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, но не обращает на них внимания, прижимает одну руку к плечу Дина, а другую – к затылку, крепко обнимая. Кастиэль качает головой. — Не за что извиняться, — и он действительно так считает, независимо от того, за что именно извиняется Дин: за то, что опрокинул полку, за то, что забыл, что он в безопасности, или за то, что ему просто нужны слова поддержки. — Совсем не за что.       Кастиэль чувствует горячее дыхание у себя на груди. Дин втягивает воздух. — Я знаю, что вы не… ты сказал, что не… не сделаешь мне больно… — Он вздрагивает, задыхается от слов. — Прости. Я стараюсь, я очень стараюсь, но я не могу уснуть, и я… у меня в голове такой кавардак…       Сердце Кастиэля сжимается от боли за Дина – так сильно, что кажется,словно в грудь воткнули кинжал. Дин так отчаянно хочет верить, что теперь всё хорошо, но не может, и это разрывает душу на части. Даже сейчас он тяжело дышит, цепляясь за рубашку Кастиэля, и, прижимаясь к его груди, вздрагивает от каждого прикосновения в ожидании боли, которая так и не приходит.       — Ты можешь мне доверять, Дин, — говорит он, но Дин вздрагивает, словно от пощёчины.       Дин, чей запах становится всё тяжелее от стыда и страха, пытается отстраниться, но Кастиэль не может – не хочет – отпускать его так скоро, и омега совсем немного, вяло извивается, прежде чем снова, тяжело дыша, обмякнуть в его руках.       — Здесь ты в безопасности, и я буду повторять это столько раз, сколько нужно, чтобы ты наконец услышал, — говорит он, и эти слова – обещание, идущее откуда-то из глубины его души, из самой его груди. Но безутешный Дин плачет ещё сильнее, дыхание у него прерывистое, и Кастиэль едва сдерживается, чтобы не встряхнуть его за плечи, вывести из этого панического состояния. Вместо этого он прижимает Дина к себе – но Дин не успокаивается, а начинает паниковать ещё сильнее, трясёт головой и отворачивается насколько это позволяет хватка Кастиэль.       Движимый каким-то необъяснимым инстинктом, Кастиэль наклоняется ниже, обнажая шею. Когда он направляет нос Дина к изгибу своей шеи, омега издаёт резкий испуганный звук и пытается отстраниться, его запах снова наполняется ужасом. Но Кастиэль не может его отпустить.       — Дин, дыши, — твердо рычит он, его голос звучит чуждо, властно и доминирующе.       Дин внезапно расслабляется.       И дышит.       Омега делает один резкий, прерывистый вдох. Затем, спустя мгновение, ещё один вдох, и ещё один, а потом прижимается носом к брачной железе Кастиэля прямо за ухом, обжигая чувствительное место горячим дыханием. Кастиэль вздрагивает, и что-то в нём сжимается у основания позвоночника.       Кастиэль надеется, что Дин чувствует запах безопасности. Защищённости. На биологическом уровне он говорит Дину то, что тому нужно услышать, даже если сам не может в это поверить рассудком. То, что они делают, невероятно интимно. У него нет дурных намерений, но он отдаёт себе отчёт о своих действиях. На таком близком расстоянии он мог бы почувствовать Дина в ответ, наклониться всего на несколько сантиметров и прижаться носом к брачным железам у него затылке. Он мог бы погладить его там, если бы захотел, и тогда омега бы пах им.       Но он не хочет.       И хочет.       Это первобытное желание пугает его.       Он не в первый раз прикасается к Дину. И даже не в первый раз обнимает его. Однако он впервые был настойчив, впервые заставил Дина что-то сделать. Он не хотел использовать свой альфа-голос, но, честно говоря, не уверен, что смог бы остановиться, даже если бы захотел. Что-то внутри него сломалось, не выдержало паники и страха Дина и взяло всё под свой контроль.       Этим он, несомненно, подорвал доверие Дина.       Кастиэль переживает, что зашёл слишком далеко, что Дин снова будет его бояться, когда всё закончится и шок от феромонов и страха пройдет. Но в эту минуту внезапной тишины он не может заставить себя сожалеть о содеянном.       Дело в том, что в жизни Дина было слишком мало ласковых прикосновений, и он явно жаждет их, нуждается в них так, как Кастиэль никогда не смог бы понять. Каково это, должно быть, ужасно – нуждаться в ласке, а потом оказаться в ловушке, где единственные, кто может тебя приласкать, – это те, кто хочет причинить тебе только боль? Так сильно хотеть этого и в то же время бояться принять ласку даже от такого человека, как Кастиэль, который поклялся его защищать?       Похоже, сейчас у Дина таких проблем нет. Он прижимается ближе, притягивая Кастиэля к себе, словно боится, что альфа попытается отстраниться – как будто он вообще захочет это сделать. Кастиэлю не нужно отдавать ему приказы – омега теперь справляется сам.       Омеги руководствуются биологическими инстинктами не больше, чем представители других гендерных идентичностей, но правда в том, что они сильнее других стремятся к физическому комфорту. Запахи, тепло, предметы, создающие уют. В центре добились хороших результатов с помощью массажной терапии и утяжелённых одеял. Там поощряют омег обращаться за помощью и поддержкой, и он видел, как это творит чудеса даже с самыми уязвлёнными из них. Так что Кастиэль не видит ничего странного в том, что Дину это нужно: он так часто таскает с собой ту подушку, что Кастиэль точно знает, что у Дина есть глубокая, острая потребность в привычном и комфортном.       Просто удивительно, что Кастиэль может это дать, что Дин вообще позволяет ему это делать. Он осознаёт и пытается подавить странную радость, которую испытывает сейчас, пытается игнорировать самодовольного альфу внутри себя, который довольно вздыхает, чувствуя, как Дин вдыхает его запах. Это тот самый странный прилив энергии, который он испытал во время разговора с Бальтазаром; странное, первобытное чувство силы и гордости.       Эта часть его мозга не идёт на пользу: она - не то, что нужно Дину.       Чужое дыхание становится ровным и глубоким, Дин по-прежнему утыкается носом в волосы Кастиэля, а подбородком в изгиб его шеи. Дин не спит, и Кастиэль это чувствует по тому, как напряжённо Дин его обнимает.       Он ждёт, что почувствует запах страха, ждёт, что Дин прикроет затылок, к которому Кастиэль опасно близок, но ничего не происходит. От Дина по-прежнему пахнет стыдом и сожалением – не намного лучше, но, по крайней мере, не ужасом.       В отличие от прошлого раза, Дин не берёт себя в руки и не выбегает из комнаты с красным лицом, когда успокаивается. Вместо этого он просто обмякает. Когда Кастиэль пытается отстраниться и посмотреть на омегу, Дин прижимается к его шее и обнимает его ещё крепче, чтобы Кастиэль не смог отодвинуться достаточно далеко и увидеть его лицо. Поэтому Кастиэль долго гладит его по волосам, пока Дин окончательно не расслабляется в его объятиях.       — Это из-за книжной полки?       Дин ломано смеётся – ужасный звук.Голос у него тихий и хриплый, он измотан плачем и мольбами, обращёнными к невидимым и пугающим призракам.       — Однажды я, м-м… сломал изголовье кровати. Они… он… — Он запинается, его руки сжимаются и тянут Кастиэля за рубашку, а тот нежно проводит ладонями по спине омеги вверх и вниз, чтобы вернуть его в настоящее. Дин резко выдыхает, утыкаясь Кастиэлю в ключицу. — Он оставил меня там. На несколько дней, — с трудом выговаривает он. — Я был голоден. Я хотел пить. Я не знал, когда он вернётся. Поэтому я пинал дерево, пока оно не сломалось, и выбрался.       Кастиэль преисполняется гордости и сочувствия – две эмоции обрушиваются на него, как два разносторонних цунами.       — В тот раз я даже не пытался сбежать. Я просто хотел пить. Он нашел меня в ванной. — Дин вздрагивает, его лопатки сводятся вместе от воспоминаний о боли. — Он приковал меня цепью в сарае, руки были подняты, ноги едва касались пола, и он…       Он задыхается, не может закончить предложение, но Кастиэль заполняет пробелы в сказанном, когда Дин протягивает руку и проводит дрожащими пальцами по своему затылку.       — Это было… — он делает глубокий успокаивающий вдох, явно пытаясь взять себя в руки.       — Я думал, что умру, Кас.       Чужой голос срывается на имени Кастиэля, и он крепче сжимает плечи омеги. — Больше никогда, Дин. Я могу тебе это обещать. — Он не знает, верит ли ему омега. Он надеется, что верит.       Но Дин не поднимает на него взгляда. В его глазах нет ни недоверчивой радости, ни искры надежды. Он просто дышит, прижимаясь к его груди, и тишина отвечает за него.