17. Earth Air Water Trees pt. 2 / Земля Воздух Вода Деревья часть 2

      Кастиэль сталкивается с Дином в коридоре.              Это просто совпадение. Он не может знать, о чём Дин думает всё это время, не может узнать. Узнать, что пытается утаить. Но когда Дин выскакивает из-за угла прямо на лестницу и со всей дури влетает в альфу, который шёл наверх, его швыряет обратно так сильно, что он летит на пол и приземляется на задницу.       Кастиэль слегка растерянно приоткрывает рот и моргает, прежде чем потянуться к нему: — Прошу прощения. Давай я…       Дина передёргивает от протянутой руки — он отскакивает и со всего размаха прикладывается плечом о стену. Кастиэль каменеет, не сводя с него широко распахнутых глаз.       — Дин?       Он не может. Он не может. Дин жмурит веки, жадно глотая воздух, и, не глядя, пятится обратно в свою комнату. Ему хочется только одного — забиться в угол, спрятаться. Он не хотел, чтобы его касались. И хотел. Даже сейчас запах Кастиэля успокаивал почти так же сильно, как и вызывал тошноту, а от паники до одури хотелось, чтобы его утешили. И его омерзительный омежий мозг орал: ползи к своему альфе, к своему хозяину, прижимайся, трись об него – и плевать, что альфа – единственный человек с его шестнадцати лет, который хоть раз потрудился утешить его – и есть тот, из-за кого он паникует.              Кастиэль идёт за ним в комнату – разумеется, он идёт, потому что здесь ничто по-настоящему не принадлежит Дину, как бы его хозяин ни притворялся, что это не так. — Что с тобой? — голос звучит почти испуганно, и это заставило бы Дина рассмеяться, если бы он не был слишком занят обдумыванием своего побега, как потом пробираться через снег и всех способов, которыми он может укусить и вцепиться когтями, чтобы отогнать альфу, чтобы–       — Дин!       Он замирает, несмотря на свой ужас, и внезапно осознаёт, что сам себя загнал в угол, подтянув колени к груди. На его лице появляется знакомый оскал — тот, который он думал, потерял ещё в Аду, но сейчас он ощущается как родной, как единственно верный. Он был настолько глуп, что позволил этому альфе усыпить свою бдительность, поверить, что его не используют. Теперь он знает правду. И ему страшно – до чёртиков страшно, – но он не позволит взять себя голыми руками. Никогда не позволял. И сейчас тоже.       Он меняется – поднимает глаза, впивается взглядом в Кастиэля, скалится, когда тот делает шаг вперёд и опускается на корточки, явно собираясь его коснуться. — Не смей, блядь, прикасаться ко мне, — Дин рычит, и это звучит намного свирепее, чем он себе представлял. Альфа отшатывается, распахивая глаза – и в них плещется что-то до смешного похожее на обиду.       — Я… хорошо, не буду, — говорит он медленно, и Дина мутит от его голоса, от мысли, что Кастиэль почти добился своего. Почти заставил его поверить, что это всё не спектакль, не хитроумный план. Господи, его отец был, блять, прав. Он идиот, наивный даже после всего пережитого. Даже сейчас Кастиэль звучит настолько убедительно, что Дин готов проглотить свои слова. Но он не может остановиться. Не в силах. В нём столько злости, столько боли, и он понятия не имеет, куда деть этот невыносимый ком внутри. Понятия не имеет, как вынести жестокость доброты, за которой стоит расчёт.       — Если думаешь, что ты... Если думаешь, что сможешь меня развести, заставить поверить, что я здесь в безопасности, стать твоей– твоей... — голос срывается на крик, сдавленный, перепуганный до чёртиков, и совсем не звучит устрашающе, — стать твоей чёртовой маткой–       Он дышит всё чаще – поверхностно, сбивчиво, – и чувствует, как шрам на животе начинает саднить так, словно Аластер вырезал его не годы назад, а только вчера. И как ни странно, сейчас этот уродливый рубец должен был бы его успокоить. Потому что, даже если бы Дин не прозрел, Кастиэль всё равно не смог бы затащить его в постель и сделать из него инкубатор.       Как и следовало ожидать, комнату накрывает волна ярости – и вся злоба Дина мгновенно схлопывается в липкий, выворачивающий нутро страх. Он отшатывается, закрывает голову руками, потому что знает: разозлённые альфы любят пускать кровь и бьют туда, куда проще достать. Но вместо того чтобы взорваться, гнев Кастиэля закипает, потом остывает – и испаряется без следа. На его месте остаётся что-то другое. Что-то мягче и глубже, что-то болезненно-грустное, что опутывает их обоих, пока Дин больше не в силах это терпеть.       Он осторожно выглядывает из-под ладоней.       Кастиэль стоит над ним, глядя сверху вниз, руки безвольно повисли вдоль тела. Он никак не шевелится. — Ты думаешь, я хочу заставить тебя войти в течку. Думаешь, я хочу… — он зажимает рот ладонью, словно его тошнит от собственных слов. — Думаешь, я хочу, чтобы ты забеременел от меня?       Дин молчит – ответ и так очевиден. Иначе зачем Кастиэлю было всё это? Дин слышал байки о рабах, которых привечали такие хозяева, об омегах, у которых развивался стокгольмский синдром и которые становились добровольными марионетками для своих альф. Он-то знал, что никогда не станет одним из них. Но теперь ему приходится сомневаться: насколько это было правдой, если он позволил Кастиэлю подобраться так близко? Если он позволял альфе собой помыкать – и делал ли это безропотно?       Лицо Кастиэля искажается, он делает шаг вперёд, и у Дина перехватывает дыхание, потому что он уже готовится к тому, что его сейчас оторвут от пола, швырнут об стену или сделают что-то похуже. Но вместо того чтобы нависнуть над ним, вместо того чтобы ударить, Кастиэль застывает на мгновение, колеблется… а потом отступает. И ещё. И ещё – до тех пор, пока его спина не упирается в противоположную стену, а рука всё так же закрывает рот.       И в одно мгновение на него обрушивается осознание того, как же сильно он всё облажался.       Как можно быть таким тупым!? Он не может понести – он знает это, Памела подтвердила. Так что даже если бы Кастиэль и попытался когда-нибудь, у него бы ничего не вышло. Дин просто вышвырнул свой единственный шанс на хоть сколько-нибудь спокойную жизнь, просто потому что не сумел продержаться, блядь, пять минут.       Теперь Кастиэль отправит его обратно. Продаст – и, скорее всего, начнёт сначала с новой омегой, которая не окажется настолько же проницательной, чтобы сразу раскусить эту ловушку, в которую Кастиэль пытался его заманить. А хуже того – возможно, он просто оставит Дина при себе как подстилку, с которой больше не нужно церемониться, и вся та нежность, забота, что были раньше, испарятся без следа.       Или просто пришьёт – и все дела. Всё равно за такого потрёпанного и страшного омегу много не выручишь.       Теперь уже поздно. Всё. Извинения ничем не помогут. Остаётся только закрыть глаза, прижать колени к груди, не дышать – и ждать. Ждать, пока на шее снова застегнут ошейник и отправят обратно в центр, ждать очередного безликого надсмотрщика, ждать ещё месяц пыток до следующей продажи. Ждать, когда сделают больно.       Когда Кастиэль наконец шевелится, Дина перекашивает – он вжимается в стену, судорожно глотая воздух. Но вместо того чтобы кинуться на него, хозяин просто смотрит.       — Дин, я...              Дин не хочет слушать. Не хочет, чтобы этот человек произносил его имя, будто он не вещь. Не хочет слышать этот низкий успокаивающий голос. Тем более что это обман. Тем более что он сам готов ухватиться за него любой ценой. И, судя по всему, хозяин это осознаёт, потому что он умолкает.       И выходит из комнаты.       Дин знает – он ушёл за ошейником. Надо бы вставать и бежать, но ноги его не слушаются. Бессонница и страх выжали его до дна – он готов просто лечь здесь и не двигаться, теперь, когда всё сказано и можно перестать притворяться, что всё в порядке. Он не протянет и десяти ёбаных минут в снегу, и он это знает. Поэтому Дин просто прижимает колени к груди и ждёт, пока всё закончится. В глазах даже слёз нет. Он чувствует себя разбитым, расплющенным о камни. Пустым.       Может, даже хорошо, что он окажется там, где всё знакомо. Где никто не будет смотреть на него так, будто он человек. Потому что он не человек. Он – вещь. И он никогда не должен был об этом забывать.       Он уже почти забыл об этом. Почти позволил себе поверить.       Кастиэль возвращается через минуту. Дин отворачивается, впивается ногтями в ладони, чтобы не прикрыть шею руками. Он не покажет страх. Не позволит этому человеку увидеть, что тот задел его за живое. Не подарит ему победу.       Хозяин стоит перед ним – Дин чувствует его присутствие, но не может пошевелиться. Не может даже поднять руки, чтобы защититься. Когда Кастиэль протягивает что-то в его сторону, Дина так сильно передёргивает, что он со всего размаха бьётся головой о стену, но так и не поднимает взгляда. Просто зажмуривается и ждёт.       — Дин, это всего лишь… это всего лишь твои бумаги, — голос Кастиэля звучит глухо и надломлено. Дин не способен думать о том, почему. — Обещаю.       Дин рискует приоткрыть глаза – и точно, перед ним папка. Толстая, плотная. Он никогда не рассматривал её дольше мгновения – когда его продавали в новые руки. Да и не хотел. Там было то, о чём он предпочёл бы забыть навсегда. Кастиэль, наверное, что-то уловил в его взгляде, потому что, глянув на его лицо, просто опускает папку на пол. Аккуратно, без лишних слов.       — Я не читал всё, — голос альфы звучит странно. С каким-то… напряжением. — Но я посмотрел анкеты, которые заполняли при поступлении. Думаю, тебе тоже стоит взглянуть.       Дин нервно, одним коротким движением, вскидывает взгляд на хозяина — в ожидании кулака или удара ногой. Но Кастиэль даже не шевелится в его сторону. Наоборот — он отходит. Садится на ту самую кровать, на которой Дин, всего несколько дней назад, посмел заснуть.       Он протягивает дрожащие руки к папке, презирая себя за этот страх перед тем, что лежит внутри. Он держит её как нечто дохлое – на вытянутых руках, подальше от себя, стиснув зубы. Потом переворачивает обложку.       Первое, что бросается в глаза, – фотография, приклеенная к верхнему листу. Он едва узнаёт себя. На снимке ему шестнадцать – ошейник ещё новый, голова выбрита наголо, а подбородок вызывающе вздёрнут. Того упрямства на лице у него больше нет. И, наверное, уже не будет. На этом фото он выглядит до смешного отважным. И до боли глупым.       Этот Дин ещё не знал, что его ждёт.       Не знал, что через каких-то пару часов ему в рот засунут резиновый член альфы так глубоко, что его вывернет наизнанку, не знал, что его заставят глотать, пока желудок не станет пустым, не знал, что после этого его будут держать на голодном пайке, пока он сам не встанет на колени, не начнёт умолять и подставляться. Не знал, что очень скоро он окажется настолько вымотанным, раздавленным и обезумевшим от страха, что будет ползать на коленях, вылизывать миску и делать всё, что прикажут, лишь бы не остаться без еды ещё на одну ночь, лишь бы избежать очередного разряда тока, пощёчины или бесконечных дней без сна – под ярким светом и оглушительным шумом.       Тот Дин на снимке думал лишь об одном – как уберечь своих близких. Он ещё не знал, чем за это заплатит.       Он скользит взглядом по строчкам, и внутренности сжимаются от омерзения. Вот его сексуальный статус. Вот «навыки», аккуратно расписанные для будущих хозяев. Вот цена, за которую его купили, и цена, за которую перепродали. И дата – вы только посмотрите – они дату даже записали неверно. На неделю. Просто какой-то безвестный омега-пацан с помойки – кто вообще станет заморачиваться ради такого?       Он вынужден отвести взгляд – слёзы обжигают глаза, когда память выбрасывает на поверхность те первые дни, тот ужас и ту горечь, и то ледяное осознание: это его жизнь, и он сам выбрал её.       Руки трясутся так, что он с трудом их слушается, но он всё равно перелистывает бумаги одну за другой, пока не добирается до последнего разделителя. Он не хочет воскрешать в памяти всё, что было между первым хозяином и Аластером. Не хочет видеть, как постепенно рассыпался на куски. Но когда находит нужную страницу, он заставляет себя открыть её. Заставляет себя смотреть.       Этот Дин выглядит намного более знакомым.       Он едва помнит, как офицеры, которые его задержали, делали этот снимок – грубые руки поправляли его голову, выставляя под нужным углом, резкий белый свет бил прямо в глаза. Это было через несколько часов после того, как его вытащили из Ада. Он не спал, не ел, ему даже не дали воды – и это видно. Под глазами – тени, тёмные, как гематомы, скулы провалились. Волосы здесь длиннее, чем когда-либо были на свободе, – они падают на уши, тусклые, безжизненные, прилипшие к потному лбу.       Выглядит как мертвец. Или как тот, кто давно уже хочет им стать. В этих глазах – пустота. Ни злости, ни ненависти. Даже страха нет. Одна лишь выжженная усталость и принятие того, что он больше не распоряжается собой, что ему не решать, что будет дальше. Потому что он и правда не решает.       Так вот что увидел Кастиэль, когда его покупал? Очередную сломанную вещь, с которой можно делать что угодно?       Он сглатывает – ненависть к самому себе разъедает грудь изнутри – и заставляет себя читать дальше. Цена покупки. Намного меньше той, первой. Рост, вес – почему-то меньше, чем в шестнадцать. Сексуальный статус – сменился с «НЕТРОНУТЫЙ» на «ИСПОЛЬЗОВАННЫЙ», слова такие сухие, безликие, что к горлу подкатывает тошнота, и от того, что они правдивы, становится только хуже. Дата продажи Кастиэлю – и, твою мать, прошло десять… нет, уже почти одиннадцать лет с того дня, как он поставил подпись. Целая жизнь. Чужая. Вычеркнутая.       А под этим – строчка, которая переворачивает всё с ног на голову.       Репродуктивный статус: БЕСПЛОДЕН.

***

      Дин никогда не забудет того, первого.       Дин до сих пор не знает, как его звали. Просто какой-то высокий альфа, костлявый, жестокий, с руками как у мертвеца – и глазами жёлтыми, мутными, как болотная вода. Он был стар – годился ему в отцы, а то и в деды.       Альфу это не остановило. Он смотрел на Дина через решётку – и скалился, слишком белый оскал, слишком острые зубы. Он трогал его, как мясо – ледяные пальцы впились в подбородок, а когда Дин попытался укусить, альфа засмеялся. Охрана тут же повалила Дина на пол, укол – и темнота. Желтоглазый не собирался бороться со своей покупкой.       Вместо этого Дин пришёл в себя уже в доме этого человека – кляп во рту, запястья связаны спереди, руки затекли и онемели под тяжестью собственного тела. Очнулся от того, что чья-то рука вцепилась ему в волосы и заставила согнуться. А когда этот альфа закончил – когда Дин рыдал так, что его едва не вывернуло наизнанку, когда он умолял, просил, а потом просто сдался – хозяин продал его обратно. Без единого слова. Как мусор.       Это было далеко не самым худшим, что с ним сделали. Но именно тогда он впервые понял, что для этих людей он – ничто. Просто забава. Просто дырка, в которую можно войти и которую можно выкинуть.       Желтоглазый взял то, что хотел, – невинность омеги, как охотничий трофей, – и сдал Дина обратно, как бракованный товар. Тому, кто согласится взять. И такие находились. Снова, и снова, и снова.       Именно этого он и ждал от новой сделки. Ничего другого. Он уже давно считал, что на большее просто не годится.       Но вместо этого он сейчас здесь.

***

      Сердце на миг останавливается, замирает – а затем бьётся с новой силой, гулко, часто, заглушая всё вокруг; звуки комнаты тонут в шуме крови в ушах.       Бесплоден. Он бесплоден.              Кастиэль уже всё знал.       И это… Это значит, что всё, что было – его доброта, его забота, эта хрупкая безопасность, которую он подарил Дину просто так, – всё это было по-настоящему. Без расчёта. Без задней мысли.       Всё это – правда.       Его трясёт, слёзы застилают глаза – и облегчение, и ненависть к себе, и вина разом вырываются наружу. Он готов провалиться сквозь землю, но всё равно поднимает глаза. Смотрит на альфу, стоящего в комнате. Встречается взглядом с Касом, чувствуя, как дрожат губы, как онемело всё тело, – потому что должен посмотреть ему в глаза. После того, что он только что наговорил.       — Ты… ты знал? Всё это время – знал?       Кас смотрит на него с добротой – несмотря ни на что. Голос – тихий, искренний: — Я знал. Ещё до того, как приехал в тот аукционный дом, Дин.       Дин не может выдавить из себя ни слова. Не может извиниться, не может умолять, не может сделать ничего из того, чему его учили годы. Он просто смотрит на альфу – видит, как устало опущены его плечи, как вымотаны глаза и губы, как его большие, тёплые руки лежат на коленях. Тот страх, который делал Каса огромным и угрожающим, исчез. И теперь, без этой призмы, он кажется почти хрупким. Почти обычным человеком.       Кастиэль не сводит с него глаз, пока Дин, шатаясь, поднимается и делает шаг к кровати. Альфа не встаёт, просто смотрит на него снизу вверх – серо-голубой взгляд, закрытый, непроницаемый. Но Дин теперь видит иначе. То, что он раньше принимал за злость или разочарование, – это вина. Она разлита в его глазах, в каждой линии лица, она сочится из его запаха.       Кас чувствует себя виноватым. По-настоящему.       Он опускается на колени не от страха, не потому, что его выдрессировали. Он делает это, потому что ему стыдно, потому что облегчение разрывает грудь, потому что благодарность душит его – и он просто не знает, как ещё показать это альфе, у которого был шанс сломать его, и который не воспользовался им.       Он так близко к Кастиэлю, что колени альфы почти касаются его висков. Где-то в глубине сознания вспыхивают воспоминания – все те разы, когда он вырывался, царапался, кусался, лишь бы не оказаться в этом положении. Но сейчас на его шее нет чужой руки, никто не сжимает затылок, не тычет шокером в рёбра, не держит рот раскрытым металлическим кольцом. Только его собственная трусость приковывает его к месту. Только страх, что он не имеет права говорить.       Его вина.       — Я… — голос срывается, он вдавливает кулаки в бёдра, пытаясь справиться с дрожью. — Боже. Кас, я так вино…       Он не успевает выговорить и половины – Кас уже поднимает его с колен и притягивает к себе, обвивая руками. Дин позволяет себе расслабиться. Позволяет себе уткнуться лицом в ключицу альфы и замереть так, чувствуя, как вина комом стоит в горле. Пальцы судорожно сжимают ткань на спине Кастиэля — и держат, держат, словно боятся, что он исчезнет.       — Не надо, — выдыхает Кас, и голос его срывается, словно он сам на грани. — Я… чёрт, я не могу представить, что ты пережил, если думал, что мне это нужно. Дин… мне так жаль.       Дин усмехается – сухо, горько, одними губами. Он не может поверить, что Кастиэль просит у него прощения. Не может поверить в этого человека, который продолжает быть мягким, даже когда его обвиняют в самом грязном: — Это не ты виноват, что я… такой… что я обвинил тебя в… — слова застревают в горле. Он не в силах повторить их. Голова плывёт – облегчение смешивается с тошнотой и стыдом.       — Я не могу представить, через что ты прошёл, чтобы это казалось тебе правдой, — голос Каса тихий, и Дин чувствует, как дрожат его колени, пока они стоят друг напротив друга. — И всего того, сколько раз я сделал тебе больно. Сколько раз я тебя подводил. Я не могу винить тебя за твою настороженность. За то, что ты ждал от меня удара.       От этих слов у Дина перехватывает горло, и глаза начинает жечь. Всё, что накопилось, вырывается наружу единым потоком – желание объяснить, выговорить, донести, что это не его вина, что Кастиэль здесь ни при чём.       — Я просто… я не верил, что это может быть правдой. Почему мне должно было так повезти? — слова вырываются с хрипом. — Но я должен был. Должен был просто… довериться, — он вздрагивает, голос срывается на шёпот. — Не должен был сомневаться в тебе.       Кастиэль качает головой: — Я сказал тебе в первый же день: я заслужу твоё доверие. Я не шутил.       Смех вырывается из него – дрожащий, но настоящий. Он дышит, глубоко, жадно, вбирая в себя запах альфы: успокаивающий, тёплый, как одеяло. В голове шумит, и Дин почти не сомневается – без рук Каса он бы уже лежал на полу. И у него бы не было сил встать.       Дин делает глубокий вдох. Медленно, очень осторожно он толкает альфу назад, пока тот не опускается на матрас. Кас садится, в его глазах – хрупкий, почти испуганный вопрос.       Дин идёт за ним. Идёт за альфой на кровать – по собственной воле. Он не знает другого способа доказать Кастиэлю, что его слова не пустой звук. Он садится на край матраса, встречается с ним взглядом, а потом подвигается ближе, садится рядом, поджав ноги. Кас медлит секунду, затем делает вдох и притягивает его к себе. Не спрашивая, не настаивая, просто позволяет Дину уткнуться носом в его шею, вдохнуть его запах, его альфу.       Он прижимается к груди Кастиэля, чувствуя тепло его руки на своих плечах, – и начинает говорить.       — Ты… я никогда не встречал никого, даже близко похожего на тебя, Кас. Не думал, что такое вообще возможно. И я… я, наверное, я… — голос срывается, слова выходят с болью, будто он отрывает их от себя. — Боже, Кас, я тебе доверяю. Ты представляешь, как мне страшно от этого? Ты пахнешь домом, безопасностью, теплом. Так не пах никто. Никогда. С тех пор, как я был ребёнком.       Кастиэль выдыхает – дрожаще, тяжело, будто с этим вздохом снимает с плеч весь мир. И Дин чувствует, как уходит последний страх, что над ним посмеются за эту хрупкую исповедь: — Ты не представляешь, как я рад это слышать.       И тогда Дин больше не в силах сдерживаться. Всё облегчение, что накопилось внутри, вырывается наружу – он обнимает Кастиэля в ответ, и слёзы текут по его щекам, усталые, беззвучные. Он чувствует, как тёплая ладонь альфы ложится ему на спину, чуть ниже затылка – так низко, что это не пугает, и Дину не приходиться просить об этом. Большой палец Каса мягко гладит его, тепло проникает сквозь плотную ткань худи, и по телу Дина пробегает дрожь.       От прикосновения альфы его накрывает таким облегчением, что оно почти непереносимо – неделя без этого тепла сделала Дина голодным до него. А вместе с облегчением приходит усталость, которая пронизывает до самых костей, тянет вниз, и впервые за долгие дни сон становится возможным.       — Я правда устал, Кас, — шепчет он, спустя время, когда минуты уже не сосчитать, воздух стал прозрачным, а луна стоит высоко в чёрном небе. Кас кивает, едва заметно, и осторожно размыкает руки, укладывая Дина на матрас. И Дин тут же чувствует, как его накрывает холодом – без него. Без его тепла.       Позже он спишет это на недосып. Кастиэль бесшумно встаёт с кровати, аккуратно, привычным движением укутывает Дина одеялом, а затем делает шаг к двери.       Рука Дина двигается сама – она хватает запястье альфы и сжимает его.       Кастиэль смотрит на него с неподдельным удивлением – его лицо, смягчённое лунным светом, отражающимся от снега за окном, кажется почти нереальным.       — Ты останешься?       Голос срывается – он слишком откровенный, слишком просящий. Дин чувствует себя глупо: он не ребёнок, ему не нужна нянька, чтобы сидеть рядом, пока он засыпает. Но он всё равно спрашивает, потому что хочет, чтобы Кас был здесь. Он хотел этого все эти дни – вдыхал воздух, в котором не было чужого запаха, и скучал по этому ощущению безопасности, которое укутывало, как одеяло, защищая от кошмаров. Впервые за долгое время желание тепла перевешивает стыд за то, что он вынужден просить о таком.       Кастиэль не раздумывает ни секунды. Он кивает – коротко, единожды. Сжимает пальцы Дина в ответ и садится на край кровати, оставляя между ними осторожный, уважительный зазор: — Я останусь.       И он остаётся.