18. New Monster Avenue / Новый Проспект Для Монстров

      Кастиэль уже много раз видел Дина спящим. Видел, как тот лежит, съёжившись, на полу в кабинете – укутанный с ног до головы в плед, с зелёной подушка прижатой к груди. Видел, как Дин дремлет часами, ворочается, бормочет, хмурится во сне, зарывается лицом в одеяло или наволочку. Видел, как он клюёт носом, как он то проваливается в сон, то снова просыпается.       Но Кастиэль никогда не видел Дина таким… умиротворённым.       Он смотрит на омегу, и его сердце сжимается. Морщины, обычно прорезающие его лицо, разгладились – впервые за долгое время Дин спит по-настоящему спокойно. Его грудь медленно поднимается и опускается.       Даже сейчас его ладонь свободно лежит на запястье Кастиэля. Он старается не шевелиться. Старается не убирать свою руку с руки Дина, чтобы не лишиться этого тихого тепла. Он уже не разбирает, кто на самом деле ищет утешения.       Разница между этим Дином и тем, каким он бывает обычно, бьёт прямо в грудь. Осознание того, насколько расслабленно Дин должен себя чувствовать, чтобы вот так уснуть, – ещё одна тяжёлая капля в чашу вины Кастиэля.       Он слегка сжимает руку Дина. Тот не шевелится.       Кас поднимается, стараясь не разбудить Дина, укладывает его руку поудобнее и тихо выходит, прикрывая за собой дверь.       Он прислоняется к стене напротив двери Дина и сползает на пол. Делает прерывистый, рваный вдох – кажется, он сдерживал его с самой той секунды, как Дин рухнул на пол после их столкновения на лестнице. С тех пор, как Дин бросился от него прочь – как добыча от хищника.       Дин думал...       Желудок болезненно сжимается, он закрывает глаза и обхватывает колени руками. Дин искренне верил, что Кастиэль приютил его только для того, чтобы использовать его, как инкубатор.       Он хотел бы, чтобы этот вариант не казался таким реальным. Но они встречали омег – не одну, не двух, – которых использовали именно для этого, а потом выбрасывали, как ненужную вещь.       Не многие альфы готовы играть в долгую – такие игры требуют терпения, и, к счастью, подобные случаи встречаются нечасто. Но они всё же бывают. Особенно сейчас, когда свободных, не связанных омег становится всё меньше. Слишком многих выдают замуж до того, как они успевают оглянуться. Слишком многих отдают, как приданое, а не добиваются, не любят, не видят в них людей. Слишком многих толкают на невольничьи рынки или в центры разведения – не по своей воле, а по стечению обстоятельств.       Кас не знает этого наверняка, он никогда не работал с омегами в центре. Но из разговоров с Бальтазаром и Памелой он знает: такие омеги приходят сломленными. Нет ничего больнее, чем потерять ребёнка. Нет ничего более жестокого. И всё же Дин думал, что Кастиэль сделает это с ним. Он ждал, что его используют – или, по крайней мере, попытаются использовать.       Он сожалеет о гневе, который обрушил на Дина, когда тот выдвинул обвинение – он вышел из себя, потерял рассудок из-за предположения, что Кастиэль способен на что-то столь отвратительное. Он был возмущен тем, что кто-то вообще мог так о нём подумать, не говоря уже о Дине, который, как Кас думал, ему доверял. Дин обвинил Кастиэля в попытке причинить ему самую ужасную боль, какую только можно представить.       Затем он сделал вдох и на самом деле остановился, чтобы обдумать, каково это – быть на месте Дина. Вспомнил, как его запах метался между страхом, злостью и отчаянием, как всего несколько дней назад Дин смотрел на него так, будто он был центром его вселенной, – и как быстро всё пошло под откос. Как он сам нарушил доверие Дина, приказав ему сделать то, чего тот не хотел. Неважно, что намерения у него были самые благие – он переступил черту.       Дин через многое прошёл. Он столько всего пережил. Неудивительно, что он не мог смириться с мыслью, что Кастиэль помогает ему просто потому, что хочет, просто потому что так правильно. Он должен был понимать, что Дин будет настроен подозрительно, должен был предвидеть, что Дину понадобятся доказательства. Он понимает, что по глупости ожидал, будто Дин будет настолько рад, что с ним больше плохо не обращаются, что просто ни о чём не будет спрашивать.       Он недооценил ум этого человека и сильно переоценил его способность доверять. Ему казалось, что лучше оставить Дина одного, дать время переварить мысли. Но на самом деле он просто позволил Дину захлебнуться в собственной паранойе. Позволил ему копать себе яму – оправданиями, которые теперь, оглядываясь назад, кажутся пугающе логичными.       Сердце Кастиэля было готово выпрыгнуть из груди, когда он спускался за досье Дина, наполовину ожидая, что на выходе из кабинета, увидит, что входная дверь распахнута настежь, а самого Дина нет. Но дело сложилось ещё хуже, потому что Дин почему-то сидел с пустыми глазами всё там же, где его оставил Кастиэль, и от него снова исходил тот же кислый запах смирения, что и по дороге домой с аукциона. Только ещё примешалась печаль. Болезненный запах несбывшихся надежд.       Но когда Дин открыл ту папку, он наконец всё понял. Ему просто нужны были факты. Кастиэль был наивен, если верил, что человек с такой историей доверится его словам – без доказательств. У Дина были все основания быть настороженным. И это не было его виной.       Он жалеет, что не удосужился сообщить Дину об этих подробностях раньше. Это избавило бы их обоих от душевной боли, вызванной этим происшествием, и избавило бы Дина от дней мучительного ожидания. Он рассудил, что раскрытие информации омеге причинит только больше боли, напомнит о потерянном, – но он забыл, что, как бы трудно ни было это видеть, Дин имеет право на эту информацию. Это его жизнь. И трусость Кастиэля, его желание избежать этой правды, едва не стоила им всего.       Именно поэтому он никогда не опекал рабов. Общение обычно не вызывает у него проблем – разве что он может быть слишком прямолинейным, – но, будучи альфой, выросшим в привилегированных условиях, ему никогда не приходилось сталкиваться со страхами омеги. Не говоря уже о страхах омеги-раба. Очевидно, что, несмотря на владение центром по спасению и реабилитации омег, он понятия не имеет, что на самом деле представляет собой этот процесс.       Сейчас, как никогда, он рад, что Джоди, Бальтазар, Бенни и Памела – те, кто на самом деле управляет центром, пока он держится в тени и занимается финансовой стороной вопроса. Рад, что ему никогда раньше не приходилось этим заниматься, рад, что ни один омега не страдал под его опекой до Дина. Он не считает годы, проведенные с Балом, – тот по большей части сам о себе заботился. И к счастью, справлялся.       Кастиэль не допустит, чтобы Дин снова пережил что-то подобное. Ему давно пора познакомиться с Бальтазаром и пойти на первый сеанс Бенни, и хотя Кас не собирается приглашать их без предупреждения, он планирует мягко подтолкнуть Дина к размышлению. Он не может и дальше быть единственной константой в жизни Дина – особенно когда омега не может до конца доверять ему и до конца расслабиться рядом с ним, хотя бы потому, что Кастиэль – альфа, а Дин – омега.       По правде говоря, ему стоило бы попытаться пристроить Дина в центр. Отдалить его от себя, чего бы это ни стоило. Это было бы лучшим, что Кастиэль мог бы для него сделать.       Но одна только мысль об этом отдаётся острой болью в груди, а в животе что-то обрывается – словно он стоит на краю пропасти. Поэтому, чувствуя вину, он отгоняет эту мысль прочь. Он не готов (или, по крайней мере, не хочет) разбираться со всеми этими странными, тревожными чувствами, которые она в нём пробуждает. Не сегодня. Не после всего, что уже случилось.       Он трёт подбородок и, вопреки здравому смыслу, прикрывает ладонью нос и рот, вдыхая запах Дина – сладкий, тёплый, как яблочный пирог с корицей. Его настоящий запах, пробивающийся даже сквозь оставшиеся нити страха. Кастиэль вдруг осознаёт: сегодня ночью он впервые по-настоящему его почувствовал.       Прошли недели, и только теперь Дин доверяет ему настолько, чтобы быть собой – хотя бы на пару минут.       Он до сих пор не может поверить, что Дин разрешил ему остаться в своей кровати. Что он попросил его не уходить. И всё, о чём он может думать, – каким сильным должен быть этот человек. Как много он пережил – и всё равно нашёл в себе силы довериться. И как отчаянно ему, должно быть, нужно простое человеческое тепло.       На месте Дина он не уверен, что был бы достаточно смел, чтобы снова открыться.       Особенно такому, как он.

***

      Дин просыпается в постели и впервые за очень долгое время ему не страшно.       Сначала он не понимает, почему. Он лежит, уставившись в потолок, его взгляд рассеян, а сердце бьётся медленно и ровно. Нет той давящей тревоги, той липкой паники, что преследовала его последние дни. Только… тишина.       Когда он вспоминает, почему ему выпало это счастье – чувствовать себя так, – у него перехватывает дыхание.       Кастиэль настоящий. Он вынужден напоминать себе об этом снова и снова, потому что в это просто невозможно поверить. Но каким-то образом Дин наткнулся на хозяина, который не только не хочет причинять ему боль, но на самом деле хочет защитить его. Без причины. По крайней мере, Дин не видит этой причины.       Он вдавливает ладони в глаза, пока в темноте не начинают вспыхивать цветные пятна. Сказать, что он чувствует себя идиотом, – значит ничего не сказать.       Но зацикливаться на этом бесполезно. По крайней мере, так он говорит себе, сглатывая и пытаясь загнать чувство вины в какой-нибудь темный уголок своего сознания, где не придётся на него смотреть. Подозрительность у Дина в крови. И пессимизм тоже. Наверное, это дары Джона – генетические или приобретенные, он не уверен, но эти инстинкты всегда оказываются верными.       Но в этот раз он ошибся. Мир, судя по всему, решил, что он достаточно настрадался. По крайней мере, пока. Он не настолько наивен, чтобы верить, что этот мираж будет длиться вечно – в его жизни хорошее никогда не длится долго. Но он не собирается думать о том дне, когда всё это закончится.       Вместо этого он сделает всё возможное, чтобы отплатить Касу за его доброту.       Он не знает, как именно он сможет отблагодарить альфу за то, что тот вытащил его из самого настоящего ада и снова начал обращаться с ним как с человеком, — но он должен попытаться. Это справедливо. Кас изо всех сил старается наладить отношения с ебанутой омегой, которая только и делает, что усложняет ему жизнь. Самое меньшее, что может сделать Дин, – это попытаться сделать его жизнь более приятной. Попытаться показать, что это того стоило.       Он и раньше знал, что Кас живёт здесь один, но теперь это беспокоит совсем по другой причине. Альфа одинок? Нуждается ли он в ком-то, с кем можно поговорить, кто составит ему компанию? Дин не думает, что из него получится хороший собеседник – он слишком глуп для этого, – но, может быть, он хотя бы может попробовать. Если Кастиэлю не понравится, если он предпочтёт, чтобы Дин молчал, так тому и быть.       Дин делает глубокий вдох, его глаза всё ещё плотно закрыты. Он может убираться, может готовить – да блядь, да есть куча способов использовать свое тело, чтобы доставить удовольствие Касу, если тот этого захочет. И хотя эта мысль не приносит ни капли утешения, он готов на это пойти, если так сможет угодить альфе. В конце концов у Дина уже не осталось стыда.       Чего бы ни хотел его альфа, он это получит.       Дин прекрасно понимает, что это звучит жалко, но сейчас всё по-другому, совсем не так как раньше. Кастиэль ничего от него не ждёт, ни о чём не просит, и именно поэтому впервые за долгое время Дин хочет отдать себя – не потому что должен, а потому что сам выбрал. Хочет отдать себя добровольно.       Он хочет быть хорошим омегой. Жаль, что он понятия не имеет, как это сделать.       Наконец он выбирается из постели и какое-то время стоит, глядя на сбитое одеяло немного расфокусированным взглядом. Кас сидел здесь прошлой ночью. Сидел рядом с ним на кровати и держал его за руку, пока Дин не заснул. Честно говоря, он удивлён, что это вообще случилось – с тех пор, как его касались с нежностью, прошло так много времени, что он был уверен, что сгорит от одного прикосновения. На мгновение он допускает, что это был сон, но затем сжимает руку и чувствует призрачное прикосновение альфы. Вдыхает воздух – тёплый, с солнечными лучами и плавающими пылинками, с едва уловимым запахом летнего дождя – и понимает: это было по-настоящему.       Дин принимает душ дольше обычного, пытаясь заставить себя поверить, что он может это сделать – и за это его не изобьют. Он даже находит время, чтобы вымыть волосы, которые теперь уже достаточно длинные, чтобы за них можно было потянуть, шампунем, проводит руками по бокам и ногам, наслаждаясь тем, что может делать это без боли. То там, то здесь всё ещё видны синяки, особенно на запястьях, шее и ниже пояса, но они уже сошли сильнее, чем когда-либо в Аду.       Он уже много лет не чувствовал себя в такой безопасности и таким здоровым.       И снова мысль о том, что этим он обязан Касу, пробуждает в нём желание показать свою благодарность. Угодить ему. Эта мысль кажется ребячеством, но Дин знает, что он был таким с юных лет. Его преданность всегда было легко завоевать: стоит лишь намекнуть на одобрение, и он изойдется в попытках снова его заслужить.       Щёки вспыхивают от этой мысли, но он не может отрицать, что это правда. Он всегда был шлюхой – в самом прямом и переносном смысле.       К счастью, альфам обычно это нравится.       Кастиэль уже не спит, когда Дин наконец выходит из тёплого душа и спускается вниз. Альфа сидит за кухонным столом с газетой – уже полностью одет, даже голубой галстук на месте, только ноги босые. На этот раз Дин не колеблется, а подходит ближе к альфе и опускается перед ним на колени.       Кас подпрыгивает в воздухе примерно на милю: — О. Доброе утро, Дин. – Он держит бумагу в руках так, словно забыл, что с ней делал, и безучастно смотрит на Дина.       — Утро, — говорит Дин и усилием воли заставляет себя расслабиться. Он знает, что ему не угрожает опасность, но тело всё ещё помнит: страх въелся в мышцы. Где-то в подсознании он всё ещё ждёт, что его сейчас ударят.       Он вдыхает медовый, тёплый запах Кастиэля, пытаясь успокоиться. Его сердце почти мгновенно замедляется. Хочется придвинуться чуть ближе, что он и делает, и его охватывает желание прижаться головой к колену альфы…       Ой.       Мозг Дина снова включается. Что за хуйня?         Не успевает он разобраться, что за хуйня это была, как Кас прерывает его мысли: — Хорошо выспался?       — Д… да, — Дин с опозданием отвечает, прогоняя растерянность. Он пытается выразить свою благодарность, опуская голову чуть ниже. — Спасибо.       Он слышит, как Кас шуршит газетой, кладёт её на стол: — Я не думал, что ты так рано встанешь, иначе приготовил бы завтрак.       Дин всё ещё не может привыкнуть к тому, что альфа хочет готовить для него – даже спустя несколько недель. Поэтому, несмотря на урчащий желудок, он качает головой. Ему нужно научиться быть менее обременительным: — Всё в порядке. Я всё равно не голоден.       Он голоден. Конечно, он голоден. То, что он немного расслабился, не значит, что он не способен вернуться к старому.       Он поднимает глаза на Каса, когда тот на мгновение замолкает, и видит, что альфа хмурится. Блять. Он уже облажался. Кас понимает, что он врёт, это очевидно – Дин никогда ещё так плохо не контролировал свой запах, как в последнее время. Взгляд падает на пол, и Дин чувствует, как по спине бегут мурашки, чувствует, что ему страшно, хотя он уверен, что причин для этого нет.       Почти уверен. Практически.       Альфа подаётся вперёд, протягивает руку – и Дин едва сдерживается, чтобы не отшатнуться. Но вместо того чтобы отвесить ему пощёчину, Кас застывает с рукой над его плечом. И ждёт.       Дин смотрит на протянутую руку, потом на Каса. И тут до него доходит: Кас на самом деле ждёт разрешения. Разрешения прикоснуться к нему, хотя он не должен его просить и уж точно не обязан это делать. Но Кас ждёт. Голубые глаза альфы смотрят на него, щурясь, когда Дин нервно вздыхает.       Он кивает. И рука Кастиэля ложится ему на плечо: тёплая, уверенная, тяжёлая.       — Ты уверен? — спрашивает альфа, поглядывая на холодильник. Это мило с его стороны и так в его духе, потому что он действительно мог бы просто уличить Дина во лжи. — Как насчет чего-нибудь простого? Овсянки?       Дин поспешно кивает – почему бы ему не кивнуть? Неужели Кас правда думает, что он станет отказываться от доброты или перечить ему? Он замечает, как альфа довольно улыбается, и на душе становится чуть легче.       Кас кивает, сжимает его плечо и отступает. Дин делает над собой сознательное усилие, чтобы не последовать за ним, когда Кастиэль встаёт, чтобы начать готовить. Сила этого желания удивляет. Как пусто и холодно становится на том месте, где только что лежала чужая рука.       Он смотрит, как мужчина наливает воду в кастрюлю и ставит её на огонь, как методично, привычно достаёт всё нужное из шкафов. Наступает тишина – вполне уютная, если бы Дин лихорадочно не рылся в голове в поисках способа сказать Касу спасибо.       — Дин, можно я предложу одну идею?       Дин моргает, выныривая из своих мыслей: — Да?       — Я бы хотел узнать о тебе побольше, — Кас говорит, и Дин понимает, что альфа уже давно обдумывал эти слова, потому что они звучат заученно. — О твоих предпочтениях. О том, чем бы ты хотел заняться, пока ты со мной.       Дин немного нервничает. Он не совсем понимает почему, но Кас сразу это улавливает, и его тон смягчается так, будто он разговаривает с испуганным животным. Дину это не нравится, но он не может сказать, что такое описание ему не подходит. — Тебе не нужно отвечать на вопрос, если он тебя смущает.       Дин слегка приоткрывает рот, но тут же закрывает его: — Я… Что?       Альфа высыпает в воду чашку овсянки и перемешивает – три длинных медленных движения против часовой стрелки, два – по часовой. Затем снова. — Я просто хочу сказать, что не жду от тебя ответа на каждый мой вопрос просто потому, что его задаю я.       — Почему нет?       Дин искренне недоумевает. Кастиэль владеет им. Он добр, добрее, чем Дин мог себе вообразить, но всё же. Дин принадлежит ему. Рабы делают то, что им велят, – это главное правило. Так что, конечно, он должен отвечать, если Кас задаёт ему вопрос.       Его растерянность, к его же стыду, явно расстраивает альфу. Кас хмурится, глядя в кастрюльку с овсянкой, брови сведены к переносице. — Прости, — тихо говорит Дин, но это не помогает. Кас просто смотрит на него – и хмурится ещё сильнее.       У него всё обрывается внутри. Он хотел, чтобы Касу было приятно, что он здесь. Прошло пять минут – и он уже всё испортил. Может, лучше просто молчать. Его рот всегда приносил только неприятности.       — Я знаю, что ты ожидаешь от меня определенных… действий в отношении тебя, — медленно произносит Кас, откладывая деревянную ложку на край кастрюли. — Потому что у меня твой контракт. И я знаю, что раньше не говорил этого, но я прошу прощения за… за то, что приказал тебе несколько дней назад. Я не хотел этого, но это не оправдание.       Дин моргает. Открывает рот, потом закрывает. Кас извиняется за ту ситуацию – последнее, чего он мог ожидать, – это даже не приходило в его голову. — Всё… всё в порядке, — говорит он наконец, но голос звучит так, будто он сам не уверен в своих словах.       Кастиэль морщится. Помешивает воду.       — Я хочу, чтобы ты понял: я не жду – и не желаю, – чтобы ты вел себя как раб.       Эти слова, наверное, должны были сильно его задеть, и он это знает. Но они проходят мимо, как ветер: шумные, но безразличные. Он не понимает, что говорит ему Кастиэль, потому что это не укладывается в его картину мира. Тогда как, мать его за ногу, он должен себя вести? Он и есть раб. Он был рабом больше десяти лет. Он не знает, как не быть рабом – сколько бы он ни пытался притворяться, что это не так, он в первую очередь является чужой собственностью.       Всё, чего он хочет, это делать то, что говорит Кас. Вот и всё. Но он не знает, как реагировать на эту безумную просьбу хозяина. Потому что, как бы сильно он ни хотел, Дин не может изменить то, кем он стал. Альфа мог бы с тем же успехом попросить его отрастить крылья и улететь.       Кастиэль принимает его молчание за ответ и слегка вздыхает. Он больше не настаивает на этой недостижимой просьбе, и Дин так благодарен, что готов расплакаться. Но Кас продолжает: — Я хочу узнать тебя как человека. О твоих симпатиях и антипатиях, о твоих интересах. Я постараюсь изо всех сил не совать нос в темы, которые могут быть для тебя неудобными, но если я это сделаю, — подчеркивает он, — пожалуйста. Скажи мне, что я переступил черту. Это всё, о чем я прошу.       Кас, похоже, не понимает, что не может переступить черту. Он альфа, он хозяин. Его слово – закон. Но очевидно, что именно Кас от него и хочет, поэтому Дин сглатывает и говорит: — Хорошо, Кас.       Конечно, он ничего не может с собой поделать, рыть себе могилу дальше ему принципиально. — Но, просто чтобы ты знал, я… я не очень интересный человек. Для меня это не имеет особого значения, — выдаёт он, пытаясь улыбнуться, но голос звучит испуганно.       Кас смотрит на овсянку, обдумывая, что сказать. — Я очень сомневаюсь, что это правда, Дин, — Кастиэль говорит, и по голосу слышно, что он действительно так думает. — По крайней мере, если я буду больше знать о тебе, то недоразумение, которое возникло прошлой ночью, не повторится.       Дин краснеет. Он понимает, что имеет в виду Кас, но это всё равно сложно уложить в голове. Он хочет возразить, сказать, что он не стоит того, чтобы его узнавали, что он будет лучше контролировать себя, перестанет вести себя как маленькая сучка. Но почему-то ему кажется, что альфа не обрадуется таким словам. Поэтому вместо этого Дин кивает. Медленно, с трудом, но кивает.       И, Господи, спасибо, Кастиэль выглядит довольным. Дин испытывает лёгкое облегчение от того, что наконец-то сделал что-то правильно.       — Думаю, было бы справедливо по очереди задавать вопросы, — говорит альфа, что-то добавляя в кастрюлю и слегка помешивая. — Я задаю вопрос, потом ты – если захочешь. Звучит справедливо?       Дин понятия не имеет, что он имеет право знать о Кастиэле – или что такого интересного может быть в нём, что Кастиэль хочет об этом услышать, – но всё равно кивает.       — Хорошо. Начнём с чего-нибудь простого. — Альфа хмурится, оглядывая кухню. — Что ты любишь добавлять в овсянку?       Дин издаёт нервный смешок. Такого вопроса он не ожидал. Тем не менее, его хорошее настроение улетучивается, когда он понимает, что не может на него ответить.       Что он любит добавлять в овсянку?       — Я просто рад, что у меня есть еда, — честно говорит он. Это самый правдивый ответ, который он может дать.       Лицо Кастиэля снова слегка хмурится: — Но это не предпочтение.       Дин прикусывает внутреннюю сторону щеки. На самом деле он пытался быть честным, но, оказывается, на такие вопросы есть неправильный ответ: — Я имею в виду, что не знаю, Кас. Меня устроит всё, что ты предложишь.       Альфа выглядит расстроенным, и Дин не понимает почему. Разве он не должен радоваться тому, что Дин благодарен и не требует ничего сверх того, что ему уже дали? Именно этого хотели многие из его прежних хозяев – чтобы он припадал к их ногам и благодарил за то, что ему не причинили ещё больше боли. К своему стыду, он так и делал. Потому что в каком-то извращенном смысле он был благодарен хотя бы за возможность ненадолго отдохнуть.       Но Кастиэль этого не хочет. Видимо, Кастиэль хочет, чтобы он вёл себя как нормальный человек, а не как искалеченная оболочка этого самого человека.       Дин прикусывает губу и оглядывает кухню, сидя на полу. — Хм. А что у меня есть на выбор?       Морщины на чужом лице немного разглаживаются. — Ну, есть фрукты. И сахар: коричневый или белый, и мёд. Ещё есть корица. Или можешь выбрать несколько.       Дин сглатывает: — Фрукты?       — Ты спрашиваешь или утверждаешь?       Дин колеблется. — Я… думаю, я хотел бы фруктов, — на этот раз он говорит чуть увереннее, и Кастиэль улыбается.       — Клубника, черника или бананы?       Дин сглатывает. — Клубника? — он говорит скорее наугад. Кастиэль кивает так, словно Дин сказал что-то важное и серьёзное. Он достаёт коробку из холодильника, промывает ягоды в дуршлаге и начинает ловко нарезать их кубиками.       — Как насчёт сахара? — спрашивает альфа, снова глядя на Дина. — Боюсь, клубника будет немного кисловатой. Кажется, сезон уже закончился.       Когда Кастиэль берёт всё в свои руки, становится намного проще, поэтому Дин просто кивает: — Конечно, Кас.       Альфа поворачивается обратно к тумбе, посыпает кашу сахаром и улыбается, глядя на миску. Его глаза щурятся, когда он протягивает Дину его еду. И он улыбается, когда Дин говорит: — Спасибо, — чуть громче шепота.       — Тебе спасибо, Дин.       Странно вообще слышать слова благодарности, особенно за такие мелочи, но Дин чувствует, как в груди разливается приятное тепло – Кас смотрит на него так, будто он сделал что-то хорошее. В кои-то веки он решает не задаваться вопросами и просто наслаждается моментом.       Кас готовит порцию и себе (бананы с корицей, Дин почему-то запоминает это) и возвращается за стол. Однако он не откидывается на спинку стула, а просто плюхается на твердую плитку рядом и принимается за еду.       Дин смотрит на него полсекунды, а затем тихо посмеивается. Кас поднимает глаза, на его лице – немой вопрос.       — Я просто… это всё по-настоящему, — ошеломленно говорит Дин. — Ты настоящий.       Взгляд Кастиэля смягчается: — Да.       Дин проводит рукой по лицу. Смотрит на свою миску. Теперь его очередь задать вопрос, и он понимает, что было бы разумнее спросить о чём-то таком же простом, как предпочтения в добавках, но он не может удержаться.       — Почему я?       Кас даже не моргает. Возникает ощущение, что он ждал этого вопроса. Альфа осторожно ставит миску на стол и обдумывает свои слова, прежде чем заговорить. — Твоё досье привлекло наше внимание, — медленно произносит он.       У Дина внутри всё сжимается. — Почему?       Кас теребит рукава своей рубашки и избегает взгляда, когда отвечает: — Мы знали, что тебя... скорее всего, снова продадут. Быстро. Информатор переживал, что это будет место… похожее на то, где ты уже был. Скорее всего, вместе с другими рабами, выставленными на аукцион.       Дина накрывает волна самоотвращения и вины – такая сильная, что Кас резко поднимает на него глаза.       С ним в том аукционном доме было так много других рабов, только в маленьком коридоре, где находилась его камера. Он слышал их. Слышал плач, рыдания, отчаянные всхлипы новых рабов, прерывистые и приглушённые слёзы старых. Крики и угрозы тех, кто всё ещё отказывался верить в свою судьбу, и сломанные мольбы тех, кто уже знал, что пощады не будет. Так много тех, кто нуждался в помощи, так много тех, у кого действительно мог быть шанс на исцеление.       Дин слишком сломан, чтобы его можно было исправить, и он это знает. Но он здесь – без новых синяков на теле, без страха голода над головой. Сидит на полу с альфой, которому он действительно доверяет, и знает, что тот не причинит ему боли. Словно Дин сделал что-то, чтобы такое заслужить.       Кастиэль, должно быть, понимает ход его мыслей, потому что добавляет: — Мы пытаемся помочь стольким омег, скольким можем, Дин. Но иногда нам приходится расставлять приоритеты.       — Я не приоритет, — Дин возражает рефлекторно.       Лицо его хозяина слегка напрягается, и Дин пытается унять дрожь в руках – пытается напомнить себе, что он в безопасности. Но всё равно опускает глаза на миску. Слова альфы звучат тихо и почти резко: — Как долго, по-твоему, ты бы продержался в таких условиях?       Вопрос ранит. Он прожил четыре, почти пять лет в Аду, а до этого – шесть лет, верно? Что ещё кто-то может сделать с ним такого, чего не сделали Аластер или другие его хозяева? Челюсть сжимается, и это упрямство столь же знакомо, сколь и опасно – он поднимает глаза и встречается взглядом с Кастиэлем.       Слова срываются с его губ прежде, чем он успевает их остановить: — Есть около миллиона рабов, которые заслуживают этого больше, чем я.       Альфа вздыхает, и кажется, что он сдувается. Кас делает паузу, прежде чем заговорить снова. — Дело не в том, заслуживаешь ты чего-то или нет. В идеале рабов вообще не должно существовать, — он говорит это просто, совершенно не понимая, что его слова переворачивают мир Дина с ног на голову. — Сейчас всё, что мы можем сделать, – это помогать тем, кто больше всего в этом нуждается, везде, где только можем.       Дин сглатывает. Миска с едой в его руках – едой, которую он не заработал, которую ему даже не пришлось готовить самому, – ещё теплая. Он не может не думать о десятке других рабов, с которыми его держали все эти годы, и о том, что каждому из них он отдал бы всё это.       — Синдром выжившего, — возражает Кас. — Вот что ты чувствуешь, Дин. Ты не можешь изменить того, что с тобой уже произошло, но ты безусловно можешь взять свое будущее в свои руки.       Во взгляде альфы горит решимость, достаточная для того, чтобы Дин понял: он не сможет переубедить этого альфу. Как бы приятно ни было слышать, что кто-то считает его достойным, Дин знает правду. Знает истину.       — Да, — бормочет он, опускает глаза туда, куда они должны быть опущены, и ест овсянку, чтобы больше не сказать лишнего и не расстроить Каса. Он видит, что Кас ему не верит, поэтому тот ждет несколько секунд, прежде чем заговорить снова.       — Ты не думал о том, когда бы ты хотел поговорить с Бальтазаром? Я правда думаю, что он смог бы ответить на многие твои вопросы. — Голос альфы звучит искренне – почти с надеждой. Он, наверное, пиздец как отчаянно хочет найти того, кто сможет разобраться в загонах Дина. Как будто кто-то может. — Думаю, тебе было бы полезно услышать кого-то, кто понимает, каково это – быть омегой.       Дин сглатывает. Из-за своего небольшого нервного срыва он почти забыл о загадочном коллеге-омеге. Но он не может соврать и сказать, что ему не любопытно. Навряд-ли Бальтазар сможет его починить, как, похоже, считает Кас, но всё равно интересно. Поэтому Дин пожимает плечами. — В любое время, Кас.       Кас серьёзно кивает и уже достаёт телефон: — Может быть, даже сегодня после обеда, если хочешь. Он очень хочет с тобой познакомиться.       Дин кивает, игнорируя нервную дрожь, пробегающую по телу.