16. Earth Air Water Trees pt. 1 / Земля Воздух Вода Деревья часть 1

      Дин стоит перед своей кроватью — своей ли? — сжимает и разжимает кулаки.       Солнце садится. Кастиэль пришёл к ужину и ушёл после, а книги, что были раскиданы по полу, теперь собраны и разложены по стопкам. Кастиэль помог ему, дав Дину возможность сбивчиво направлять к разным стопкам, которые сам Дин сформировал. Ощущение было странным: указывать альфе, что делать, пусть даже очень приблизительно, но хозяин наотрез отказывался двигаться, пока Дин не скажет, куда идти.       Матрас перед ним большой. Давящий.       Он спал на ковре каждую ночь с тех пор, как впервые проснулся в этой кровати, так и не сумев заставить себя почувствовать на ней безопасно и уютно. В нём затаился давний страх – уверенность, что всё это шутка, ловушка, что стоит ему оступиться – и всё закончится, и он вернётся туда, откуда его забрали. Он не хотел привыкать к роскоши.       Тем не менее он всегда старательно клал одеяло на место, перед тем как Кастиэль поднимется наверх завтракать – мало ли, вдруг альфа подумает, что он отказывается там спать из неуважения.       Дин делает шаг вперёд, напрягая мышцы, и ненавидит себя за свой страх. Он боится спать в этой ёбаной кровати. Он знает, что это жалко, но легче не становится. Сглотнув, он делает ещё один шаг вперед, потом ещё, пока одеяло не касается его ног.       Его сердце бешено колотится. Крошечными шажками, Винчестер. Он оборачивается, садится на край матраса, руки трясутся, и он прижимает их к своим бедрам. Матрас такой же мягкий, каким он его запомнил в первый раз. Всё ещё пахнет свежестью и чистотой. Закусив губу, он отодвигается назад, пока не оказывается в центре кровати, и руки сами собой сжимают подушку, которая всё ещё хранит слабый запах Каса.       Одеяло рядом развезлось, словно бездна океана. Если не быть осторожным, можно захлебнуться. Непрошенные воспоминания об Аде стучат пульсом в его черепной коробке: боль на запястьях, на шее, между ног.       Он зажмуривается. Но, разумеется, это лишь позволяет увидеть тех альф ещё отчётливее, почти чувствовать когти Аластера, скользящие по его лодыжке, икре и внутренней стороне бедра. Поэтому он, наоборот, открывает глаза и смотрит на светло-зеленые узоры на одеяле и мягкий свет ночника, который Кастиэль включил, когда они ужинали вместе. Он вслушивается в тихий гул потолочного вентилятора и в негромкое бормотание телевизора внизу – альфа смотрит, предположительно, вечерние новости – те же самые, которые смотрит каждый вечер.       Дыхание Дина постепенно выравнивается, сердце перестаёт пытаться вырываться из груди. С каждой спокойной секундой он расслабляется, плечи постепенно опускаются. Да, он уже вымотан: после сегодняшнего дурацкого нервного срыва хочется спать целую неделю. Он откидывается назад, к изголовью кровати, и его спина утопает в мягких подушках.       Стены не рушатся, его не охватывает пламя. Он просто сидит на кровати, и ничего плохого с ним не происходит. Дин издаёт насмешливый, полный презрения к себе смешок и проводит ладонью по лицу. Какое же он ссыкло.       Он всё ещё чувствует запах Кастиэля на своей одежде – куда сильнее, чем тот, что остался на его подушке. Мёд, кофе, дождь и что-то такое электрическое, отчего вспоминается, как волосы на руках вставали дыбом прямо перед канзасской грозой. Его нисколько не смущает, что он пахнет этим альфой – и в этом нет никакого смысла, потому что должно быть наоборот. Ещё до того, как с ним случилось всё это дерьмо, он всегда считал себя независимым и кривился от одной мысли, что ему нужен альфа, который будет о нём заботиться или метить.       Но этот остаточный запах Кастиэля – он успокаивает, как всегда. Пахнет безопасностью. Дин зарывается носом в толстовку и вдыхает, глаза закрываются сами собой. Он думает, чувствует ли Кастиэль его запах до сих пор. Он ведь достаточно раз тёрся носом о железы этого мужчины на шее. От этого воспоминания он морщится.       Когда прижмёт, он ничем не лучше любой другой омеги. Его отец был бы им недоволен. И наверняка он схлопотал бы подзатыльник, если бы папаша увидел, какой он трус. Но призрачное прикосновение ладони альфы к его коже довольно быстро отгоняет мысли о Джоне.       Он водит пальцами по шее, туда-сюда, успокаивая себя сам. И рука – мать её – трясётся.       До Дина начинает доходить: Кастиэль возможно, и вправду тот, за кого себя выдаёт.       Эта мысль пугает его до усрачки. Ему так просто не везёт – никогда не везло. Ему в жизни везло только на говно. С того дня, как он появился на свет, его жизнь катилась в бездну. Сама мысль о том, что со всем этим покончено, кажется какой-то фантастикой. Что Кастиэлю и правда не нужна никакая другая причина помогать, кроме как просто быть добрым. Потому что если этот альфа его обманет – это будет больнее, чем всё, что с ним вытворял Аластер. Намного больнее.       Он зажмуривается – так, как Сэм когда-то с ненавистью хлопал багажником Импалы, злясь из-за очередного переезда. И, конечно же, это заставляет его думать о том, как младший брат сидел рядом с ним на заднем сиденье машины, как его голова лежала на плече Дина, когда он, как обычно, засыпал через час после начала поездки, о лице Сэма, о его смехе и…       Он вытаскивает из-под себя тяжелое стёганное одеяло, забирается под него и горло сдавливает.       Дин пытается заставить себя успокоиться, но все его попытки тщетны. Так странно лежать на чём-то мягком. Даже ковер – это роскошь: у Аластера он спал на потрескавшемся и скрипучем деревянном полу, а цепь на его ошейнике была такой короткой, что он едва мог вытянуться в полный рост. С предыдущими хозяевами всё было таким же паршивым, если не хуже – один из первых буквально заставлял его спать в собачьей клетке, где едва хватало места, чтобы свернуться клубком.       Этот мужик посадил семнадцатилетнего парня в ёбаную собачью клетку, и спал как младенец, не подвергаясь никаким мукам совести. Внутри вспыхивает гнев, но он гаснет так же быстро, как и появляется.       Всё бесполезно.        Дин ёрзает, устраиваясь поудобнее на простынях, и пытается заткнуть свои мысли. Впервые за несколько дней он хочет просто хорошо выспаться, а не думать о рептильем взгляде Аластера или ореховых глазах Сэма. Он хочет поверить, что этот комфорт действительно для него, что за этим не скрывается какой-то зловещий план.       Что альфа внизу действительно заботиться о нём.

***

      У него почти получается.       Но, как и следовало ожидать, он не может взять и отпустить. Только потому что он лежит здесь, сразу вспоминаются все те разы, когда он проводил в кровати больше нескольких минут, и ни одно из этих воспоминаний не назовёшь приятным. Это цепкие руки, давление на шею и боль в запястьях, это первый толчок внутри него – всегда такой страшный и мучительный, это гнилостный запах похоти альфы. И, что хуже всего, это напоминает о течке, о мучительной боли в животе, об истошной, вопящей уверенности в том, что ему нужно облегчение – в любом виде, любой ценой.       Желудок выворачивается наизнанку. Он переворачивается на бок и подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. Он всё ещё слышит их голоса, и это тянущее чувство в груди от их приказов, которые они отдавали просто чтобы посмотреть, как он будет корчиться и брыкаться.       А затем страх — темное, юркое существо со светящимися глазами и акульей улыбкой – начинает расползаться по его мозгу, как рак. Как гниль.       Кастиэль приказал ему это несколько часов назад.       Он велел Дину что-то сделать, и Дин не колебался ни секунды – просто сделал. Даже не подумал о том, чтобы сопротивляться. Его альфа использовал тот самый голос, рокочущий и убедительный, который действовал на Дина так, как ничто другое.       Формально он просто велел Дину дышать. Но на самом деле он приказал ему прекратить сопротивляться. Сдаться, подчиниться его требованию обнюхать.       И Дин подчинился.       Сначала это не беспокоило – наоборот, успокоило бешеное сердцебиение, помогло вернуться в реальность. Блять, да он был благодарен, ему было так чертовски приятно от того, что Кастиэль хотел, чтобы Дин перестал бояться, и пошел на все эти ухищрения, чтобы помочь ему.       Но теперь, когда он лежит на кровати, которая ему не принадлежит, уткнувшись носом в подушку,которая всё ещё слегка пахнет его хозяином,до него наконец доходит – по-настоящему, – что тогда случилось.       Что ещё он сделал бы, если бы хозяин приказал ему? Что еще он сделал бы, не раздумывая, в таком состоянии?       Что ещё прикажет ему сделать этот альфа? И откуда Дину знать, что он хотя бы попытается сопротивляться?       Эта мысль приводит в ужас. Альфы никогда не стеснялись власти, которую имели над ним, – с радостью отдавали ему приказы, просто чтобы посмотреть, как он будет корчиться и задыхаться от собственного жалкого, животного желания перевернуться на спину и поджать хвост. В прошлом Дину в основном удавалось сопротивляться – он мог игнорировать приказы, это был, блять, подвиг, учитывая, насколько он был измотан и голоден, а также то, как крепко альфы сжимали его загривок.       Но не приказу Кастиэля. Он даже не хотел сопротивляться.       Где-то глубоко внутри он понимает: это потому, что его мозг решил, что этому альфе можно верить. В конце концов, он кормит Дина хорошей едой, дает ему лекарства, следит за его гигиеной. Он позволяет ранам Дина заживать. Он даже не ударил Дина ни разу, даже пощечины не дал. Даже не угрожал.       Он заставляет Дина чувствовать себя в безопасности, под защитой – разбирает по кирпичику каждый из его тщательно выстроенных страхов до тех пор, пока Дин не станет уязвимым и беспечным. Да боже, он даже умудрился сделать так, что Дин сам рассказывает ему, чего боится, – что Дин лезет к нему на колени и вцепляется мёртвой хваткой, как ребёнок, умоляющий об утешении.       Тело Дина напрягается, сердце начинает бешено колотиться. Тонкая завеса безопасности, которой он себя окружил, рвется в клочья.       Он такой глупый.       Конечно, альфа хочет именно этого, ведь он живёт в своем доме один, без семьи. Без партнера.       Без детей.       Он срывается с кровати – затылок мгновенно покрывается потом, он отшатывается назад, а внутри скребётся ужас, потому что всё наконец встаёт на свои места.              Кастиэль хочет… Он…       В ванной – он ещё не успевает додумать эту мысль до конца – ужин, приготовленный Кастиэлем, с мерзким звуком падает в унитаз. Его выворачивает наизнанку, пока внутри не остаётся ничего, и он начинает давиться желчью, а зрение темнеет и искрится на периферии.       Кастиэль хочет, чтобы у него началась течка.       Настоящая течка – та, что начинается, когда омега чувствует безопасность и уют, та, что возможна, только когда омега здорова и счастлива.       Кастиэль хочет, чтобы Дин выносил его ребёнка.       Какого хрена ему ещё так выёживаться, чтобы спасти Дина? Какого хрена ему тратить своё время на починку сломанной омеги, отстраивая её с нуля? Кастиель же откармливает гуся, чтобы в конце сезона отрубить ему блядскую башку. Готовит Дина, как свинью на убой.       И Дин позволяет ему это.       Его снова накрывает новая волна тошноты, и его снова рвёт, когда он прикрывает рукой шрам на животе в защитном жесте. Он такой грёбаный идиот. Альфа явно не знает, что сделал с ним Аластер, чтобы этот план стал невозможен, и Дин не уверен, что хуже: понимание того, что Кастиэль хочет использовать его как инкубатор, или мысли о том, что он сделает, когда узнает, что ничего не выйдет.       А затем – будто он силой мысли подал сигнал тревоги – в дверь стучится его хозяин.       — Дин? Ты в порядке?       В голосе альфы звучит тревога – такая искренняя, что голова идёт кругом. Либо Кастиэль очень хороший лжец, либо его обман настолько глубок, что ему уже действительно не все равно на Дина. Ну, конечно, ему не плевать – если Дин сдохнет или раскусит его, альфе придётся начинать всё заново с какой-нибудь другой сломанной омегой, которая слишком отчаянно нуждается в доброте, чтобы понять, что происходит прямо у неё перед носом.       Дин откашливает остатки желчи и спускает воду – руки белые, их трясёт,– и пытается понять, что, чёрт возьми, ему делать.       — Тебе что, нехорошо?       Его снова чуть не рвёт. С трудом сглотнув, Дин вытирает рот тыльной стороной ладони и обнаруживает в себе жалкую искру мужества.       — Я… я в порядке, — задыхается он. — Кажется, я слишком быстро ел.       Господи, лишь бы он звучал убедительно. Лишь бы страх, который Кастиэль наверняка учуял, был для этой стадии обычным делом, лишь бы альфа не просёк, что Дин уже всё понял. Он понятия не имеет, как отреагирует Кастиэль, но знает, что ничего хорошего ждать не стоит.       Ужас впивается своими когтями в его позвоночник. Каким-то образом ему придется притвориться, что он ничего не знает. Дрожа, он пытается привести свой запах в более-менее нормальное состояние, но, блядь, не может – он слишком мало ел и спал, чтобы так замаскироваться.       Голос Кастиэля звучит неуверенно: — Хорошо. Дай мне знать, если тебе понадобится что-нибудь от тошноты, — предлагает он, но сам не уверен в том, что говорит. — Хочешь, я принесу тебе крекеры? Или может, имбирный эль?       Господи. Дин жмурится и хватается за унитаз. — Э-э, нет. Спасибо, не надо. Я просто приму душ и пойду спать. Если вы не против.       — Конечно. Помни, у тебя есть визитка Памелы. Можешь позвонить ей с моего телефона, если захочешь.       После этого Кастиэль уходит, и Дин обмякает: напряжение с адреналином кружат по телу, не находя выхода. Он с трудом поднимается, включает душ и садится на кафельный пол, обхватив голову руками.

***

      Дин за завтраком молчит, сидит с прямой спиной и не смотрит на Кастиэля. Тот хмурится, видя, как мало тот ест: тарелка по-прежнему почти полностью заполнена картофельными оладьями и яйцами, которые Дин вяло перекладывает с места на место.       Кастиэль переминается с ноги на ногу на ковре и снова недоумевает, как Дину удаётся сидеть так здесь день за днём. Он осторожно принюхивается. В воздухе всё ещё витает этот кислый запах страха, чуть более сильный, чем раньше, и он хмурится, чувствуя дополнительный оттенок, которого не было вчера. — Тебе всё ещё плохо?       Дин вздрагивает, и у Кастиэля возникает ощущение, что омега только что был за миллион миль отсюда. — Э-э. Да, наверное. У меня болит живот.       — Я могу позвонить Памеле, чтобы она тебя осмотрела.       Запах становится ещё кислее, и Кастиэль сам себе готов пинка дать – конечно же, Дину не по себе от мысли, что его будет смотреть врач. Он не в ужасе, не как при первой встрече с Пэм, но всё равно нервничает, и это нормально.       Дин ковыряется в своей тарелке: — Не надо. Думаю, я просто не привык к такой еде.       Кастиэль кивает: — Наверное, мне всё-таки стоит готовить что-то, что будет полегче для твоего желудка.       Омега лишь неопределенно пожимает плечами, и Кастиэль может только либо настаивать на своём, либо оставить всё как есть.       Он оставляет всё как есть.       Так продолжается весь день и на следующий, и когда они заканчивают завтракать вместе следующим утром, Дин уже почти ничего не ест.       Кастиэль думал, что момент с книжной полкой стал переломным. Но, очевидно, он ошибался. Дин словно закрылся в себе, откатывая назад весь прогресс, которого они добились за последние несколько недель. Он больше не спускается вниз и не трогает книги. Он почти не смотрит в сторону Кастиэля. И все это время Дина преследует запах страха, который сводит Кастиэля с ума: он пытается понять, что не так, чтобы исправить это.       Но, скорее всего, именно его инстинкты и привели их к такому раскладу. Он знает: всё дело в том глупом, рефлекторном приказе, который он тогда отдал Дину. Понимает, что облажался, потому что Дин снова его боится, и они вернулись к исходной точке. Ему так хочется вернуться в прошлое и всё исправить. Он хочет убедить Дина, что здесь ему ничего не угрожает, но не знает, как это сделать.       — Дин, что-то случилось? — спрашивает он наконец, не в силах полностью скрыть беспокойство – или чувство вины – в своем голосе. — Я могу... что-то сделать? Ты выглядишь...       Челюсть Дина напрягается, но он смотрит на Кастиэля почти показательно – словно заставляет себя. Кастиэль вдруг осознаёт: он проводит с Дином много времени, почти не оставляя омегу одного. Неудивительно, что Дин чувствует себя неловко и не может расслабиться – он вынужден быть постоянно начеку, даже если не хочет. Он был уничтожен после панической атаки и, наверное, до сих пор чувствует себя очень уязвимым – особенно после того, как Кастиэль злоупотребил его доверием, использовав на нём свой голос , пусть даже сам этот поступок был продиктован желанием помочь.       — Может, тебе стоит побыть одному?       Он старается говорить ровно, чтобы Дин не подумал, будто его задела эта идея. Дин выглядит удивлённым. — Ты не обязан этого делать, — безучастно произносит он. Но не отказывается.       Кастиэль старается не принимать это близко к сердцу. Он не имеет права воспринимать это как личное: в конце концов, не зря новых омег в центре не подпускают к альфам, пока они не будут готовы. Он многого ждёт от Дина, будучи его единственным собеседником. — Думаю, так тебе будет... комфортнее. Я все равно буду приносить тебе еду, если ты не против?       Дин хлопает глазами, как сова. Туман в его взгляде немного рассеивается – на смену ему приходит недоумение. — Ты всё ещё хочешь меня кормить?       Кастиэль понимает, что его запах стал кислым, по тому, как омега вздрагивает, как его рука дёргается вверх – словно он собрается прикрыть шею. Дин запинается, пытаясь успокоить, и от этого становится ещё хуже. — Я просто… я хотел сказать, что если я не буду есть с тобой…       — Хоть мне и приятно твоё общество, — сухо перебивает Кастиэль, — для того чтобы ты продолжал есть, моё присутствие не обязательно. Это не «Красавица и Чудовище».       Дин, похоже, вообще не понял, потому что лицо у него даже не дрогнуло. Кастиэль вздыхает – конечно, это первый раз в его жизни, когда он ссылается на поп-культуру, и это даже не помогает: — Ты по-прежнему можешь просить меня о чём угодно, Дин. Я серьёзно. — Он встаёт и потягивается, пытаясь скрыть разочарование, которое чувствует. Это иррационально, ведь он сам во всем виноват. — Большую часть времени я буду в своем кабинете.       Дин молча кивает, обхватывая руками свою полную тарелку. Он не съел ни кусочка.

***

      Кастиэль держит слово: он видит Дина не дольше минуты в день – только когда приносит ему еду.       Он не выглядит злым. Дин узнал бы этот запах за версту – его приучили убираться с глаз долой или сжиматься в комок при первом же намёке на гнев. Но уголки губ альфы всё равно напрягаются, когда Дин протягивает ему обеденную тарелку – всё ещё почти полную.       После этого Дин выбрасывает большую часть еды в мусорное ведро в ванной, и альфа выглядит довольным, когда получает в руки пустую тарелку.       Дни идут. Кажется, что прошли месяцы. Он не голоден, хотя должен быть. Он не может уснуть – он пробовал. Но что-то в нём сломалось. Какая-то предательская, глупая часть его хочет Каса, хочет снова почувствовать его запах. Хочет, чтобы его обняли. Он отведал лишь капельку безопасности – и уже подсел на неё, чувствует, как его ломает без неё. Он прижимает к груди эту тупую зелёную подушку, вдыхает всё более слабый запах альфы и его это успокаивает куда больше, чем вызывает отвращение.       Он себя ненавидит. Он знает, знает, для чего он нужен своему хозяину, – но нет же, лежит и страдает третий грёбаный вечер подряд, дрожит на полу. Ему не должно быть холодно: в комнате тепло, одеяло теплое, подушка тёплая. А его всё равно трясёт.       Боже, как же ему хотелось верить, что это правда.       Он дремлет. Но недолго: урывками по полчаса там и сям, пока кошмары не выдёргивают его обратно. Он просыпается от того, что Аластер уже у двери – пришёл выкупить его назад. Или что Кастиэль прижимает его к полу и затягивает ошейник, как удавку, чтобы оттащить его обратно на аукцион и потребовать возврат денег за бракованную шлюху. Что когда-то ласковый альфа надевает на него наручники и пристегивает к кровати, а его до боли нежные прикосновения превращаются в жестокие и жадные.       Когда дурман рассеивается, ничего из этого не оказывается правдой, но легче не становится – он всё равно трясётся, его выворачивает, он заползает в душ уже в третий раз за ночь, с пустыми глазами и ноющей болью в груди.       Этим утром, когда он встаёт и идёт в ванную, он чуть не натыкается на маленькую стопку книг у своей двери. Он долго таращится на них, прежде чем до него доходит, что он видит, ведь приходится изо всех сил моргать – слёзы внезапно застилают ему взгляд.       Он бы отдал всё, лишь бы это был искренний жест, – отрезал бы себе чертову ногу, лишь бы оказаться в реальности, где Кастиэль действительно предлагает ему книги, потому что он заботится о нем, а не пытается подкупить его или усыпить его бдительность. Он почти злится, глядя на невинную стопку романов, которые подобрал для него Кастиэль, злится и обижается из-за того, что это не может быть правдой, злится на себя за то, что хоть на мгновение поверил в это.       Надо было не быть таким идиотом и не надеяться. Теперь каждый мелкий жест Кастиэля – и тот, что он делал раньше, и тот, что делает в настоящем, – причиняет ещё большую боль.       Дин стоит в дверях, смотрит на книги, разбросанные по полу, и с трудом сдерживается, чтобы не пнуть их изо всей дури. Вместо этого он переступает через них и сглатывает. Он не может прятаться наверху вечно. Ему нужно взять себя в руки и начать вести себя так, как он вёл себя до того, как всё понял. Кастиэль что-то заподозрит, если уже не заподозрил, и хотя Дин боится того, что неизбежно должно случится, уходить он не хочет.       Как же это жалко! Он знает, что его держат здесь для размножения. Чтобы притворяться парой Кастиэля ровно столько, сколько нужно, чтобы на этот грёбаный свет появился один или два ребенка. Но он всё равно не хочет уходить. Пока Кастиэль не поймет, что его «трубопровод» никуда не годится, он в безопасности. Хозяин не причинит ему вреда, потому что тогда весь прогресс, которого он добился, пойдет насмарку. Так что притворством Дин может выиграть время.       Такое чувство, будто он сдаётся. Может, так оно и есть. Пять лет назад он бы уже собирал вещи и планировал свой путь через лес, радуясь, что Кастиэль был настолько глуп, что снял с него ошейник. А теперь он просто пытается придумать, как остаться.       Он пытается вести себя как обычно. Правда, пытается. Он спускается вниз, пытается разложить книги по стопкам или, по крайней мере, делает вид, что пытается. Заставляет себя не останавливаться, когда слышит, как скрипит дверь кабинета. Когда альфа выходит с улыбкой и говорит, как рад снова видеть его внизу, он пытается посмотреть в чужие глаза и улыбнуться в ответ.       Кастиэль не верит. Он знает, что не верит. Каждый раз, когда он видит Дина, его лоб хмурится всё больше. Дина от этого трясёт сильнее, а хозяин становится ещё подозрительнее. Это спираль, которая кончится для него пиздецом.       Он думает, что сможет продержаться так неделю.       Он ошибается.