6. Бракованная статуэтка, камелиевое масло и первая слеза

      Освобождённый от бакудо глаз отвлёк Айзена. Мысль потерялась где-то на полпути. Шинджи, куртизанки, шорох кимоно и запах камфоры — всё исчезло. Проку от открытой пары глаз в Мукене было как от козла молока. От одного — и того меньше. Только сплошные неудобства.       Уголок века страшно зачесался, затем зуд сменился лёгким жжением. Оно оказалось слишком слабым, чтобы быть мучительным, но достаточным, чтобы мешать концентрации мысли.       Айзен сам удивился тому, насколько уязвимо сейчас его положение. Всего одна неловко упавшая ресничка вот-вот заставит скатиться по щеке горячую слезу. А ему остаётся только смиренно ждать, когда виновница дискомфорта покинет его вместе с солёной влагой.       «Жалкое зрелище», — безысходно подумал он.       Но смотреть было некому. Если только Азаширо узнает, что он расплакался. Тот мог бы и появиться — очевидно, в компании Уродзакуро. Она бы точно не упустила возможности поглумиться. И тогда, возможно…       Айзен допустил ужасную мысль: он бы не погнушался обратиться за помощью. Однако вмешиваться было не в характере Кемпачи, поэтому минуте личного позора так и не суждено было состояться.       Чувствуя на коже тёплую дорожку, Соске вдруг захотел вспомнить, когда плакал в последний раз. И не смог. Тогда он усомнился, что подобное вообще когда-либо происходило в его жизни. И в этот момент он вдруг осознал, что совершенно не жалок. Его первая слезинка не вызвана болью, тоской или грустью. Приятным открытием стало и то, что вместе с катящимися каплями уходила вся тяжесть. Даже будучи запечатанным, он ощутил, как сидеть стало легче, свободнее, а потом исчезло и навязчивое жжение.       Он часто становился свидетелем чужих слёз, но никогда не понимал природу их появления. Не знал, каково это — плакать; каково подавлять. И почему он сам был не склонен ни к одному, ни к другому. Возможно… Сомнительно, но вероятность есть, что это всё ещё поджидает его где-то впереди. Что окажется таким же случайным и неказистым, как первая слеза. И если после становится легче, может, он смог бы найти достойный повод разрыдаться. Хотя бы в мукеновской тьме и тишине, не стесняясь мокрого глаза.       Хирако тоже никогда не ныл. Во всяком случае, за все годы Айзен не видел этого. Даже в ту их встречу, когда капитан боролся за свою душу, когда Соскэ пришлось сказать ему последние слова в роли лейтенанта.       Он долго размышлял над тем, какими те окажутся. Были варианты, полные обиды, холода и жестокости, сентиментальности, разочарования. В итоге там смешалось всё. Но главного Соскэ не смог сказать. Хотел. Но не смог. С тех пор он утешал себя тем, что это к лучшему. Среди всего спектра эмоций, которыми фонтанировал Шинджи, не хотелось бы запечатлеть ещё и его слёзы. Они явно шли ему меньше… меньше всего во всех трёх мирах…       В очередной раз убедившись в этом и избавившись от отвлекающих факторов, Айзен вновь вернулся в себя, в воспоминания о том несчастном походе в бордель. Сейчас ему вдруг стало интересно, мог ли его отказ обидеть Хирако.       Глупости.       Казалось, тот избегал не только плача, но и пустых обид.       По крайней мере, так думал Айзен. В ту ночь, когда они возвращались в Готэй, Шинджи, запахивая капитанское хаори, бросил через плечо: «Ладно, бывает. Не напрягайся из-за этого. Мне всё равно». Сказал — и улыбнулся. Всё той же своей беспечной кривой улыбкой.       Соскэ выдохнул с облегчением. Всё правильно. Шинджи не из тех, кто зацикливается. Отшил — и ладно, живём дальше. К тому же в силе ещё была их договорённость о том, что события мира людей остаются в нём же.       Только вот «после» на деле оказалось другим.       Шинджи больше не звал его в Гэнсэй. Только хохотал и приговаривал: «И без тебя справлюсь, зануда», — и исчезал, а потом возвращался с царапинами, сизыми засосами и нарочито громким смехом. Такая демонстративность первое время забавляла Айзена. Шинджи напоминал ему вредного ребёнка. А главное — зачем всё это, что он хотел сказать этим своему лейтенанту, с которым их не связывало ничего, кроме работы, пары поцелуев и похода к продажным девкам?       Хирако перестал задерживаться в кабинете, отказывался от чая. Теперь Шинджи только небрежно хлопал по плечу, желал спокойной ночи и уходил к себе, не оборачиваясь.       Но позже он стал чаще трогать Айзена. Иногда случайно… или всегда специально. Раньше это было редко и сухо. Теперь то поправит одежду при встрече, то положит руку на пояс, проходя мимо, то коснётся запястья, разглядывая какую-нибудь бумагу, то наклонится вплотную к изучающему карты Соскэ.       Он словно то и дело проверял — отшатнётся ли Айзен, дёрнется ли. Щупал и мял его границы так, будто те подлежали пересмотру. Или просто играл в того, кому действительно на всё плевать.       «Чего ты такой напряжённый, Соскэ?» — усмехался Шинджи, когда Айзен невольно замирал под его ладонями.       Но в его глазах больше не мелькали теплота и интерес, с которыми он порой смотрел на Соскэ. Появилась издёвка. А временами проскальзывало и нечто похожее на злость, которую Шинджи тут же прятал за ещё более широкой улыбкой.       Айзен терялся в догадках, что значит такое поведение: всё-таки обида или очередное своеобразное развлечение капитана? Но для первого Хирако был слишком ярким, живым, быстрым, он не застрял бы в таких мелочах.       И всё же…       Сейчас, в месте, где нет ничего, он понял.       Пожалуй, Шинджи и правда было… больно? Просто он запрещал себе выразить это. А рвалось наружу оно лишь посредством провокации. И Айзен не замечал. Или не захотел тогда заметить. Признать, что ему небезразличен Хирако, — недопустимо. Равно как и испытывать чувство вины. Соскэ не мог позволить себе этих сантиментов тогда. И теперь лучше бы не позволял. Но Мукен выбора не предоставлял.       В темноте нечем больше было занять себя. И Айзен медленно погружался вновь туда, где они с капитаном оба ошиблись, запутались, сошли с ума…       Хотя к безумию Хирако Айзен всё же не считал себя причастным… Конкретно этот недуг, кажется, был врождённым.       Но, так или иначе, ошибались они с тех пор изощрённо и с упоением. С тех самых пор, когда Шинджи надоело притворяться и он принялся обучать Айзена тонкостям правильных взаимоотношений с капитаном.       — Как же ты меня бесишь, Хирако, — вздохнул он в пустоту. — Мнимой неуязвимостью. И тем, что я снова и снова на неё покупался.

***

      Он долго отказывался давать этому определение. Их… связи? Союзу? Паре? Одно паршивей другого. Слова вроде «ошибка», «слабость» едва ли вмещали в себя весь смысл и глубину. Они давали оттенок банальности и всё опошляли. Слишком ничтожные для такого феномена, как капитан Хирако.       Это было похоже на сон. Не зыбкостью, а цельностью всех странностей. Привычные роли рассыпались первыми, за ними — любые границы, расчёты, дистанция. Они будто выпадали из самих себя и продолжали падать вместе, не пытаясь остановиться, не замечая этого и не цепляясь ни за что, в первую очередь — друг за друга. Только в этом падении становилось возможным то, что в ином состоянии показалось бы недопустимым, — быть. Без цели, условий и усилий.       В те редкие промежутки времени всё за пределами их душ переставало существовать. Оставалось лишь туго натянутое напряжение — по которому всегда можно было легко отыскать друг друга.       Каждые вдох, пауза, даже самые незначительные жесты — всё ложилось так, будто заранее было рассчитано на совпадение. Оно не нуждалось в объяснении или оправдании. Сама их разность в остальном лишь подчёркивала это согласие здесь.       Айзен предпочёл бы считать это сном. Тогда бы он лишь проснулся; открыл глаза — и Хирако исчез бы, как исчезает всё, чему не находится места в реальности.       Со временем это не рассеивалось. И, что хуже, не обесценивалось. Напротив. Притягивало с настойчивой, жестокой силой, как притягивает неизбежное. Там он позволял себе больше, чем следовало. И получал в ответ сверх того, что мог принять.       Именно эта недопустимость придавала происходящему отвратительное ощущение значимости. Почти сакральности. Как если бы между ними возникало нечто, существующее вне времени и смысла, оттого становящееся единственным, что вообще имеет значение.       А потом случился тот вечер.              Шинджи ворвался без стука, и это больше не удивляло. За окнами давно погасло солнце, казармы спали, дежурные по отряду плохо исполняли обязанности и дремали на посту. А капитан Хирако, шатаясь, влетел в кабинет, насквозь пропахший сакэ и табаком.       — Соскэ, — пропел он, прикрывая за собой дверь. — А я вот думаю… чего это мы всё работаем да работаем? Надо бы расслабиться.       Айзен отложил свиток, с которым возился уже второй час. Бесполезно. При таком раскладе сосредоточиться не получится. Он поднял взгляд на Шинджи.       — Вы уже расслабились. Вам лучше пойти к себе, спать.       — Спать? — Шинджи хмыкнул и, сделав два нетвёрдых шага, навис над столом. — Только если с тобой.       — Я занят. Да и с чего мне с вами спать?              Шинджи перегнулся через весь стол и улёгся на спину, заняв место свитка, так, что их с Айзеном носы почти соприкоснулись. Его волосы разметались по столу, некоторые пряди падали на колени всё ещё сидящему Айзену.       — Всё ты врёшь, — повторил он, глядя в упор снизу вверх. — С тех самых пор. Как я сказал… ну, тогда…              — Капитан, вы…       — Не называй меня так, когда мы одни. — Шинджи дёрнул его за ворот, притягивая ближе. — Мы же… как бы это… эм, друзья? Которые друг друга видели голыми.       Он не сдержался от смешка. А Айзен не успел ответить. Потому что Шинджи поцеловал его, обхватив лицо ладонями, вжимаясь в губы так, будто предотвращал побег.       — Не двигаешься? — выдохнул Шинджи ему в рот. — Правильно. Не шевелись.       Он сполз со стола и оказался на коленях между ног Айзена; его ладони уже скользили по ткани, по бёдрам под ней, сжимали, гладили, поднимаясь выше.       — Шинджи. — Айзен перехватил его запястья. — Остановись.       — А ты действительно хочешь, чтобы я остановился? — Шинджи поднял глаза — масляные, но с искрой вызова.       Айзен молчал. Этого хватило.       Шинджи усмехнулся и принялся за пояс, неуклюже и злобно, с каким-то отчаянным упрямством. Когда ткань разошлась, он скользнул ладонью внутрь, сжал член, и Айзен выдохнул сквозь зубы.       — Так-то, — прошептал капитан, двигая рукой. — Не похоже, что ты не хочешь. Врёшь всё.       Айзен не врал. Он просто не знал, чего хочет на самом деле. Но тело отвечало Хирако быстрее, чем разум. Это пугало. Хотя он и не подал виду. Только откинул назад голову, прикрыл веки, позволяя Шинджи вытворять то, что тот задумал.       Это даже нельзя было назвать лаской. Череда резких, торопливых, сбивчивых движений. Его неровное дыхание обжигало живот, и Айзен вдруг понял, что готов позволить больше. Намного больше.       — Чего ты хочешь? — спросил он, открывая глаза.       Шинджи поднял лицо. На его губах застыла хмельная улыбка.       — Поиметь тебя, — выдохнул он. — Хочу… завалить на татами или… да плевать куда, чтобы ты сдался. Чтобы я. Наконец-то…       Айзен смотрел на него несколько долгих секунд. Потом медленно кивнул.       — Ладно.       Шинджи вскинул брови, и его глаза округлились.       — Чего?!       — Я сказал «ладно», — повторил Айзен. — Ты получишь то, что хочешь. Только не сейчас.       — С чего это?       — Ты пьян. — Айзен аккуратно убрал с себя его ладони. — Я не хочу, чтобы утром ты пожалел. Или… заблевал документы в порыве страсти.       Шинджи прищурился и попытался возразить, но Айзен перебил:       — Я не отказываю. Когда протрезвеешь, можем вернуться к этому разговору.       — Ты поэтому меня тогда в борделе отшил? — вдруг спросил Шинджи. — Чтобы я не пожалел?       Айзен не ответил. Он просто взял лицо капитана в ладони, слегка подтягивая того вверх, чтобы поднять с колен. И поцеловал медленно, со всей нежностью, на которую был способен его рот. На языке закрутилась алкогольная горечь. Волосы Шинджи, его тонкие пальцы и весь он сам пахли табаком, камфорой, распутством и весельем.       — Ты издеваешься, да? — хрипло спросил он. — То отшиваешь, то «не сегодня». То… Соске, ты… ты просто… Кем ты себя возомнил?       — Я провожу тебя, — перебил Айзен, поднимаясь. Одним движением поправил одежду, будто ничего не произошло.       — А я не пойду. — Шинджи попытался встать сам, качнулся и чуть не рухнул обратно. — Планирую упасть тут.       — Ну уж нет. Пойдём.       Они вышли. Ночь стояла тихая, лунная, и в этой тишине шаркающие шаги Шинджи звучали особенно громко. Он то и дело шатался, спотыкался на ровном месте. Айзен шёл рядом, придерживая его за локоть, дёргал в нужный момент, чтобы капитан не навернулся.       — По какому поводу? — спросил Айзен ровно. — Пьянство.       Шинджи хмыкнул, запнулся, едва не уронил Айзена следом.       — Повод? — переспросил он. — Ах да. Повод. — Он заржал — громко и надрывно. — Мне дважды разбили сердце, Соске. Представляешь! Один раз — ты. Второй раз — тоже ты!       Айзен промолчал. Только крепче сжал пальцы на локте.       — Сначала не захотел меня, — продолжил Шинджи, глядя не на него, а вниз, в лужи лунного света. — А потом… потом решил, что я должен ждать, пока протрезвею. Чтобы не жалеть. Умный такой…       Шинджи остановился. Повернул голову и улыбнулся. Уже по-доброму.       — Ладно, Соске. Уговорил.       Когда они дошли до его жилища, Шинджи прислонился плечом к косяку.       — Не парься, — махнул он рукой. — В гости не приглашаю. Ты всё равно откажешься.       Шинджи наконец толкнул сёдзи, ступил одной ногой за порог и обернулся. Хлопнул Айзена по плечу тяжёлой рукой, по-свойски.       — Приходи завтра в полночь, — сказал он. — Подготовься, Соске.       И скрылся за створками, оставив Айзена одного на улице. Тот стоял, смотрел перед собой и впервые за долгое время не знал, что и думать.       «Подготовься» — к чему? К разговору? К продолжению? К тому самому, от чего он сам только что отказался?       Он развернулся и пошёл обратно в кабинет. Но в голове уже крутилась одна мысль, от которой он никак не мог избавиться: что будет, когда он придёт?       Когда первые лучи зари пробились сквозь бумажные стены, Айзен сдался. Поднялся, умылся ледяной водой. Утро в пятом отряде пахло рисом и травяным чаем, кто-то вовсю тренировался. Всё было как обычно, кроме его состояния.       С капитаном они столкнулись в штабном коридоре через час после завтрака. Шинджи шёл навстречу — свежий, трезвый, на его хаори не было ни единой складки. Только под глазами образовались едва заметные тени, да пальцы нервно теребили край рукава.       Айзен приготовился к диалогу. К «Забудь, это была пьяная чушь» или «Ты тут? Отлично, пойдём за мной». Или хотя бы к рядовому «Доброе утро, Соскэ».       Но Шинджи просто… смотрел на него. Долго. Секунд пять, не меньше. Взгляд скользнул по лицу, задержался на шее, на вороте кимоно — и тут же отскочил. Шинджи коротко кивнул, пробормотал что-то невнятное и прошёл мимо, даже не улыбнувшись. Весь оставшийся день Хирако словно издевался. Он не говорил с Айзеном совсем — ни на утреннем совещании, ни в коридорах, ни за обедом. Но смотрел. Тяжело, пристально, так, что Айзен чувствовал этот взгляд позвоночником.       А когда Айзен всё же оборачивался, Шинджи тут же отводил глаза. Начинал с кем-то говорить, утыкался в бумаги, делал вид, что глядел вдаль. В послеобеденный перерыв на тренировочном поле, где можно было отдохнуть на свежем воздухе без лишней суеты, Айзен поймал его взгляд. И не стал отворачиваться, дерзко уставившись в упор. Солнечные зайчики от его очков пробежали по лицу Шинджи. Тот не выдержал первым — хмыкнул, развернулся и… ушёл. Соскэ остался сидеть, чувствуя, как внутри закипает раздражение и как умело Хирако делает из него дурака.       «Сам во всём виноват, — подумал он про себя. — Мог просто трахнуться с ним вчера — и не мучился бы. Он бы всё равно ничего не вспомнил».       К вечеру напряжение стало невыносимым. Айзен сидел в кабинете, смотрел на лампу и считал минуты до полуночи. Сердце билось ровно только потому, что он заставлял его.       Без десяти двенадцать он поднялся, поправляя одежду уже в который раз.       «Что я буду делать?» — спросил он себя, подходя к двери капитана.       И, не найдя ответа, вдохнул и постучал. Ровно в полночь.       — Войди, — раздалось изнутри. Голос Шинджи был спокойным и трезвым.       Айзен скользнул внутрь, притворяя за собой створку.       В комнате горела одна свеча и лампа. Шинджи валялся на футоне.       — Пришёл.       — Вы просили, — отозвался Айзен.       — Просил. — Шинджи усмехнулся, но усмешка вышла кривая, почти грустная. — И что теперь? Готов?       Соскэ даже не позволили ответить. Он оказался прижат к стене прежде, чем успел произнести хоть слово. Капитан, будто и правда весь день только этого и ждал, вцепился в его хаори, дёрнул на себя и сразу полез целоваться с особо раздражающим напором, в котором у него соседствовали насмешка, голод и вызов.       — Я трезв, — сказал Шинджи тихо. — Спрашиваю ещё раз. Ты готов?       — К чему? — выдохнул Айзен.       — Ко мне. — Шинджи придвинулся ближе, почти касаясь губами уха. — Ко всему. Что будет дальше.       Айзен закрыл глаза на секунду. Потом открыл.       — Да.       — Сегодня ты не уйдёшь, — прошептал Шинджи между поцелуями.       — Не уйду, — согласился Айзен, чувствуя, как внутри отпускает последний тормоз.       И в хаосе касаний, дыхания, сбитого шёпота он думал только о том, что Хирако просил о заведомо невозможном. К нему нельзя подготовиться — можно только сдаться.       Шинджи хмыкнул. Его ладони продолжали бесцеремонно бродить по одежде, и в какой-то момент одна задержалась за пазухой.       — М? — Хирако отстранился и прищурился. — Что это у тебя тут, Соскэ?       — Масло.       Улыбка Шинджи расплылась от уха до уха. Он тут же выудил небольшой пузырёк, поймал его пальцами и потряс перед собой. Бронзовое стекло блеснуло в тёплом свете лампы.       — М-м-м, камелиевое, — протянул Шинджи уже совсем другим голосом. — Надо же. И где ты его достал вообще?       — Места знать надо, — цокнул Айзен. — А что, не подходит?       Шинджи фыркнул и снова посмотрел на него.       — Да плевать. Сойдёт.       Но то, как он ещё раз прокрутил бутылочку между пальцами, выдало его с головой. Хирако хорошо разбирался в подобных вещах. Не мог не понять: масло было не просто подходящим. Оно было дорогим, качественным. Выбранным точно не наугад.       — Ну что, капитан?       — Не называй меня так сейчас, — бросил Шинджи.       Он шагнул ближе, вынуждая Айзена поднять подбородок, и, не дожидаясь ответа, снова поцеловал. На этот раз медленнее и дольше. Уже не сомневаясь, а присваивая сам факт прихода Айзена. Пальцы Шинджи легли ему на шею, скользнули к вороту, потянули ткань вниз. Айзен стоял удивительно неподвижно, но дыхание постепенно сбивалось, а на скулах начинало проступать тепло. Краска заливала его совершенно невозмутимое лицо.       Шинджи заметил это почти сразу, откровенно уставившись перед собой.       — Да ты… — начал он и осёкся.       У Айзена горели не только щёки. Даже кончики ушей предательски покраснели, а сам он, будто назло, держался в крайней степени собранно, словно ничего особенного не происходило и ему по-прежнему удавалось всё контролировать.       Это зрелище оказалось неожиданно опьяняющим.       — Соскэ, — медленно произнёс Шинджи, и в голосе его появилось что-то совсем новое, хищное и довольное. — Ты что, смущаешься?       — Нет.       — Да-да! Ещё как. Как мило!       — Я не…       — Врёшь, — уже мягче повторил Хирако и, явно наслаждаясь открытием, провёл большим пальцем по его пылающей щеке. — Надо же. Кто бы мог подумать…       Айзен опустил глаза всего на секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы Шинджи окончательно всё понял или, по крайней мере, удовлетворился тем, что понял.       Он отступил на шаг, всё ещё держа пузырёк в пальцах, и кивнул в сторону футона.       — Ну, раз ты такой предусмотрительный… Раздевайся. И очки свои идиотские сними, а то у меня не встанет.       Сам Шинджи одним ловким, небрежным движением потянул пояс. Юката упала с плеч на пол, нижняя одежда — за ней. Ткань скатывалась по бёдрам, открывая длинные ноги, плоский живот, светлую, едва ли не прозрачную кожу, на которой особенно ярко выделялись две тёмные родинки — одна на боку, другая чуть выше тазовой кости.       Шинджи раздевался так же, как делал всё остальное: уверенно, с угловатой грацией, присущей только ему. Плечи сутулые, ключицы остро торчат, грудь узкая.       А потом — волосы… Они рассыпались по плечам волной цвета пшеницы, путались, ложились за спину, распадаясь на почти белые в концах пряди, выцветшие на солнце. Шинджи даже не поправил их. Небрежно откинул голову назад, и локоны заскользили по лопаткам, по позвонкам, по впадине поясницы, касаясь кожи так легко, будто сами были живыми.       Айзен почувствовал, как пересохло во рту. Он видел Шинджи голым не единожды. Но никогда — вот так. Когда между ними ничего не оставалось. Когда он мог смотреть, не отводя взгляда, и знать, что это только для него. Не украдено, не подсмотрено тайком, а полностью принадлежит ему.       Шинджи стоял перед ним нагой — стройный, хрупкий только с виду, с изящными пальцами, узкими бёдрами и неуместной аристократической бледностью, делающей его похожим на фарфоровую статуэтку. В этом теле было что-то неправильное — слишком острое и сухопарое, с вытянутыми конечностями, без выправки. Если бы Хирако и правда был фигуркой, то бракованной. Не идеальной, а с той случайной, но самой красивой оплошностью мастера.       Но желанной? Нет. Айзен не мог сказать, что хочет это тело. Он хотел только рассматривать его и то, что оно могло ему дать. Тепла. Касаний. Забвения. Но сам по себе Шинджи, его характер и привычки не вызывали того животного, первобытного голода, который, как считалось, должен сопровождать подобные сцены. И это почему-то вовсе не мешало ему чувствовать, как кровь приливает вниз живота и сковывает тяжёлым напряжением.       Его член не спрашивал, желанен ли объект, и не стремился разобраться в тонкостях восприятия Хирако. Возбуждение просто приходило — от вида длинных бледных пальцев, которыми Шинджи сейчас неторопливо гладил своё бедро, оставляя тонкие следы от ногтей; от того, как светлые волосы падали на грудь, игриво касались розовых сосков; и от того, каким прямым был его взгляд.       — Нравится? — Он провёл ладонью по животу, ниже, сжимая член у основания.       — Ты хочешь это слышать?       — А ты хочешь это говорить?       Айзен не ответил. Он медленно стянул с себя верхнее кимоно, потом нижнее. Не торопясь, давая Шинджи тоже смотреть. И чувствуя, как собственная кожа покрывается мурашками предвкушения, а не холода.       — Ну? — Шинджи поднял бровь. — Я жду. Ты так и будешь пялиться?       Он уже устроился на футоне, растрёпанный, разгорячённый и с явным нетерпением во всём теле. Хирако встряхнул пузырёк.       — Для чего ты его тогда притащил, если теперь застыл столбом?       Айзен опустился рядом, взял у него масло и на мгновение задержал бутылочку в ладони. Потом очень тихо сказал:       — Есть одна проблема…              Шинджи закатил глаза к потолку и громко цокнул.       — Конечно, есть. Ты! Ты — главная проблема тут. Что там у тебя опять?       Айзен помолчал. Он смотрел не на него, а куда-то мимо.       — Я никогда прежде не был с мужчиной.              Шинджи моргнул и резко приподнялся на локтях.       — Чего?!       — Это первый подобный опыт, — произнёс он с убийственной серьёзностью. — Поэтому я не вполне представляю, что именно должен делать дальше.       На несколько секунд повисла мёртвая тишина. Потом Шинджи шумно втянул воздух через нос, уставился на него так, будто не мог решить — расхохотаться или придушить.       — Твою мать, Соскэ! Ты издеваешься надо мной? Это что, шутка? Ты… раньше не мог сказать?       — Вы не спрашивали.       Шинджи уставился ещё пристальнее. Потом вдруг фыркнул, провёл ладонью по лицу и откинул голову назад.       — Я тебя когда-нибудь прикончу, Соскэ.       Но Айзен притянул его ближе. И прошептал, касаясь дыханием губ:       — Я не знаю, как тебя трогать, что тебе нравится, как двигаться и от чего ты кончаешь. Поэтому, Хирако… — он провёл большим пальцем по соску Шинджи, и тот вздрогнул, — ты сегодня будешь моим учителем.       Шинджи замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он ожидал чего угодно: жёсткого секса, унижения, даже не исключал вероятность драки. Но это…       — Ты серьёзно?       — Абсолютно. Говори всё. Но не вздумай врать или играть. — Айзен прижился бедром, и тепло разлилось по коже обоих. — Если я почувствую фальшь, я остановлюсь и уйду.       Шинджи смотрел на него ещё несколько секунд. На ровную осанку, на напряжённые губы, на упрямое спокойствие. Щёки и уши у Соскэ всё ещё оставались предательски розовыми, и от этого в груди затрепетало что-то сладкое, довольное, одновременно жестокое. Шинджи и самого залихорадило — то ли от возбуждения, то ли от злости, или от внезапного чувства ответственности, потому что он будет… первым. Он закусил губу.       — Ладно, научу. Открывай, — велел он, кивая на масло. — Лей на ладонь.       Айзен послушался. Аккуратно, как будто имел дело с редким ядом, отвернул крышечку, налил и вопросительно поднял глаза.       Ладонь Шинджи легла поверх его руки, горячая и уверенная. Он медленно растёр масло между их пальцами, нарочно не торопясь, будто приучая Соскэ к ощущению скольжения, к чужому теплу, к тому, что теперь всё будет чувствоваться иначе.       Айзен следил за движением с такой сосредоточенностью, что Шинджи пришлось сдержать усмешку.       — Смотри на меня, а не вниз, — сказал он.       — На вас? Я должен видеть, чтобы понимать, что делаю.       — На меня, Соскэ. Чувствуй, понимать не обязательно.       Шинджи говорил насмешливо, но рука его оставалась спокойной. Он по-прежнему вёл ладонь Айзена своей, распределяя масло терпеливо, как будто и правда показывал нечто важное, а не просто тянул время ради собственного удовольствия.       — Не думай так много, — пробормотал он. — У тебя сейчас выражение, будто ты собрался сдавать экзамен.       Движениями Айзена он управлял так, что масляные следы тянулись по его животу, скользили выше по прессу, к груди. И ниже, на внутреннюю поверхность гладких бёдер и к члену.       Шинджи придвинулся ближе, так, что их колени соприкоснулись.       — Эй, — уже совсем другим голосом произнёс он. — Я же не пугаю тебя?       — Вы меня раздражаете.       — Ха-ха! Это я уже понял. А теперь ещё раз, чтоб закрепить.       И их сплетённые скользкие ладони снова замедленно прошли по той же траектории.       Шинджи схватил Айзена за поясницу и потянул на себя.       — Ляг на бок и прижмись ко мне, — скомандовал он. — Бедром к бедру. Членом к моему животу. И двигайся. Как с женщиной.       Айзен подчинился. Их бёдра столкнулись, члены плотно соприкоснулись, скользя друг по другу. Соскэ чувствовал, как головка трётся об упругий живот, оставляя за собой влажный след.       — Так? — спросил он.       — Да. Чувствуешь трение? Как масло смешивается со смазкой?       — Чувствую.       — Нравится?       — Наверное.       — Хорошо. — Шинджи обхватил его ногой, закинув её на талию, вжимая себя ещё теснее. — Теперь не останавливайся. И слушай. Я буду говорить, что ещё люблю и хочу с тобой сделать.       Айзен кивнул, не сбавляя темпа.       — Ладно, — выдохнул Шинджи. — Ты сам напросился. Знаешь, что меня по-настоящему заводит, Соскэ? Грубость. Я хочу, чтобы ты говорил мне, какой я никчёмный, грязный, и чтобы ты умолял меня тебя трахать. Схвати меня за волосы.       Шинджи провёл языком по пересохшим губам.       — Хочу, чтобы ты испортил моё лицо, чтобы губы лопнули. И я чувствовал вкус крови. Чтобы потом ты слизывал её с меня, будто это не твоя вина.       Айзен смотрел на него не моргая, чувствуя, как учащается пульс.       — Продолжай.       — Хочу сделать с тобой что-нибудь настолько неприличное, чтобы ты потом ещё неделю не мог смотреть мне в глаза. Чтобы, сидя на заднице и перебирая свои бумажки, ты думал только обо мне. Чтобы стоял на коленях и смотрел снизу вверх, пока я спускаю тебе на лицо. И трахать тебя так долго, чтобы ты мог только скулить и забыл мамкино имя. А кончал без рук — только от того, как я в тебя вхожу.       Айзен с трудом сдержал смешок от неожиданной честности услышанного.       — Хирако, ты больной.       Шинджи только злобно усмехнулся.       — А ты? — Он вжался бёдрами, и Айзен почувствовал, как пульсирующий член давит на живот. — Сейчас ты твёрже, чем был минуту назад. Тебе это нравится.       — Говори ещё.       Шинджи выдохнул — сбито, тяжело. Ногти впились в плечи Айзена.       — Хочу, чтобы твой спокойный голос срывался на хрип. Чтобы слёзы текли по красным щекам, пока имею тебя в рот. Чтобы ты давился, но всё равно сосал, потому что тебе нравится подчиняться…       — Мне не нравится подчиняться, — возразил Айзен. — Мне нравится, как ты это делаешь.       — М-м-м, а ты сможешь заставить меня?       — Мне даже не придётся тебя об этом просить, — ускоряя ритм, прошептал Айзен.       Потом он поднял руку и схватил Шинджи за волосы у затылка, резко дёргая назад, заставив запрокинуть голову.       — Ты правда этого хочешь?       Шинджи выдохнул, сглотнул. Его член дрогнул, прижимаясь к животу.       — Да, — сорвалось с тихим стоном.       Айзен притянул его к себе и сжал зубами нижнюю губу, пока не ощутил вкус железа. На тонких губах Хирако кровь распускалась рдеющими цветами, приникнув к которым, Айзен слизал всё до капли, втягивая до новой волны боли припухшие ранки.       — Что-то вы затихли, капитан. Уверен, вы рассказали мне далеко не всё, — останавливая движения бёдрами, заметил Айзен.       — Тварь, — прошипел Шинджи, впиваясь пяткой в поясницу Соскэ, не давая отдалиться. — Кусай… уши, шею, ключицу, что хочешь. А потом целуй. Медленно. Делай это. Сейчас.       Айзен крепко держал его волосы и, оттягивая назад, потянулся к шее. Он горячо выдохнул в самое ухо, провёл языком по ушной раковине и закусил мочку, заставляя тело в своих руках невольно выгнуться.       — Ещё. Шепчи что-нибудь. Хочу, чтобы твой голос застрял в мозгах.       Язык Айзена уже скользил по шее, но сменил направление, вновь поднимаясь выше, и обжигающий шёпот задел слух:       — Ты такой красивый, Хирако… И такой глупый. Зачем ты растрепал мне все свои фантазии? — Он на миг остановился. — Не отвечай. Я знаю. Ты надеешься, что я буду пользоваться этим… прямо как сейчас.       — Сука…       — Ну что, учитель, командуй дальше. Или мне просто кончить тебе на живот?       Шинджи резко дёрнулся.       — Ты… — Он схватил Айзена за волосы и притянул к себе. — С чего ты взял, что я позволю тебе?       Айзен не ответил. Только шумно выдохнул, когда Шинджи вцепился ему в затылок. Он закрыл глаза, после чего хлёсткая пощёчина обожгла кожу.       — Смотри на меня, когда я говорю с тобой.       Шинджи скользнул рукой вниз по животу Айзена, сжимая член у основания.       — А теперь слушай сюда. Ты будешь делать всё, что я скажу. И будешь благодарить меня за это…       — Благодарить? — Айзен усмехнулся, перебивая.       — Да, блядь. Благодарить. Или я больше никогда не прикоснусь к тебе.       — Звучит заманчиво, — улыбнулся Айзен.       — Ну всё! Доигрался, Соскэ.       Его пальцы скользнули между ягодиц Айзена, ловко находя вход.       — Чёрт, Хирако, остановись!       Но тот больше не слушал. Масла было достаточно — липкого, тёплого, смешанного с потом и смазкой. Один палец вошёл легко, второй — с небольшим сопротивлением.       — Терпи, — приказал Шинджи, чувствуя, как Айзен напрягся. — Дыши.       — Я и так дышу, — сквозь зубы ответил Айзен.       — Дыши глубже.       Он растягивал его жестоко и методично, не давая привыкнуть. Внутри всё горело — от масла, от тугого вторжения, от унижения Айзена и от того, как сильно Хирако хотел, чтобы это были не пальцы.       Айзен покраснел полностью. Он сжал пальцы и зубы, зажмурившись, подавлял тихие стоны. От этого вида член дёрнулся, и Шинджи ощутил, как по венам разливается горячее удовлетворение, граничащее с счастьем.       — Повернись, — скомандовал Шинджи.       Айзен послушался. Лёг на спину, подтянул колени к груди. Шинджи навис над ним, бледный, безумный, с горящими глазами.       — Обхвати нас рукой, — сказал он. — Обоих. Сильно.       Айзен потянулся вниз, сжал ладонью два члена. Тесно и скользко головки тёрлись друг о друга, упираясь в большой палец, а внизу — наглые движения руки Шинджи.       — Крепче.       Он исполнил. И стало невыносимо, а от этого ещё острее. Хорошо и плохо, приятно и отвратительно. Липкий пот, скользкое масло, запах тел — всё смешалось в единое горячее месиво.              — Вот так. Двигай рукой, — выдохнул Шинджи. — Вверх-вниз. Будто трогаешь себя сам. Это ты точно умеешь.       Соскэ подчинился. Ладонь скользила по стволам, пальцы Шинджи внутри двигались в такт. Его длинные волосы липли к шее и ляжкам Айзена, путались, гадко щекотали чувствительную кожу. Теснота, духота, влажность — мир сузился до развернувшегося между ними безумия. Шинджи ухватился свободной рукой за волосы Айзена, дёрнул, заставляя выгнуть шею и смотреть прямо. Их руки синхронно ускорялись сами собой.       — Скажи, тебе нравится? — задыхаясь, спросил Шинджи.       — Я… не… Да, нравится!       — Повтори.       — Да, блядь. Да. Нравится! — крикнул Айзен, судорожно двигая ладонью.       Шинджи кончил первым с хриплым стоном, падая лицом на плечо Соскэ. Его пальцы внутри конвульсивно сжались и вышли. Это заставило Айзена кончить следом с бесшумным тяжёлым выдохом от накатившей волны.       Они долго лежали неподвижно. Семя залило животы, руки, смешалось с маслом и потом. Волосы Шинджи испачкались этой смесью. Он сбито дышал, обнимая за плечи Айзена, ощущая под собой ритмичный стук его сердца. Всё вокруг резко показалось неправильным, мерзким. Было жарко, воняло, волосы липли, а тела чесались от соли.       — Слезь с меня, — прошипел Айзен.       Шинджи молча перекатился и упал рядом, но не касаясь. Оба смотрели в потолок.       — Ты… — начал вдруг Шинджи.       — Спасибо, — пробубнил еле слышно Айзен.       — Что?       — Ты больной, Хирако, говорю.       — А… Это… Да…       — И что дальше? Будем обниматься и гулять за ручку? — усмехнулся Айзен.       Шинджи повернулся к нему, посмотрел долго, внимательно, хотя глаза уже слипались.       — Фу! Ты за кого меня держишь?       — За капитана, который хочет меня трахнуть.       — Ой. Соскэ, если для этого надо с тобой обниматься, то я, пожалуй, откажусь. Ты вон весь в сперме.       — В твоей тоже, — напомнил Айзен.       Он провёл указательным пальцем по животу, собирая всё, что на нём было, и нежно коснулся острого кончика носа Шинджи. Соскэ думал, что тот сейчас вскочит, будет беситься и ругаться. Но он только вдохнул полной грудью этот аромат с показным удовольствием, повернулся и с улыбкой сказал:       — Чувствуешь? Это запах победы.       Айзен закатил глаза и по-настоящему рассмеялся. А Шинджи подцепил неподалёку скинутую юкату, протянул ему.       — На. Вытрись. А я пойду мыться. Лучше, чтобы нас не видели вместе в таком виде. Так что надеюсь, когда я вернусь, тебя тут не будет.       Через минуту Шинджи исчез, оставив после себя остывающее тепло лужи спермы на животе. Он ушёл довольный собой. Может быть, и Айзеном тоже. В нём не было ни стыда, ни сожалений. Лампа к этому времени догорела. И в темноте без него оказалось слишком просторно для лжи.       Как в Мукене.       Айзен не так хотел Шинджи. Совсем. Он хотел, чтобы Шинджи остановился. Даже не в ту ночь, а гораздо раньше. Чтобы перестал трогать его через силу, проверяя границы. Чтобы однажды просто посмотрел прямо, как умел, и не лез после этого под одежду.       Но Шинджи так не мог. Или Айзен сам не оставил ему шанса. А когда Хирако сжимал его член — не оттолкнул. Только задал самый тупой вопрос: «Чего ты хочешь?»       «Поиметь тебя».       И Айзен согласился. Потому что думал: это единственное, что Шинджи может. Единственный язык, на котором они вообще способны говорить. Учился радоваться этому грязному, липкому, жестокому языку. Сделал его сакральным — потому что иначе просто не выдержал бы пустоты рядом с капитаном. Каждый раз, когда пальцы Шинджи впивались всё глубже, он убеждал себя: это и есть близость. Это максимум, на который они способны. Тепло, которого он ждал, не приходило иначе.       Шинджи тоже не понимал этого. Никогда.       Хирако, наверное, думал, что этого достаточно. Усмехнуться, раздеться и отдаться.       Но сейчас, перебирая в памяти каждую кривую улыбку, каждое «не парься», каждый раз, когда Шинджи отворачивался и уходил, не оглядываясь…       Айзен понял, что не знал о нём ничего.       Отчаяние Хирако было не в грязных словах. А в тех, которые он проглатывал. Которые застревали в его глотке, когда он лихо брал в рот. В том, как вёл руку Айзена по худому телу, не веря, что его могут трогать и так тоже.       И Соскэ подыгрывал. Всегда вёлся и подыгрывал. Думал, так правильно, что он даёт Шинджи то, чего тот хочет.       Интересно… Что было бы, если бы всего один раз он не играл? Налил бы ему чай, который тот ненавидел, и сказал: «Хирако, заткнись. Не трогай меня. Просто посиди рядом».       Достойный ли повод позволить пролиться второй слезе?       Всё ещё нет.