О семье не по крови

      

✶ ✶ ✶

      — Мне не нравится, как вы смотрите, — нервно усмехается Антон, уводя взгляд в сторону от пугающе молчащей Метиды. — Всё нормально?..              — Да-да, не шевелись, пожалуйста, я думаю… Думаю, с какой стороны мне будет удобнее начать тебя душить, — с деловитым лицом кивает Метида. — Или в какую точку твоей головы стукнуть стулом…              — То есть я всё-таки облажался, да?..              — Нет-нет, Тони, ты всё сделал по красоте, задание выполнено, отметка пять с плюсом! — саркастично выпаливает доктор Метида, взмахивая руками.              — Технически… Не выполнено, мы не…              — Ради всего святого, помолчи минутку, — шикает Метида, заползая пальцами под красную оправу очков, чтобы растереть уголки глаз. — Ты сказал, что на фоне, скажем так, более привлекательного для тебя мужчины Амброзия — верный выбор. Однако, сделав этот выбор, ты чувствовал себя неправильно. И неужели нет ни одной догадки, почему же ты чувствовал себя неправильно?              — Догадка есть…              — Поделись ей со мной, окажи услугу.              — Проблема в том, что я не сошёлся с ним нормально, а использовал его как замену, да?..              — То есть ты действительно сам всё понимаешь, — тяжело вздыхает Метида, оседая на своё кресло.              — Но он мне нравится, правда… Просто не так, как нравится Арсений, — поникло заканчивает Антон, уводя взгляд в сторону.              В кабинете психиатра на несколько минут повисает молчание. Утренний свет приглушённо из-за закрашенного тонировкой стекла освещает комнату светло-жёлтым. Антон пытается отвлечься на разглядывание комнатных цветов, милых вязаных игрушек и корешков книг по психологии и психиатрии… Пытается, но мысли всё равно возвращаются к прошлому вечеру и сегодняшнему утру.              После разговора и ухода Арсения, после всех странностей, что он Антону наговорил, всё никак не отпускала тревога. Чувство сильного волнения, почти страха, настороженности из-за всего, что Шаст услышал от Арсения, перемешались плотно со злостью из-за одного лишь факта. Из-за того, что Арс не захотел открыть все карты, как они есть; из-за того, что в итоге не сказал ничего напрямую. Он всем своим видом кричит «Мне нужна помощь!», но, когда ему её предлагают, начинает шипеть диким котом и убегать.              Отвратительное чувство, мерзкие злость и разочарование из-за неспособности человека, в котором Антон искренне заинтересовался, открыться ему до конца. Это ведь была не первая и наверняка далеко не последняя такая вот попытка Арсения скрыться от искренности, правды и откровений. Только почему-то именно эту попытку, что была ночью, Антон принял так остро, на свой счёт, словно это было отказом…              Хотя так оно и есть, ночной разговор был отказом от Антона, Арсений прямым текстом сказал, что не хочет больше ни коим образом с ним сблизиться из-за какой-то всплывшей информации. Как это не принять на свой счёт? Арсений, может, и сказал что-то вроде «дело не в тебе, дело во мне», сказал, что он узнал об Антоне нечто, что косоёбит его собственную совесть… А Шаст всё равно на свой счёт принимает.              В любом случае смешавшаяся с тревогой вспышка злости утихла, к утру голова и эмоции Антона успокоились. Возможно, всё воспринимается в моменте острее, а со временем голова остывает; возможно, излишняя эмоциональность в ответ на ночной разговор с Арсением была следствием большого количества алкоголя. Да, у Антона ускоренный метаболизм, но в моменте алкоголь всё же влияет на эмоциональный фон.              В итоге что? В итоге Антон жалеет, что не смог вытянуть из Арсения ещё больше подсказок на реально происходящее с ним. Нужно было быть мягче, осторожнее, а Шаст давил и нападал, задавал вопросы слишком прямо. Арсений и так был на взводе, а Антон своей пьяной прямолинейностью расшатал ему нервы окончательно.              В итоги под вторым пунктом Антон мысленно вписывает проанализировать всё, что Арсений наговорил. Стоит записать в блокноте, подумать о том, что к чему могло относиться, что с чем связано. Шаст, конечно, не детектив, но за два года работы диспетчером научился связывать наблюдения, услышанное и вероятные причины.              Итог номер три: когда злость на Арсения или, точнее будет сказать, на его манеру общения и неспособность открыться прошла, когда Шаст перестал об этом думать и сконцентрировался на том, что происходит в реальности, прямо сейчас, рядом… Стало действительно хорошо. С Даней было хорошо…              Ночью ничего, мягко говоря, не получилось. Ладно Антон, он быстро трезвеет, но даже с его метаболизмом последствия выпитых хер-знает-скольки бутылок пива и виски были значительными для мозга и, что было важнее в моменте, для способности члена стоять. Про Амброзию вообще говорить нечего. Говоря прямо, дойдя до дома Антона, они не прошли дальше обслюнявливания друг друга. Даже без этого было слишком… интимно.              Поцелуи на губах, щеках, шее, плечах, животе; касания и взгляды — уже этого было так много, в хорошем смысле много. Антон, как оказалось, тактильно изголодался, и получить столько прикосновений и не пошлой ласки от того, для кого это что-то значит… Это оказалось чертовски важно и нужно.              В тот момент, когда они пытались игнорировать степень опьянения друг друга, когда надежда на работоспособность хуёв ещё была, произошла маленькая сцена, из-за которой Шасту на лицо до сих пор лезет улыбка. Даня попросил, почти потребовал вырубить свет в комнате, а Антон — такой вот бухой Дон Жуан — ляпнул первое, что пришло в голову. Сказал что-то типа: «У вас такие очаровательные веснушки на плечах, а вы их во тьме прятать хотите?» («У тебя веснушки, ебать пиздец охуенные, не буду я свет выключать, они охуенные, их видеть надо», — было сказано на самом деле). Даню с этого по кровати раскатало, от смущения расплющило, от того, как он улыбался, пряча взгляд, захотелось откусить ему что-то.              Впрочем, наличие или отсутствие света не сыграло никакой роли, потому что дальше мёртвой точки в том, что касается эрекции, ни у кого дело не сдвинулось. Столько алкоголя, было странно рассчитывать на другое. Антону хватило и того, что было. Хватило осторожных, поглаживающих касаний к линии, где сходится с кожей протез позвоночника, тихих приятных слов и коротких смущённых взглядов. Кажется, Шаст впервые после потери собственного позвоночника лежал с кем-то вот так. Нет, не «кажется», точно впервые. Это ощущалось исповедью…              С утра Антон проснулся раньше — Даня был рядом. Дрых без задних ног, лежал, облепленный кошками со всех сторон — ещё одно разительное отличие: на Арсения кошки опасливо косились, Даню возлюбили с первого взгляда.              У Антона не было по пробуждении мыслей из разряда «Ой, бля-я-ять, и что теперь делать?», он не собирался валить всё на алкоголь, не хотел бы превращать «доброе утро» в оправдательную речь. Не хотел и сбегать или заставлять сбегать Амброзию. Было… спокойно. Настолько, что не хотелось вставать, не хотелось бежать работать, чтобы занять голову какими-то мыслями. В голове в целом будто бы не было мыслей, почему-то рядом с Даней у Антона получалось просто лежать и дышать. Ни гадать о чём-то, ни бояться, ни сомневаться — ничего такого рядом со спящим Даней не происходило с Антоном.              Судя по тому, как изменилось лицо проснувшегося Дани при взгляде глаза в глаза, у него-то как раз была мысля «Ой, бля-я-ять, и что теперь делать?». Это не ощущалось обидно, это показалось милым в силу того, как выглядело со стороны. Первое мгновение — Амброзия просыпается, второе — смотрит Шасту в глаза, моргает будто в замедленной съёмке, очевидно не сращивает, что происходит. Третье мгновение — взгляд меняется, пришло осознание. Четвёртое мгновение — с тихим, придушенным от смущения «сука, ёбаный рот» сжимается в маленький, крепко стиснутый калачик, пряча голову со вспыхнувшими алым ушами и щеками под одеяло.              «Если тебя это утешит, мы не переспали, ни у кого не встал», — смешливо сказал Шаст, скинув на то, что Дане отшибло память.       «Бля-я-я», — видимо, Антоновы слова Амброзию не успокоили, а задели мужское эго.              Аррия начала подбиваться мордой под край одеяла, а найдя после минуты копошений спрятавшегося Даню, замурчала на весь дом. Это немного разбавило обстановку, переключило Данино внимание на «пиздец огромных тигриц». Хотелось обсудить всё напрямую, но молчание растягивалось и растягивалось, и в итоге Антон решил, что делает это всё неловким, решил, что разговор на самом деле не нужен. Сказав Дане о том, что нужно выпить таблетки и сделать утренние упражнения, Антон слился из спальни.              Он ставил на то, что Даня уйдёт, свалит под шумок, пока будут делаться упражнения, пока Антон зависнет в душе или в любой другой подходящий для побега момент. Несообразительным или медлительным Даню Шаст бы ни за что не назвал, дело явно не в том, что он не нашёл хорошего момента для побега, дело в том, что он не захотел сбегать. Топтался с Шастом рядом на кухне, расспрашивал о таблетках и лечении спины, втянулся с Антоном за компанию в утренние упражнении в комнатке-спортзале. Поначалу от этого неловко чувствовал себя Антон, но в итоге… Это ощущалось безумно приятно.              Последним утренним ритуалом был совместный перекур на балконе. Даня остался, стоило поднять тему, начать разговор… Даня начал его сам. И разумеется, начал с вопросами о том, что это вообще значило для Антона. Шаст не хотел лукавить, врать, признаваться в любви до гроба, но, конечно же, не хотел и говорить о том, что полез целоваться к Амброзии в клубе из тупого протеста съебавшемуся Арсению. Сторговался на половине правды и лжи, сказал, что вначале это было просто пьяное желание переспать, но в итоге стало значить куда больше. То, что у них случилось ночью вместо перепиха, значило куда больше, чем значил бы возможный секс.              И в ответ на это Антону вновь довелось наблюдать эту наимилейшую сцену с Даниным смущением. Решили оставить пока всё, как есть, это устраивало их обоих: не делать вид, что ничего не было, но и не форсировать события. На этом и разошлись: Даня к себе в гостиницу, Антон — в офис, к Метиде.              Стоило Дане уйти, ушёл и приятный покой, который был рядом с ним. Вернулась тревога, раскручивающиеся мысли о том, что всё-таки произошло ночью на кухне бара. Стоит и сейчас перестать вспоминать об утре в компании Амброзии, все тревожные мысли о разговоре с Арсением заполоняют голову.              — Если ты сможешь вывести эти отношения из замещения другого человека в нормальные отношения, строящиеся на чувствах к Амброзии, — тихо вздыхая, говорит Метида, — он — достойная кандидатура. Не идеальная, но замечательная.              — Это звучит как-то некорректно, — морщит нос Антон. — Будто бы вы его, как какую-то вещь для моего гардероба, оцениваете…              — Некорректно? — высоко вздёргивает брови Метида. — Мои слова некорректны, Тони? Оценка человека абстрактным эпитетом некорректна? А может, некорректно бросаться на человека, которому ты явно небезразличен, лишь бы не думать о другом человеке?              — Я понял, вы на меня давите, — нервно усмехается Шаст, выставляя перед собой ладонь. — Да, признаю, ночью сделал хуйню, из-за хуйни и было ощущение неправильности. Но утром я чувствовал себя рядом с ним нормально. Нет, не нормально, я чувствовал себя хорошо. И не было этого чувства неправильности…              — Потому что как раз-таки утром ты сделал всё правильно, — медленно кивает Метида. — Не сбежал, остался рядом, обсудил с ним всё напрямую, не стал врать и давать ему ложных надежд, оставил конечный «вердикт» ваших взаимоотношений на будущее. Это было правильно, Тони. Правильно от начала до конца.              — Спасибо? — неуверенно тянет Антон. — Вы бы хотели, чтобы я с ним?..              — Я бы хотела, чтобы у тебя с головой всё на место встало, — отмахивается Метида. — Тут почти не важно, с кем, важно, чтобы мы не закрепляли в тебе негативный сексуальный и романтический опыт, сформированный последними серьёзными отношениями. Я не принуждаю тебя вступать в новые серьёзные отношения, я давала тебе задание конкретно на обновление сексуального опыта, а не на построение глубоких эмоциональных связей. Тем не менее… С Амброзией вышло так, эмоциональная связь образовалась, и это очевидно. Но ты и сам прекрасно понимаешь, эмоциональная связь далеко не всегда сводится к романтическим отношениям или сексу. Друзья, близкие, семья не по крови, но по духу. Взаимоотношения людей — та ещё паутина, никогда не угадаешь, какой нитью нас сплетёт с тем или иным человеком.              — Вы ведёте к тому, что он может стать для меня хорошим другом, но с учётом того, что мы сосались полночи… Как-то не по-дружески, — дёргано усмехается Антон. — Да и… Блять, нет, это хуйня какая-то, — пряча опущенную голову руками, сгорбливаясь, дрожаще вздыхает Шаст. — Он мне нравится, и я чувствую, что там то, что нужно моей голове — эта тишина, такой покой, чувство абсолютной, сука, безопасности. Но меня так тянет к пиздецу…              — Ты же знаешь, ты можешь сказать мне напрямую что угодно, я ничего не вынесу за стены этого кабинета. О каком человеке, о каком пиздеце, о каком, чёрт побери, Арсении мы говорим?              Резко хмурясь, Антон вздёргивает голову вверх, поднимает к Метиде лицо и смотрит растерянно. В смысле, о каком Арсении? Антон упоминал и имя, и геройский псевдоним Арса при Метиде раза четыре минимум, и она всё это время не понимала, о ком конкретно речь? Нет-нет, Шаста волнует не факт того, что доктор решила уточнить это лишь сейчас, дело совсем в другом…              — Вы ведь проводили медосмотр всей моей команды, — настороженно начинает Антон. — Я поручил всем перед началом работы получить справки о состоянии психического здоровья.              — Да, я помню, целая очередь ко мне стояла, — улыбается Метида. Довольно быстро свою улыбку теряет. — Среди приходивших ко мне в тот день не было никакого Арсения, Тони.              Дыхание учащается, глаза нервно бегают по полу — до Антона доходит. Зря он в тот день в конференц-зале разболтал о том, что у Метиды — телепатические способности. Разумеется, разумеется, блять, Арсений не пошёл после этого к психиатру. С такой скрытностью, с не пойми какими тайнами и планами в голове, конечно, блять, он не пошёл к мозгоправу, способному залезть в голову и увидеть, что захочет!              — Значит, он подделал справку, — неверяще усмехается Антон. — Скопировал твоё заключение, взяв образец у другого члена команды. Прости, мне надо бежать, — вскакивая с кресла, бормочет Шаст.              — Мы не закончили!              — В следующий раз, — отмахивается Антон. — Мне нужно кое-что проверить, записать пару-тройку предложений и наблюдений на бумагу и сложить из этого пазл. Спасибо за сеанс, люблю-целую.              — Тони! — слышится уже из-за двери возмущённый оклик Метиды.              Антон почти не чувствует укол совести. Почти. В конце концов, кто больше всех пострадает от незаконченного сеанса? Конечно же сам Антон. Он готов взять всю ответственность на себя, нужно продолжать работу. Диспетчер ведь не только про сидение в наушниках и связь с клиентами СДС, это и про вот такое распутывание, разгадывание членов команды. Есть, конечно, большая разница между распутыванием тайны боящегося автомобилей Торнадо и тем, что происходит с Арсением… Разница есть, но будто бы это важно.              Прежде чем вернуться домой и усесться за столом с блокнотом, Шаст забегает в лазарет. После ночной гулянки у Адриана и Поза жуткое похмелье, лечащий врач отчитывает Антона за подстрекательство больных к употреблению того, что уж точно не помогает восстановлению ни способности, ни памяти. Ускоренно кивая, Антон берёт все грехи на себя, соглашается, отмахиваясь от Позова, который не отрываясь от унитаза при палаточном туалете орёт, что сами виноваты, Шаст в них бухло силой не заливал. Не заливал, да, не подстрекал на самом деле тоже, но идею пойти в бар и набухаться поддержал, не посоветовавшись с врачами. Кто в команде босс? Антон. Кто, значится, виноват? Антон. Всё правильно.              Взяв всю вину на себя с такой охотой, что даже обвиняющий доктор начал сомневаться в своих обвинениях, Антон быстро проверяет состояние Димы и Адриана. Впрочем, кроме уже обозначенного похмелья, не находит новых проблем или сильных изменений в сравнении со вчерашним состоянием. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, что не стало хуже; плохо, что не стало лучше. Никакого больше алкоголя.              На середине лазаретного коридора, когда Антон уже хочет убежать с офиса домой, его останавливают пришедшие проведать своих Ира и Олеся. Приходится оттянуть момент возвращения домой ещё на полчаса. Антона это не отягощает, даже радует скорее: чем больше членов команды он увидит, тем лучше. За всеми надо приглядывать, о самочувствии их всех заботиться.              Видя, что члены команды всё чаще появляются попарно или компаниями, заботятся друг о друге, общаются, Антон всё не нарадуется. Это так контрастирует с тем, что он видел чуть больше недели назад, когда эти же люди, сидя в одном конференц-зале, были совершенно чужими друг другу. Этот контраст приятный. Да… А Арсений всё равно отдельно от всех.              Обменявшись парочкой фраз с Олесей и Ирой, Антон убеждается в том, что у них всё хорошо, и узнаёт о других членах команды. Серёжа отсыпается после ночной гулянки, Даню видели с утра, только-только вернулся к себе в номер… Разумеется, не обходится без ехидства со стороны Олеси, она разыгрывает сценку, мол, откуда же, откуда наш рыжий вернулся, мы же все ночью не видели, с кем он засосался, с кем же и куда он ушёл, ой-ой. Спасибо Ире, которая, неловко улыбаясь Шасту, утягивает продолжающую насмехаться Морену дальше по коридору.              Уже поздно, но Антон начинает волноваться о том, что о ночном происшествии с Даней знает вся команда. Если пока и не вся, то в итоге точно узнают все. Возможно, слушок пойдёт и дальше, по всему офису. Надо бы узнать, что сейчас в политике компании про это пишут, не хотелось бы, чтобы из-за Шастовой тупой выходки Амброзию перевели в другую команду. Ой бля, Стас точно настучит по голове, когда узнает…              Сорок минут — Антон добирается до дома. Заваривает себе кофе и с чашкой усаживается за стол. Аррия послушно укладывается на полу, обвиваясь своим телом у голых стоп, греет шерстью, мурча. А вот Беллона… Сколько бы Антон ни пытался отучить её от лазания по столу, но что будучи котёнком, что сейчас взрослой кошкой — Беллона не прислушивается, а самое страшное, чем Антон может наказать — это бурчащее «ну чё ты вот опять?». Как говорится, этой кошке осталось только на голову Шасту насрать. Он бы и это стерпел из любви к своим шерстяным дамам.              Антон искренне старается писать понятно и упорядоченно, по пунктикам, но то и дело сбивается. То не в том порядке вспоминает наблюдения и слова Арсения, а в языке, по крайней мере русском, порядок слов в предложении на самом деле важен; ещё и Беллона пытается играться, ловя лапой карандаш, чиркающий что-то по листу блокнота. Антон отвлекается на игры с ней, начинает водить другой стороной карандаша по столу, посмеиваясь с вошедшей в охотничий азарт Беллоны.              Тихо пиликает кофемашина, сообщая о сварившемся капучино, приходится отвлечься от кошачьих игр. Сидя над блокнотом с кружкой кофе, Антон уже не позволяет себе отвлекаться. Отпихивает от кружки морду Беллоны, которой, разумеется, надо проверить, что там в этой кружке такое, и думает-думает-думает.              Все запомнившиеся слова и наблюдения за Арсением складываются в весьма хреновую картину. Антон старается восстановить хронологию событий: отряд «Хепера» проебал важное задание, данное, видимо, кем-то с верхушки российской власти или непосредственно «Осы», либо они действительно не смогли выполнить важное задание, либо во время выполнения вообще другого задания случайно насолили кому-то из верхушки, обломали планы и были пойманы. Наёмников на самом деле несложно заманить в ловушку, достаточно прикинуться новым заказчиком, попросить личную встречу для обсуждения подробностей — готово. Глушилки способностей, вооружённые люди, хотя бы один телепат — группа наёмников, какими бы они пиздатыми ни были, у Большого Брата в кармане.              Если люди сверху решили кого-то отследить, словить, заточить или подчинить, по факту для них это не составит труда. Если кто-то и скрылся, если кого-то не достали, значит, на самом деле не так было важно достать. Когда им действительно кто-то нужен в тюрьме или на том свете… Они этого добьются.              Судя по всему, основной целью «Осы» было подчинить отряд «Хепера», сделать из свободных наёмников, которые сами решают, когда и на кого работать, частную службу охраны на привязи. Если сложить то, что сказал дух, вселившийся в Олесю, и то, что наговорил ночью сам Арсений… Возможно, часть отряда держат в тюрьме, а оставшихся на воле шантажируют, заставляя работать за освобождение других хеперовцев. Может, на свободе остался лишь Арсений, согласившийся на такие условия… Его ночной вопрос о свободе и гордости намекал на этот вывод.              Чем дольше Антон думает, тем быстрее становится тревожная дробь, отбиваемая обратной стороной карандаша. Допустим, Арсений сам предложил такую сделку, возможно, по собственной инициативе или манипуляции работает на «Осу» какое-то время или выполняет определённое количество заданий, чтобы освободить других из своего отряда. Или же они все работают сейчас на «Осу» принудительно, чтобы снять с себя пометку ликвидации. Это в случае, если Арсений хотя бы формально добровольно в этом, а если принудительно…              В любом из случаев «Оса» должна контролировать Арсения так, как никого из отряда «Пандора». За ним в любом случае должно быть установлено наблюдение: трекер, контроль переписок, прослушка в номере, шокер и… До Антона доходит: то, как Арсений дёргался болезненно ночью, пытаясь что-то рассказать, это были не судороги, не спазмы из-за большого количества алкоголя, не горячка — это были удары током. Но где в таком случае шокер? Если бы был просто на теле, Арс точно смог бы избавиться. Если Антон смог голыми руками разорвать ошейник, то Арсений с тем, как взламывает замки, пролезает теневыми руками куда захочет, точно смог бы разобраться с этим.              Вывод только один. Шокер не на теле, а внутри него. Возможно, за время, как Антон сбежал, в «Осе» появилась новая технология, что-то вроде чипирования с встроенным трекером и электрошоком. Тот же ошейник, только размером с ноготь и внутри шеи, а не снаружи. Всё это очень и очень хреново пахнет…              С одной стороны, слова Арсения чуть ли не кричат, что крыса, которую члены команды так упрямо пытались найти, — это он. С другой стороны, он действительно помогает команде. С одной стороны, Арс прямо говорит о том, что ему нельзя доверять, намекает на то, что он как-то связан с небезопасной обстановкой и в команде, и в городе, а потом, с другой стороны, опять же говорит, что взрывы не его рук дело. Антон не понимает, чему верить.              Арсений ведь за всё это время уже показал себя на самом деле умелым манипулятором и провокатором. И при этом все его слова и действия сподвигают Антона к тому, чтобы продолжить копать, искать информацию, а не забить. Этого Арс и добивается?.. Или из-за опьянения у него просто сорвало фильтр? Если он дёргался от ударов током, его били разрядами, потому что он начал говорить лишнее, то есть на нём прослушка? Или потому что он должен был быть в это время в другом месте и его поторапливали? Но где и с кем тогда он должен был быть?              Вот этим Антону не нравятся личные головоломки людей: чем дольше думаешь, тем больше только вопросов появляется. Нет нормального вопрос — ответ, вопрос — ответ, есть вопрос — пятьдесят новых вопросов. За мозговым штурмом, который заканчивается всё тем же, старым выводом, что всё хреново, Антон не замечает, как время переваливает за три часа дня.              Работы нет, вот чем себя занять? Попытаться где-то выловить Арсения? Шасту вот кажется, что этого делать как раз не надо. Просто по факту того, как они с Арсом вчера разошлись. Почему-то кажется правильным выждать паузу, посмотреть на то, как сам Арсений будет продолжать себя вести с ним и с командой, больше поприсматривать за ним со стороны и не лезть напрямую.              Да, так Антон и решает. Да, так было бы уместно, но уместность этого вполне закономерно меняется, когда Шаст приходит в спальню с лейкой, чтобы полить комнатные цветы и… Замирает с этой лейкой, глядя на чёрную груду по имени Арсений, спящую в кровати наискосок.              — Вы чё мне не сказали, что не одни дома? — шикает шёпотом на кошек Антон, быстро отставляя лейку на стол.              Пробрался в квартиру через балкон и… просто завалился спать? Антона не было дома с одиннадцати до часа, значит, именно в это время Арс сюда и пришёл. Спит очень крепко, выглядит выжатым, дико уставшим, всю ночь явно не спал. Первым делом Антон проверяет отсутствие ранений, но ни крови, ни какой-либо болезности у Арсения не наблюдает. Только усталость. Такая сильная, что он не удосужился даже ботинки с ног стянуть, просто рухнул лицом в кровать, едва ли дойдя до неё.              Окей, пробуждения Дани в этой самой кровати Антон миленько ждал, сейчас ворковать и сидеть ждать пробуждения не собирается. Взяв со стола ручку, Антон пишет на ладони лишь два слова, а потом растрясает спящего Арсения за плечо.              — Что надо?.. — бормочут сбито в ответ.              Интересно даже, он всегда по ночам где-то гуляет вот так? А когда он спит в таком случае? Может, поэтому и невыспавшийся такой буквально все дни в неделю, а не из-за джет-лага и ночных вылазок.              Просыпаясь — по крайней мере одним полушарием, — чуть меняясь в лице, Арсений пытается собрать себя на кровати в кучу, сглатывает гулко, бегая взглядом по Антоновому лицу. Шаст не спешит ни говорить, ни спрашивать ничего вслух, выставляет перед лицом Арсения свою ладонь, на которой ручкой накарябано «Тебя прослушивают?». Коротко сощурив глаза на текст, Арсений морщится, как от лимонной кислоты и неоднозначно пожимает плечами. Не знает, значит.              Смачивая большой палец слюной, Антон стирает этот вопрос с ладони и пишет другой: «Ты чипирован?». Арсений уводит взгляд в сторону и медленно кивает. С беззвучным «бля-я-ять» на выдохе Шаст пишет следующий вопрос: «Где?». Арсений хлопает тихо по груди с левой стороны — сердце?..              — Прости за вчерашнее, — потирая уголки глаз пальцами, тяжело вздыхает Арсений. — Я бы попросил забыть всё, что я наговорил, но это не имеет никакого смысла… Скинем всё на то, что подавленный стресс догнал меня, а алкоголь… Алкоголь всегда делает меня немного капризным. Или не немного, — горько усмехается Арсений, пожимая плечами. — Всё это глупости, Антон, просто голова была не на месте.              Из Антона вырывается тихое мычание, в котором так и слышится «ну да, ну да, пизди побольше». И вот не поймёшь ведь даже, говорит Арсений вот так, газлайтит временами или слишком тупо врёт, потому что сам по себе упрямый, не хочет раскрываться, или потому что боится, что его прослушивают. Решая вычеркнуть первый вариант, Антон подхватывает с прикроватной тумбочки блокнот, приседает с ним на край кровати и через минуту поворачивает к Арсению лист с очередным вопросом. «Ты правда так думаешь или нам не стоит об этом говорить, потому что ты боишься, что есть лишние уши?».              Арсений вынимает из Шастовых пальцев ручку и подчёркивает только одно слово «боишься». Не всю фразу целиком, не всю часть про лишние уши, а конкретно одно это слово, подчёркивает и обводит его овалом. Говорит куда больше, чем если бы он обвёл всю вторую часть предложения. Арсений не боится лишних ушей, Арсений боится в целом.              — Глупости, так глупости, — грустно улыбается Антон, вынимая из чужих пальцев ручку. — А чего сюда отсыпаться припёрся?              — В отеле с восьми утра постоянно стоит шум, — морщится Арсений. — Дети по коридорам носятся, дверями хлопают, люди туда-сюда ходят, громко разговаривают, а стены картонные. Я просыпаюсь от каждого звука, вот и… Тут было тихо. Я не хотел вот так, без разрешения, не хотел вламываться, правда, но тебя не было, и я просто… — Арсений неоднозначно взмахивает ладонью в сторону подушек. — Отрубился. Я пришёл где-то в одиннадцать… Который час?              — Значит, ты пришёл фактически сразу после моего ухода, мы разминулись минута в минуту, — неловко усмехается Шаст, откидывая блокнот с ручкой обратно на прикроватную тумбочку. — Сейчас уже полчетвёртого, — указывая на электронные часы на тумбочке, отвечает на вопрос Антон. — Ты поспал только… Четыре часа где-то.              — Нормально, — протирая ладонями лицо, мямлит Арсений. — Прости ещё раз и за вчерашнее, и за то, что вломился, я…              — Боже, да оставайся, доспи ещё хоть два-три часа. Сколько ты спишь в сутки вообще обычно?              — Часов пять? Не больше, — качает головой Арсений. — С возрастом организму нужно всё меньше сна, знаешь? — блекло улыбается Арс.              — Тебе за сорок, а не за семьдесят, — обрывает Антон. — Если будешь столько спать, приблизишь раннюю смерть.              — Может, в этом план?..              — Не беси меня, — предупреждает Шаст, поднимаясь с кровати. — Поспи ещё, я не против. Только, бога ради, блять, сними ботинки и плащ. Я ещё не настолько американизировался, чтобы нормально на такое реагировать.              — Я бы никогда настолько не американизировался, — глухо посмеивается Арсений, стягивая с себя плащ и ботинки. — Вообще не помню, как упал в кровать… Помню только… Да, — блеклая улыбка Арсения становится немного раздражённой, — запах.              — Пора постельное стирать?..              — Не играй дурачка, ладно? — натянуто усмехается Арсений. — Всё-таки, выбирая между тем, кто, напившись, раздвигает ноги или завесы тайн, ты выбрал того, кто раздвигает ноги, да?              — Считаю это уничижительным по отношению к тому человеку, который был здесь ночью, — резко щурит глаза Антон. Голос начинает звучать холодно и предупреждающе.              — «Тому человеку», будто я не понимаю, кто здесь был, — морщит нос Арсений. — И как оно? — с поддельным любопытством заглядывая в глаза Антона, усмехается уголком губ.              — Либо спишь, либо готовишь мне ужин, либо молча съёбываешь через ту же дверь, через которую вошёл, — тыча в сторону балкона, фыркает Антон.              — Теперь в этой кровати спать не хочется… Теперь хочется выкинуть её с балкона…              — Угомонись уже, Йеннифер из Венгерберга, — сыплется со смеху Шаст, складывая руки на груди.              — Йеннифер из… что?              — Боже, тёмный человек ты во всех смыслах, — нарочито удивлённо вскидывая брови, тянет Антон.              — Это что-то из какого-то фильма или типа того? — растерянно бормочет Арсений. — У меня не было времени следить за всей массовой культурой, знаешь ли…              — Ну да, какие видеоигры, книги и сериалы, когда надо ебашить людей за деньги.              Щуря глаза, Арсений тычет предупредительно пальцем в Шастову сторону. Это должно выглядеть пугающе? Это должно заставить его замолчать? Лично Антона только больше подбивает шутливо измываться.              — Жрать будешь? — дёргает бровью Шаст.              — Ты ведёшь себя как мать, — фыркает Арсений. — Раздуваешь конфликт, а потом миришься вопросом «есть будешь?», серьёзно? — надуто бурчит Арс.              — А твоя мама была… Такой?              — Такой же, как все, ты хотел сказать? — горько усмехается Арсений. — Думаю, да… Для меня она всегда была какой-то… фоновой фигурой. Не то чтобы я не видел в ней авторитета, поскольку мальчик, просто… Она никогда ничего не решала, даже не пыталась ничего решать. Просто плыла по течению немой рыбой. Сейчас меня такие люди, если не отталкивают, то вызывают во мне жалость. Но к ней я не чувствую абсолютно ничего, — с пустеющим взглядом, на вздохе шепчет Арсений. — Какой была твоя мама?              — Копией своей мамы, то есть копией бабушки, — с улыбкой пожимает плечами Антон. — Жёсткие матриархальные женщины, — со смешком тянет Шаст, махая ладонью, чтобы Арс шёл за ним на кухню. — Что из меня, что из деда, что и из съебавшегося в закат отца — из всех мужиков верёвки вили. Всё держалось на их атлантовых плечах, — тянет с мягкой улыбкой Антон, вытягивая из морозилки овощи и рыбные палочки.              — Ты говоришь о них с любовью… Это странно, — потерянно хмурится Арсений. — Ты ведь сказал, что они тебя не приняли. Не просто не приняли — отвергли.              — Слушай, это для нашего поколения уже нетрадиционная ориентация была чем-то знакомым, а для их… Это равноценно тому, что услышать от сына, что он кого-то убил.              — Вообще не понимаю такой «равноценности», — продолжает бурчать Арсений, переминаясь с ноги на ногу рядом с Шастом. — Вообще-то надо сначала размораживать, никто не бросает на плиту сразу с морозилки, Антон…              — Я бросаю. Неважно. Какая разница?              — Лишняя влага?..              — Выпарится, — пожимает плечами Антон. — Что-то ещё? Или лишняя влага — самое страшное? Где-то, не спорю, она может стать очень страшной, например, в электроприборе, но на сковородке, Арс? Боишься, что она затушит огонь очага? Мы же на нём до сих пор готовим.              — Гадюка ядовитая, — буркает Арсений, щуря на язвящего Антона глаза.              — Приятно познакомиться, я Антон, — расплывается в широкой улыбке Шаст, глядя на закатывающего с тяжким вздохом глаза Арсения. — Я готовлю только на себя, — тычет лопаткой в сковородку Шаст.              — Я делился с тобой едой, — трагично вздыхает Арсений, строя Антону заслезившиеся глазки.              — Ворованной, а это купленная, — многозначительно хмыкает Шаст, пожимая плечами. — Но ладно, так уж и быть… Вот эта рыбная палочка и вот эта фасолинка будут тебе.              — О, я так польщён, сражён твоей щедростью наповал, — посмеивается тихо Арс. — Снова они на меня странно смотрят, — чуть дёргаясь, бормочет Арсений, теряя улыбку при взгляде на подозрительно щурящихся кошек. — Забыл, кто из них Аррия, а кто… Забыл второе имя.              — Аррия и Беллона, — показывая поочерёдно сначала на рыжую, потом на серую в чёрную полоску кошек лопаточкой, напоминает Антон. — На вас с Даней похожи.              — На вас с Даней похожи, — высовывая язык, передразнивает Арсений. — Не хочу вообще… — из Арсения вырывается какой-то непонятный вздох-стон. — Что я вообще здесь делаю? — раздражённо спрашивает Арсений, кажется, у самого себя.              — Ждёшь свою рыбную палочку? — неуверенно тянет Антон, оглядывая Арса с ног до головы. — Не нервничай, они быстро готовятся, — усмехается тихо Шаст.              — Если вы с ним уже переспали, соответственно, выбор сделан, а я на что напрашиваюсь, составляя тебе сейчас компанию? Поощрять твои старые девиантные сексуальные предпочтения я не хочу.              — Осторожнее. Со словами, — шёпотом чеканит Антон, тыча лопаткой в сторону Арсения. — Если тебя это хоть как-то волнует, то мы не переспали, все вчера перепили, не только ты. Это во-первых. Во-вторых, я тебя не понимаю, сам у меня спрашивал, сколько мне лет, когда я говорил о вовлечённости во влюблённость, но при этом секс на одну ночь, если бы даже он и случился, сразу в серьёзные отношения записываешь? Самому-то сколько лет?              — Уметь отпускать, если человек выбрал не тебя — да, Антон, это взросло. Пихать свою нефритовую палочку в любую дырку — взрослого мало, — щуря на Шаста глаза, язвительно фырчит Арсений.              — Как же хочется отхуярить тебя этой лопаткой, ты бы знал…              — Такого тоже нет в моих сексуальных предпочтениях.              — Может, нам надо просто попиздиться, а? А то такое ощущение, что это напряжение никуда не пропадёт, пока мы не начистим друг другу морды, — тараторит раздражённо Антон, делая шаг к Арсению.              — И в мордобое тоже нет ничего взрослого, — фыркает Арсений.              — Прямо как в твоём поведении. А теперь молчи-и-и, чш-чш-чш, — прикладывая указательный палец к чужим распахнувшимся губам, тянет Шаст. — Одно неверное слово и, клянусь, я тебе эту лопатку в горло затолкаю.              — Ну да, теперь только лопатку, член затолкать туда я уже не дам.              Вот такого ответа Антон вообще не ожидал, отступает от Арсения, как обжёгшись, смотрит на него округлившимися глазами, только и делает в ответ, что хлопает губами.              — Нет, я правда тебя совсем не понимаю, — всё-таки берёт себя в руки Шаст. Отворачивается к плите, лишь бы на Арсения больше не смотреть. От греха подальше… — Наверняка у тебя было много причин стать таким, каким ты стал, но что-то это пиздец какой-то.              — Пиздец не то, каким я стал, а факт того, что я тебе таким нравлюсь, — парирует Арсений. — Вот это пиздец, Антон.              — Я знаю, что ты подделал справку о состоянии психического здоровья, — резко меняет тему Антон. Отвечает нападением на нападение. — Что скажешь в своё оправдание?              — Не люблю, когда мои мысли становятся открытой шкатулкой из-за чьей-то способности, — складывая руки на груди, пожимает плечами Арс. — Вообще не понимаю, как остальные на это так легко согласились. Что-что? Мозгоправ, способный читать мысли? Я в деле! Залезайте в мою голову, кто хотите! Бред какой-то, — фыркает тихо Арсений.              — Это облегчает работу психиатра, не нужно тратить время на медленное раскрытие человека.              — Единственная ценность в открытии человека в том, что ты получаешь это по его решению, по причине его доверия или уважения, — твёрдо говорит Арсений. — Всё остальное не имеет никакой значимости.              — Скажу честно, Арс, я на сто процентов уверен в том, что твоя причина сбежать от Метиды далеко не настолько высокоморальна, — качает головой Шаст. — У тебя в голове есть информация, какой-то план, который не должен быть раскрыт ни твоими сокомандниками, ни работниками СДС.              Арсений ничего не отвечает, на лице то ли искреннее, то ли очень хорошо изображённое непонимание. Взгляд его глаз медленно скользит сначала по лицу Антона, а потом по комнате.              — Я сейчас уебу тебя этой сковородкой, не провоцируй меня на убийство, блять…              — Прости? — неуверенно тянет Арсений, приподнимая одну бровь. Только увеличивает в Антоне желание приложить сковородой.              — К чёрту, — буркает Антон, принимаясь агрессивно ворочать овощи и рыбные палочки. — Вернёмся к безопасным темам. Если, как ты сказал, мама не принимала в семье никаких решений, значит инициатива сдать тебя в интернат была отцовской?              — Это, по-твоему, безопасная тема? — тяжело вздыхает Арсений, присаживаясь за стол позади Антона.              — Да, безопасная. Однозначно не приятная, наверняка болезненная, но безопасная, — бормочет Антон. Арсению приходится подвинуться на стуле поближе к нему, чтобы слышать за шумом шипящего масла. — Ну так?              — Допустим, ты прав…              — Давай без «допустим».              — Хорошо, ты прав, это было инициативой отца, — пожимает плечами Арсений. — Что дальше? Какой вопрос следующий? Или важнее спросить, зачем тебе эта информация?              — Не вся информация нужна для чего-то, я просто веду диалог, поддерживаю беседу.              — В таком случае лучше поговорим о твоих кошках.              — Тут обсуждать нече… Ладно, с ними много историй, но сейчас не об этом, — качает головой Шаст, выключая плиту и закрывая крышку, чтобы еда две минуты постояла в закрытом горячем воздухе. — Боишься, что я как-то использую даже такие вещи против тебя? Или боишься говорить о таком вслух? Это не саботирующая тебя информация, Арс, можно выдохнуть.              — Дай мне свою одежду.              — Что, прости? — хлопает ресницами Антон, выпячиваясь на Арсения.              — Хочу сходить в душ и переодеться.              — Гостиница ждёт тебя, Арсений, — с улыбкой машет прощально ладонью Антон.              Арс тянется к лежащему на другом краю стола блокноту, и Антон едва успевает нажать на него ладонью, прежде чем перед глазами Арса окажутся все выписанные Шастом наблюдения и зафиксированные на бумаге слова. Отодрав лист, сложив его в маленький квадратик и спрятав в карман, Антон-таки даёт Арсению доступ к блокноту.              «Если где-то и есть прослушка, то в моей одежде», — сообщает написанное Арсением послание.              Антон присаживается за стол, забирает карандаш. Следующие несколько минут они переписываются на страницах блокнота вживую, отмечая на лице друг друга каждую эмоцию — это интереснее, чем переписка в чате. Интереснее, но тоскливее, потому что оба понимают, почему приходится общаться вот так.              Антон уже и забыл об этом душащем волнении за конфиденциальность общения, со своего побега из России, из «Осы». Вспоминал разве что первый год, а потом вычеркнул это чувство из памяти как страшный сон. И вот опять… Да, Шаст периодически скучает по дому, но точно не по вот таким «домашним» моментам жизни.              «Кроме рабочего костюма и ножа, из моих вещей в руки осам ничего не попадало, а я не верю, что они отпустили меня в другую страну, не напичкав прослушкой и трекерами. И ладно местоположение, они будут только рады мысли, что я тут втираюсь тебе в доверие всеми возможными способами, но наши разговоры не для их ушей».              «То есть их не насторожит тишина в прослушке, по-твоему? Их не напряжёт твоя просьба переодеться и убрать твою одежду туда, где нас не будет слышно?».              «Если ты продолжишь говорить вслух всё, что влетает в твою явно не блещущую осторожностью голову, то да, Антон, их это очень насторожит. А если ты отпустишь меня со своей одеждой под моим предлогом, по причине того, что я хочу принять душ перед ранним ужином или поздним обедом, можно скинуть на обычную чистоплотность».              «Я бы на это не...»              Арсений выдёргивает из пальцев карандаш и пишет сам.              «Просто дай мне переодеться! Сколько мы будем ещё растягивать эту переписку?! Я терпеть не могу писать от руки!».              — Так и продолжишь делать вид, что меня нет, или всё-таки дашь майку с шортиками? — хлопает ресницами Арсений, нетерпеливо стуча обратной стороной карандаша по блокноту.              — Можешь походить голышом, тогда точно не будет…              Арсений дёргает руками в сторону Антона, показывая жестом, что сейчас придушит его. Шаст едва сдерживает смех.              — ...Причин загружать лишнюю стирку, — договаривает со смешком Антон. — Домашняя одежда там же, где ты оставил её в прошлый раз.              — Отлично, — хмыкает Арсений, тут же уходя с кухни.              Пока Арс уходит в душ и переодевается, Антон прячет вырванный из блокнота лист в ящике прикроватной тумбочки в спальне, кормит кошек и, не торопясь, накладывает по тарелкам еду.              Хочется надеяться, верить в то, что Арсений начнёт говорить более открыто, когда отделается от своей одежды, но Антон слишком боится разочароваться, поэтому готовит себя мысленно к тому, что ничего после переодевания не изменится. Как бы Арс ни оправдывал свой приход отсыпаться именно к нему, Антон не может перестать думать о несостыковках. Ночью ведь Арс говорил, что узнал что-то, что не даёт ему теперь спокойно общаться, сближаться с Шастом по причине мучающей совести. Может, и правда алкоголь делает его капризным, может, это была излишняя драматизация.              Все люди вне зависимости от того, являются они героями, злодеями или обычными, без способностей, — все, кого Антон встречал по жизни, имели один, парочку или целый вагончик своих личных загонов. Возможно, что-то в биографии Антона или что-то, осознанное Арсением при наблюдении за ним, попросту задело какой-то Арсов загон.              Когда-то Шаст познакомился с человеком, которого, невзирая на всё, приняли с раскрытой ориентацией родители. То же поколение, что и мама Шаста, в России, и этого человека приняли, а Антона — нет. Человек-то на самом деле не был ни коим образом виноват перед Антоном, а обида на него всё равно грызла изнутри. Наверное, это в большей степени из-за зависти, но Шаст тоже решил, что не хочет общаться и сближаться с этим человеком. Возможно, у Арсения то же самое, но в итоге, протрезвев, перестав быть капризным, он от этого отмахнулся, поэтому и может продолжать общаться с Антоном, и похер, что наговорил ночью.              — Ого, ты расщедрился, — улыбается вернувшийся на кухню Арсений, глядя на вторую на столе, свою тарелку.              — Кушай на здоровье. Пока я не передумал, — фырчит Антон, принимаясь за поздний-обед-ранний-ужин. — Ты снова это делаешь, — потерянно изламывает брови, глядя на то, как Арсений вилкой разминает рыбные палочки и овощи в пюре. — Нахрена ты это делаешь?..              — Делаю что? — непонимающе хмурится Арсений, раскатывая сделанное рыбно-овощное пюре по всей тарелке.              — Вот это, — всплёскивает ладонью в сторону тарелки Шаст. — Ты нафига всё в пюре превращаешь?              — Привычка, — прыскает тихо со смеху Арсений, пожимая плечами. — Мне так спокойнее, не обращай внимание. Поверь, на вкус это никак не влияет.              — Какая привычка, отчего спокойнее? — ещё более потерянно спрашивает Антон.              — Спокойнее, когда видишь, что в твоей тарелке нет ничего, кроме еды, — снова жмёт плечами Арсений. — Что? Чего так смотришь?              — А что в твоей тарелке оказывалось, кроме еды, Арс?..              — Не хочу говорить об этом за столом, — морщится Арсений. — Когда я ем, я глух и нем, помнишь такое?              — Я не из тех, кто начал забывать русский с переездом, — качает головой Антон, тяжело вздыхает. — Я постоянно общаюсь с Окс и Стасом на русском. И всё же… Эта привычка… Тебя пытались отравить или что-то в этом роде?              — Отравить — нет, — качает головой Арсений. Сдаётся, понимая, что Антон не отстанет. — Не знаю, по какой причине, но в интернате… Такое ощущение, что нам нужно было там не жить, а выжить, — тихо усмехается Арс, чуть щурясь на взятую на вилку кашицу из овощей. — Я не знаю, кто этим занимался на самом деле, поварихи или дежурные по кухне, но в один момент в еде начали находить… Не самые приятные вещи. Булавки, иголки, кусочки стекла. Очевидно, кто-то хотел, скажем так, сократить численность воспитанников. Или только отказников…              — Отказников?              — Так называют ту группу интернатных, которые оказались там по причине отказа от них родителей, — пожимает плечами Арсений. — Мы автоматически лишились шанса на то, что нас кто-то возьмёт в семью. Ни один решившийся на усыновление родитель никогда не возьмёт того, от кого отказались даже родные. Это клеймо, никого не отдали бы за хорошее, правда? Если от ребёнка отказались, значит, это монстр, а не ребёнок, а усыновляющие ждут ангелочка, которого нужно спасти. К отказникам… самое херовое отношение. Со стороны воспитателей, смотрителей, со стороны приходящих за ребёнком и со стороны других детей. По факту Адриан тоже не сирота, он отказник, его родители живы, просто они отдали его сразу после рождения. Но да, к детям, которых отдали сразу после рождения, другое отношение. Он только-только появился на свет, он точно не мог сделать ничего плохого, если он такой отказник — он жертва безответственных родителей. А если от тебя отказались в уже более-менее осознанном возрасте, значит, это ты тварь, довёдшая родителей. Ты тоже отказник, Антон, — блекло усмехается Арсений. — Твоя семья тоже от тебя отказалась, так что… Все мы в одной тарелке.              — Не в одной и ты это прекрасно понимаешь, — едва слышно, замирая взглядом в одной точке, шепчет Антон. — Пиздец…              — В нашем интернате обычно под риском убийства были сданные дети с болезнями и особенностями в развитии, — продолжает невозмутимо Арсений. — С ними часто происходили… несчастные случаи. Очень несчастные, — кривя губы, бормочет Арс. — В какой-то момент перешли и на отказников, которых забросили в интернат, когда они были уже взрослыми детьми. Вот… Когда троих моих коллег по несчастью забрали с острыми болями в животе после обеда, мы поняли, что что-то не так. Стали есть очень осторожно, рассматривали каждый сантиметр порции, начали находить короткие иголки… Меня тошнит от этого разговора, Антон, давай, пожалуйста…              — Да, конечно, прости, — выпаливает скороговоркой Антон. Самого уже мутить начало. — Какой же пиздец…              — Разговор не для застолья, я предупреждал, — тяжко вздыхает Арсений. — Не подумай, что я жду от тебя подобной выходки, измельчая твою еду, — вдруг спохватывается Арс, — это просто привычка уже, я даже не замечаю.              — От каждого слова только хуже, — прикрывая глаза и сжимая зубы, Антон качает опущенной головой. — Стой, — вдруг спохватывается Антон, — а те отказники, с которыми ты там держался компанией, это случайно не те же люди, с которыми вы потом создали отряд?              — Это было бы очень мило, но нет, — тихо усмехается Арсений, смешливо закатывая глаза. — В отряд я попал… Они меня забрали оттуда, — шепчет Арс, на губах расцветает грустная и, как кажется Антону, даже любящая, ностальгичная улыбка. — Меня и троих отказников, но… После обучения остался только я.              — В каком смысле? — настороженно спрашивает Антон. — Что стало с другими детьми?              — Если ты представил ужасную смерть в мучениях, то ничего такого не было, — фыркает Арсений. — Сколопендра бы никогда не навредила детям… Они просто оказались неспособными, не смогли ничему научиться. Но и в интернат их не вернули, их по каким-то связям устроили на работу прислугой к каким-то высокопоставленным чиновникам, — бормочет Арс, — это может звучать хреново, но поверь, это лучше, чем интернат.              — Если это лучше, может, тебе тоже лучше было оказаться неспособным?              — Думаешь, мне было бы лучше не ввязываться в это всё? Не присоединяться к отряду наёмников? Может, и так с учётом того, чем это всё обернулось, — тяжело вздыхает Арсений. — Не знаю, Антон, вот что точно бессмысленно, так это рассуждения по типу «а если бы всё сложилось иначе». Мне кажется, что всё сложилось правильно. Меня бросили в интернат, испугавшись моих способностей. У отца были весьма распространённые методы воспитания, а я в один момент… Выхватил ремень теневой конечностью. Ошибка была не в этом, ошибка была в том, что я не смог остановиться на этом…              — Дал сдачи? — тихо спрашивает Антон.              Арсений медленно кивает с пустующим взглядом.              — Я не довёл его до состояния полусмерти, не сломал ему ничего, я лишь… Хлестнул ремнём по его спине. И всё, и привет, интернат, — натягивает неестественную улыбку Арсений. — Он приходил раз в полгода, чтобы узнать, понял ли я свою ошибку, осознал ли. Для него это было наказанием, новой мерой воспитания, он был уверен, что в один день я скажу, что принимаю вину и пообещаю никогда больше так не делать, но… Гордыня мой грех с детства, — пожимает плечами Арсений, заканчивает с порцией и, оставив на тарелке вилку, трёт пальцами нахмуренные брови. — Чтобы ты понимал, насколько я невыносимо упрямый баран, Антон, мне было проще терпеть всё, что было в интернате, было проще хоронить знакомых и избегать покушений на себя, это было проще, чем сказать родному отцу: «Прости, я был не прав». Даже если я так не считаю, даже соврать, просто создать видимость его правоты… Было так мерзко, что я бы скорее повесился, чем допустил это.              — Уровень упрямства и гордыни действительно показательный, — нервно усмехается Антон. — То есть… Они приняли тебя в отряд, когда ты ещё был подростком?              — Я начал обучение, будучи подростком, — качает головой Арсений.              — И что подразумевало это «обучение»?              — У нас интервью? Моё эго всегда об этом мечтало в детстве, но я думал, что буду актёром, — саркастично фырчит Арс. — А интервью с наёмником… Это не то, что я хотел бы раскручивать.              — Не всё сразу, да? — грустно улыбается Антон. — Ты и так мне очень много рассказал. Если я буду благодарить за это?..              — Не надо, — кривится Арсений.              — Да, я так и думал, — усмехается тихо Шаст. — Кофе, чай?              — Кофе, пожалуйста, — кивает Арсений.              Поставив кофемашинку на варку первой кружки капучино, Антон быстро вымывает тарелки за собой и Арсением, думает, какую тему можно и при этом стоит поднять следующей. Шаст заметил, что у Арсения будто бы стоит какой-то внутренний лимит на разговоры о себе: иногда он позволяет себе открыться и начинает рассказывать что-то, как кажется со стороны, даже без задней мысли, а потом, будто бы срабатывает какой-то будильник-напоминание, и Арсений говорит: «Всё, поговорили и хватит». Уже не в первый раз такое.              — Вроде бы я видел твой дом целиком, но я не заметил ни одной книги, — скользя взглядом по кухне и гостиной, подмечает Арсений. — Не любишь читать?              — Ну… Если что-то припрёт, то читаю в электронном формате, — чуть краснея, бормочет Антон.              Ставит на стол две кружки капучино, молча предлагает Арсению два сиропа на выбор: карамельный и банановый. Арс ожидаемо отказывается от подсластителей.              — А как же запах книг?              — Запах старой бумаги и пыли? — дёргает бровью Антон. — Возможно, из-за обострённого обоняния я воспринимаю некоторые запахи иначе… Вот взять запахи, по которым все тащатся, типа запаха книг и лаванды — и то, и то не переношу. От одного чихать хочется, а второе просто… Просто не нравится.              — А что насчёт кошачьей мяты? — расплываясь в хитрой улыбке, тянет Арсений. — Или валерьяны?              — Больше всего мне нравится запах вкусной еды, — бурчит смущённо Антон.              — Всё-таки больше собачка, — посмеивается Арс, вгоняя ещё больше в краску.              — Больше всего всё-таки человек, — открывая шоколадный батончик, недовольствует Антон.              — Хм, а сладкое тебе вообще можно с учётом зооморфности?              — Я же сказал, всё-таки больше человек! — возмущается Антон. — Всё, хватит сравнить меня с животными. Теперь в этом точно нет никакого смысла.              — Серёжа сказал, что видел, как ты принял животную форму по крайней мере одной только головой, — крутя ладонью у своего лица, с улыбкой говорит Арсений. — Значит, всё на самом деле не так плохо, да? Ты не потерял возможность пользоваться способностью, потерял лишь полный оборот.              — Который для меня, как героя, был основной ударной силой, — вздыхает Шаст, качая головой. — Без полного оборота я лишён прежних скорости, силы и реакции, лишён возможности брать под контроль животных. Теперь мои способности… даже наполовину не соответствуют геройской планке СДС. Теперь я слишком слабый для того, чтобы быть героем.              — А для тебя именно это было самым важным? — чуть хмурясь, опуская взгляд, тихо спрашивает Арсений.              — Дело не в признании и походах на телевидение, не в славе или известности, мне нравилась именно сама работа героем, нравилось работать в команде, — грустно улыбаясь, рассказывает Антон. — Нравилось слушать наставления и похвалу от Энцо, моего диспетчера, он тоже когда-то был героем, ушёл по своему желанию, якобы по причине возраста, но я считаю, что он до сих пор ого-го. Он стал для меня… Он как отец, раньше это ощущалось ярче, потому что мы взаимодействовали больше благодаря работе, а сейчас… Даже работаем не в одно время, он — в ночные смены, я — в дневные. Почти не пересекаемся. Я боялся его реакции, когда он узнает, что моё досье рассекретили, но от него до сих пор ни слуху ни духу по этому поводу. Уже начинает казаться, будто эта новость прошла мимо него или… Или ему не так уж и есть до меня дело. За два года, как перестали работать вместе, мы всё-таки отдалились. Работа героем давала куда больше, чем кажется, — неловко пожимает плечами Антон, — не только ощущение собственной значимости, но и близость с другими людьми, ощущение поддержки, семью.              — Если это так легко рухнуло, то не имело никакой значимости на самом деле, — тихо, но со слышным раздражением фыркает Арсений.              — А может, до него просто не дошла эта новость, — с нажимом говорит упрямо Антон. — Всё-таки ночная смена в каком-то плане живёт в другом мире. Всё, что случилось с моим досье, случилось днём. Днём они отсыпаются, спят без задних после смены, а к ночи уже всё стихло.              — Тебе хочется так думать, потому что не хочется признавать того, что ты значишь для него не так много, как думал, — тяжело вздыхает Арсений.              — Кто из нас знает, о ком вообще идёт речь? — дёргает бровью Антон. — Ты не знаешь Энцо и…              Антон захлопывает рот, не договаривая; Арсений шарахается на стуле, смотря на объявившегося посреди кухни Стаса, как на пришельца; кошки уже привыкли. Только-только телепортировавшийся Шеминов, телепортировавшийся уже с раскрытым ртом, закрывает его, потерянно хмурясь и опуская руку с выставленным указательным пальцем, смотрит на Арсения удивлённо.              — О нет, это не то, что ты думаешь! — изображая фальшивый испуг, восклицает Антон, хватаясь за сердце. — Я всё могу объяснить, дорогой!              — Какого хрена он тут делает? — закатывая при взгляде на Шаста глаза, спрашивает Стас.              — Ух ты, хотел спросить то же самое о тебе, — натягивает улыбку Антон. — Научишься когда-то перемещаться к дверям и стучать?              — Почему ты не подходишь ко мне, не просишь, чтобы я тебя телепортировал? — возмущается Стас, игнорируя все упреки в свою сторону. — Мы же договаривались, Шаст, это небезопасно. Ладно, с Яннисом тебе повезло, считай, но постоянно удача на твоей стороне не будет, — грозя в воздухе пальцем, отчитывает Станпорт. — Ты должен думать о своей безопасности хотя бы чу-у-уточку, хотя бы, блять, иногда!              — Энцо обо всём узнал?              — Энцо обо всём узнал, — сдувается Стас, оседая на третий стул.              — Это мой кофе, — вцепливаясь в кружку, которую Шеминов пытается забрать, чуть ли не шипит по-кошачьи Антон. — Завари себе, вон, ты знаешь, как.              — Даже если бы Энцо не узнал и не пришёл допытывать меня, — с тяжким вздохом вставая варить себе кофе, бормочет Стас. — Он прав, я должен следить за тобой лучше. Я почему-то решил, что одного раза сказать тебе о безопасности будет достаточно. А о том, почему ты третий раз посещаешь и покидаешь офис без моей компании, не задумался. И всё же… Какого чёрта он тут делает? — тыча в Арсения сахарницей, шёпотом, будто бы Арс не услышит, спрашивает Стас у Антона.              — Получает кофе нахаляву. Прямо как ты, — натягивает на секунду на своё лицо широкую улыбку Шаст. — Так Энцо сегодня в дневную смену?              — С этого дня и две следующие недели будет в дневную смену, — кивает Стас. — Хочет… Хочет за тобой присмотреть.              — Не надо за мной присматривать, господи, мне не пять лет!              — Скажи это Энцо, — фыркает Стас. — В том, что касается обеспечения себя безопасностью, точно недалеко от ребяческого возраста ушёл.              — С утра, почти всегда, я добираюсь до офиса с Окс или Робертом, — загибает пальцы Антон, — вечером возвращаюсь с ними же. Да, пару раз выползал один, но живой же.              — Спасибо? Я правда должен радоваться тому, что ты пару раз выиграл в кости у Смерти, Шаст? У меня слабое сердце, ты же знаешь.              — Прекрати разыгрывать эту карту, — тыча пальцем в сторону Шеминова, шикает Антон. — Ты как моя бабушка, Стас, блять!              — Однажды твоё наплевательское отношение к себе и извращённое понимание гордости доведут меня до смерти.              — Тебя??? Может, меня уж тогда? — всплёскивает руками Антон.              — И тебя, и меня следом, но на себя тебе же плевать, так что подумай обо мне, — плюётся ядом Стас, садясь с кружкой кофе за стол. — Доведёшь меня до смерти, либо сердце станет, либо Энцо меня придушит.              — Я свяжусь с ним, позабочусь о том, чтобы ты был в безопасности, — вздыхает Антон, качая головой.              — Иногда он превращается в такую… «Я же мать», что просто пиздец, — бурчит надуто Стас. — Ты близкий мне человек, я правда так считаю, Шаст, и я чувствую, что несу за тебя ответственность в некоторых моментах. В некоторых, не во всех! Я не хочу быть воспитателем, выслушивающим от мамочки с гиперопекой вопросы о том, откуда же взялся синячок на коленке у её сыночки-корзиночки.              — Я поговорю с Энцо, — теперь улыбка Антона не натянутая, а измученная. — Знаю, он временами перегибает…              — Это мягко сказано, — сёрбая кофе, буркает Стас. Антон точно только что видел, как дёрнулся у Шеминова глаз. — Вообще, даже без визита ко мне Энцо на обеденном перерыве, я хотел зайти к тебе, чтобы… Нет, ну, ты тоже меня пойми, я просто хотел пообедать, а он, выловив от дневных слушок о твоём досье, чуть ли не вышиб с ноги дверь в мой кабинет! Я подавился кексом с кофе, заляпал себе рубашку, как обрыгавшийся младенец!              — Я поговорю с ним, Стас, — зажимая уголки закрытых глаз, бормочет Антон.              — Так вот, да, у меня была причина навестить тебя и без этого. Даже не одна, много сейчас причин тебя навещать, — тяжело вздыхает Стас, качая головой. — Начиная с досье, заканчивая произошедшим с командой. Говорил с врачами в лазарете, говорят, что сильных сдвигов в лучшую сторону нет, но главное, что они живы и физически здоровы, так?              — Я тоже стараюсь себя этим утешать…              — Не в обиду Ищейке, Шаст, но если он смог раскрыть какое-то тёмное дело, то сможет и кто-то ещё, любая тайна становится явной.              — Но вопрос, как быстро, — вмешивается в разговор Арсений. — Расследование Адриана дало ответ на актуальный вопрос, а теперь, кто знает, когда эта тайна станет явной. Может, в тот момент, когда будет уже поздно. Актуальность, своевременность важны. Что он вообще расследовал?              — Откуда в городе столько взрывчатки, — тяжело вздыхает Антон. — Судя по тому, что он успел сказать… Наш подрывник сейчас — этот тот же подрывник, который был в Эл-Эй два с половиной года назад.              — Ты мне этого не сказал, — возмущается Стас.              — Да как-то… Не до того было, Стас, не обессудь, — поникло пожимает плечами Антон. — У меня тогда в голове было «лишь бы очнулся», а все эти тайны, интриги, расследования — всё ушло на второй план.              — Понял, это нормально, — кивая, поджимая губы, тихо отзывается Шеминов. — Значит, нам решил передать привет неотловленный злодей из прошлого?              — Если Адриан не ошибся, — кивает Антон. — А как мы выяснили, даже он ошибается. Хоть и не хочет до последнего это признавать.              — Вам удалось отследить сигнал взломщика? — спрашивает у Стаса Арсений. — Кто перехватил волну переговоров Адриана и Антона?              — Смогли определить только место, но, разумеется, когда мы туда направили штурмовую команду, там уже никого не было, — качает головой Стас, нервно постукивая ногтем указательного пальца по столу. — На месте ничего не обнаружили, да и будем честны… Мы дали злоумышленнику достаточно много времени, чтобы качественно замести все следы.              — Об этом я и говорил, когда сказал про актуальность и своевременность, — бормочет Арсений, передёргивая плечами.              — Так что он тут делает? — снова спрашивает Стас, указывая на Арсения.              — Спит.              — Вы с ним спите???              — Именно, — кивает Антон. — На половинке кровати я, на половинке он, желаем друг другу спокойной ночи и спим с ним, — ускоренно кивает Шаст, выпучивая на Стаса глаза. — Ещё вопросы?              — Э…              — Он не только со мной из команды спит, кстати, — хмыкает Арсений.              — Что?..              — Он очень спательный, ты не знал? Думаю, к концу программы обмена, все у него переночуют, — едко плюётся ядом Арсений. — Думаю, Дима с Адрианом следующие на очереди. Но если тебе будет легче, слюнями он обменивался только с рыжим.              — Признайся, что всё-таки нихуя тебе не всё равно и нихера ты не отпустил, как обещал, если я выберу Даню, — махая чайной ложкой, цедит сквозь зубы Антон.              — Я думал вы с Яннисом замутили, — потерянно хмурится Стас. — Он же в твоём вкусе.              — О, так нас ещё и трое в этом прекрасном кастинге! — всплёскивает руками Арсений. — О, Антон, знаешь, как таких, как ты, называла моя бабушка, земля ей пухом, знаешь?              — Обольстительный Дон Жуан?.. — с нервным смешком тянет Антон.              — Шалашовка подстилочная, — фыркает Арсений. — Звучит как отдельный биологический вид, скажи, Стас?              — Я чё-то не догоняю, в каких вы отношениях, так что я, пожалуй, в сторонке лучше…              — Ты же и с Позовым флиртовал, боже, у тебя на самом деле вообще нет никакого типажа, Антон, тебе лишь бы…              — Это было в шутку! Ты шуток не понимаешь??? — возмущается Антон.              — Пойду я, наверное, — бормочет Стас. И действительно уходит, впрочем, никто этого даже не замечает.              Арсений продолжает выводить и Антона, и самого себя всё больше, а Шаст охотно ведётся на провокацию, призванную развести на эмоции. В итоге всё приходит к своего рода кульминации, Антон не сдерживается и ловит ладонью лицо Арсения, давит пальцами на щёки, превращая Арса в надутую рыбку. Говорить со стиснутыми щеками неудобно, Арс затыкается, но, видимо, настолько опешивает, что даже не отодвигается.              — Просто признай, — то сжимая, то разжимая пальцы на чужом лице, жамкая щёки, тянет с косой усмешкой Антон. — Нифига ты не про ту взрослость, которую сам нарисовал. Не получается у тебя отпустить и забыть, как пела Эльза, давай-давай, призна-а-ай, Арс. Признай, что ревнуешь.              — Да я сдохну лучше, — с зажатыми щеками буркает Арсений.              — Безнадёжный.              — Безнадёжный ты в целомудрии.              — Я на него никогда не претендовал, — усмехается Антон, легко пожимая плечами.              — Хм. А что бы сказала твоя бабушка?              — Это ещё какого хрена было? — возмущённо спрашивает Шаст, начиная сжимать пальцами чужие щёки сильнее. — Будешь манипулировать давлением на совесть словами о бабушке? Серьёзно???              — По крайней мере не трогаю тебя физически, убери свою руку!              — Бесишься, — расплывается в довольной улыбке Антон.              — Ага, потому что ты бесишь, — фырчит Арсений, пытаясь за запястье оттянуть от себя руку Шаста. — Да какого чёрта ты вцепился?!              — Ты так смешно звучишь с зажатыми щеками.              — Ты не уважаешь мои личные границы!              — Ну да, кто бы говорил, мистер «Я просто пришёл в твою квартиру поспать». Завалился на кровать в одежде и обуви.              — Я извинился, — сдаваясь, опуская руки, буркает Арсений.              — О, хорошо, я потом тоже извинюсь за это, но пока мне ещё слишком весело. Чем сильнее ты бесишься, тем сильнее хочется и с тобой слюнями обменяться. Ну так, чтобы ты больше не переживал на этот счёт, чтобы не отставал в наборе очков от… СУКА!              Если минутой ранее руку пытался отодрать Арсений, то теперь её пытается выдернуть из чужих сильно прихвативших зубов Антон. Шаста не в первый раз кусают, но это… Это однозначно самый болезненный укус в его жизни, что у Арсения с клыками?!              — Ты мне кусок руки оттяпал, — шокированно лепечет Антон, глядя на кровоточащую глубокую рану между указательным и большим пальцем.              — У тебя быстрая регенерация, заживёт.              — Это не значит, что мне не больно!              — Терпи, казак, атаманом будешь, — фыркает Арсений, утирая тыльной стороной ладони кровь Антона с губ. — Не надо было наглеть и вести себя как скотина.              — Ты первый начал!              — Не веди себя как ребёнок, Антон, — фыркает высокомерно Арсений.              — Я этой рукой сейчас тебе в шею вцеплюсь, богом, блять, клянусь…              — Я бы на твоём месте не спешил, мне может понравиться, — вздёргивая брови, с тихим смешком парирует Арсений.              — Псих, блять, — бегая неверящим взглядом по чужому невозмутимому лицу, ляпает Шаст.              — Ну да, как я понял, в этом и есть твой типаж, — пожимает плечами Арсений.              Когда Антона — неожиданно даже для него самого — разбирает придушенным хохотом, Арсений смотрит на него так, как смотрят на людей, у которых точно есть оправдание в виде «А что? У меня справка есть». Глядя на смеющегося Антона, Арс не замечает, как сам медленно расплывается в немного удивлённой улыбке.              — Ты точно псих, Шастун…              — В отличие от некоторых, хотя бы не отрицаю, — легко пожимает плечами Антон.              — Я тоже не отрицал, — качает головой Арсений.              Зрительный контакт затягивается и становится слишком неоднозначным. Шасту начинает казаться, что от него чего-то ждут, какой-то фразы или действия, но привычная уже, подсознательная боязнь неверно интерпретировать сигналы заставляет настороженно замереть и не торопиться.              — Спасибо, что дал отоспаться и накормил, но я, наверное, пойду, — со всё той же едва заметной улыбкой говорит Арсений. — Или я тебе для чего-то ещё здесь нужен?              — Какой-то компрометирующий вопрос, — тихо хмыкает Антон. — Не хочу тебя задерживать…              — То есть хочешь, чтобы я наконец уже свалил из твоего дома, я понял, понял, Антон, — трагично вздыхает Арсений, вставая из-за стола. — Что ж, буду дальше искать того, кто поднял Адриана на воздух. У меня есть одна зацепка, но она абсолютно бесполезна.              — Ну-ка, — оживает Антон.              — Я подумал, что взрывчатка в байке Адриана должна же была там как-то появиться, её должен был кто-то установить, а единственное время, когда Ищейка отдельно от своего байка, единственное время, когда свидетелей не так много…              — Ночь, — кивает Антон, хмурясь.              — На ночь Адриан оставляет свой байк на парковке рядом с гостиницей, там есть камеры, я очень надеялся, что смогу найти что-то на записи, проникнуть к охраннику было непросто, но… Оказалось, я мог просто с ним договориться, у меня получилось выпросить, — тяжело вздыхает Арсений, потирая устало виски. — На камеру действительно попал фрагмент с подозрительным копошением какого-то человека рядом с байком Ищейки, но ни лица, ни точных параметров тела я определить не смог. Одежда слишком массивная, ещё и плащ, лицо так запикселизировалось на увеличении, что превратилось в одно мыльное пятно, ни одной черты не определишь. Разве что… Могу сказать, что это был не темнокожий.              — Это уже что-то…              — Ну да, в Эл-Эй же так мало светлокожих, — качает головой Арсений. — Это бесполезная зацепка, Антон. Размер взрывчатки я и так определил, да, подтвердил для себя теорию, что взрывчатку всунули в байк ночью. Ничего нового, лишь подтверждение того, что я и так понимал.              — Сможешь выпросить у охранника копию?              — Может быть, не знаю, а зачем?..              — Если получится, приноси вечером ко мне, может, ты что-то пропустил на записи, — пожимает плечами Антон. — Ну и Роберта подключим, мало ли у него есть какой-то способ улучшить качество изображения, может, хоть что-то новое разглядим.              — Хорошо, постараюсь договориться, — не споря и не торгуясь, соглашается Арсений. — Тогда пойду прямо сейчас…              — Давай провожу до гостиницы, — спохватывается Антон. — Ещё не стемнело…              — Да, я заметил, — тихо усмехается Арс. — Но освещение уже приглушённое, а источник тьмы найдётся всегда.              — Если ты не ходишь какими-то заброшенными переулками, то нет, улицы хорошо освещены, — спорит Антон, меж делом собираясь.              — Нет, ты не понял, — хмурится Арсений. — Каждый из нас — этот источник, мрак есть в каждом из нас.              — Хах, ну да.              — Антон, блять, я не фигурально, я буквально, — раздражается Арсений. — У тебя же внутри тела нет лампочки! Что, думаешь, в твоём рту, когда он закрыт, что в твоём желудке, в твоей заднице??? Думаешь, там свет Божий? Нет, там темнота!              — Оу, — замирая на месте, чуть краснея, брякает Шаст. Потирает неловко шею. — И… Ты уже этим знанием, как приёмом, пользовался?              — Лишь один раз, — тихо признаётся Арсений. — И с собственным телом, не чужим.              — Могу я спросить… В какой вообще ситуации, по какой причине?..              — Лучше не стоит, — ведёт плечом Арсений. — Но… Ладно, — вздыхает тихо, прикрывая глаза. — Если без мерзких подробностей, в один день, во время выполнения одной миссии, я облажался… В итоге я оказался в заложниках, если это не слишком громко сказано. О моей способности знали, яркий, ослепляющий свет — я беспомощен. Ну, я так думал… К вечеру первого же дня заточения додумался до этой лазейки, — пожимая плечами, шепчет Арсений. — Смог выкрутиться, выбраться с помощью маленькой отмычки из тьмы, которую вытащил прямиком из мрака своего пищевода и прятал собственной тенью, чтобы лампа не рассеяла… Надеюсь, мне никогда больше не придётся прибегать к этому, ощущение отвратительнейшее, — кривится Арсений, встряхиваясь. — Ты когда-нибудь глотал зонд? — выпучивая на собравшегося приободрить Антона глаза, спрашивает Арс. — Помнишь это ощущение, когда тебя будто бы изнасиловали этим шлангом через рот? Вот так я себя чувствовал, вытаскивая темноту из своего пищевода.              — Э… Да, я понял, — неловко откашливается Антон. — Значит, добавляю это к списку вещей, которые тебе не нравятся.              — Глотание зонда? Не поверю, что на земле есть хотя бы один человек, которому такое по душе, — ещё больше морщится Арсений. — Хотя извращенцев и не на такое хватае… А что за список? Что мне ещё не нравится?              — Доставать что-то из своего пищевода, — загибает пальцы Антон, улыбаясь. — Нарушение личных границ, сосущиеся в общественном месте парочки, громко говорящие люди в общественном месте, оптимистичная атмосфера, Моцарт и Адриан. Ну и взбитые сливки, конечно. Нет, Адриан не лишний в этом списке, не делай вид, что он тебе нравится.              — Перед тем, как он подорвался, я хотел начистить ему рожу… Он выбесил меня, а потом случилось это и… Так тупо, вроде, я не суеверный, но мне начинает казаться, что я его сглазил, — тяжело вздыхает Арсений. — Да, он однозначно не мой человек, мне с ним точно не было бы комфортно, и своим рассказом о том, как ему повезло с детдомом он меня тоже выбесил, но всё же… Я не желаю никому смерти. Ладно, с «никому» я погорячился, — быстро переобувается Арсений, поднимая взгляд к потолку. Из Шаста вырывается тяжёлый, обессиленный вздох. — Адриану не желаю. Страданий? Может, немного, а то слишком легко он по жизни идёт. Но не смерти, по крайней мере, не такой простой.              — Арсений, блять, — шикает, морщась, Антон.              — А тебя не бесят эти везунчики? Всё-то у него легко, всё-то у него получилось, хм, ну-ну, — буркает Арс, складывая руки на груди и уводя взгляд в сторону.              — От него отказались родители, он рос в детдоме, его словила за руку власть, на которую он накопал чернухи. Неизвестно, каким образом они заставили его работать на «Осу», а на днях его подорвали из-за того, что он опять узнал что-то лишнее, — перечисляет Антон. — Если это везение, то я фламинго.              — Столько накопал, но до сих пор жив. Да-да, никакого везения, — фырчит Арсений, отмахиваясь от Шаста.              — Он просто тебе не нравится.              — Любви к нему я точно не питаю, сир.              — Как и ко всему живому, видимо, — тихо хмыкает Шаст. — Ну так… Провожать тебя не надо?              — Всё? Выставляешь из дома? — высоко вздёргивая брови, хватаясь за сердце, выпаливает Арсений.              — Господи… Иди уже к себе…              — Я понял, — кивая, нарочито трагично бормочет Арсений. — Ой что-то мне подсказывает, что рыжего ты не поторапливал с утра.              — Пока, Арсе-е-ений, — машет прощально ладонью Антон.              — Мг, ну да, его небось ещё и остаться на день просил.              — Хорошего вечера, Арсе-е-ений.              — Мне идти в гостиницу в твоей одежде? Дай мне переодеться! — возмущается Арсений. — Антон… Рыжая разлеглась на моей одежде, сними её, она меня сожрёт, судя по тому, как смотрит.              — Аррия, зайка моя, идём, кс-кс-кс, — подзывает улюлюканьем Антон. — Не, она не хочет, я бессилен.              — Хочет сожрать меня, — буркает Арс. — Все рыжие заодно, я всегда это знал…              Вздыхая с мягкой улыбкой, Антон вынимает осторожно из-под умывающейся Аррии Арсову одежду, отдаёт Арсению. Уже через семь минут Шаст снова остаётся дома один. Ладно, не один. С кошками. Стоит записать новые Арсовы откровения, продолжить собирать мозаику…              Антону стоит продумать, как раскрыть Стасу факт того, что досье рассекретил Арсений. Кончится скандалом в любом случае, вопрос лишь в том, насколько Антон сможет смягчить удар, насколько этот конфликт раздуется. Если Шаст облажается, то может кончиться судом. Если сможет смягчить углы, но недостаточно, Стас депортирует Арсения нахер обратно в Россию. Если сделает всё по красоте, всё обойдётся выговором и увеличением Стасовой бдительности по отношению к Арсению.              Вариант оставить всё в тайне Антон априори не рассматривает. Стас упрямый, упёртый и, что хуже всего в этой ситуации, принципиальный. Действительно ведь свалит, если не найдёт виноватого, возьмёт всю вину на себя. Как бы Антон ни привык прикрывать членов своих команд, Стас — семья, уйди из СДС сама Блонди Блейзер, Шасту было бы насрать с высокой колокольни, но уход Шеминова — этого Антон не допустит. Он слишком хорошо понимает, что для Стаса значит его работа, прекрасно знает, что для Стаса это место имеет такое же значение, как для Антона было место героя. Если сгладить углы не получится, если ситуацию не получится взять под контроль, если реакцию Стаса никак не получится смягчить, Шаст, не задумываясь, обменяет на этой доске фигуру Арсения на фигуру Стаса. Обменял бы на фигуру самого себя, но в этом случае это будет абсолютно бессмысленно, никакого эффекта это не даст.              В конце концов, думает Антон, всегда же как-то получалось со Стасом договориться, доторговаться, доспорить до нужного. Шаст надеется, что и сейчас кое-какими манипуляциями, давлением на жалость, прося о понимании, он сможет добиться от Шеминова разрешения ситуации без потерь. Отношение к Арсу у него станет резко негативное, если не выражено агрессивное, но это меньшее из зол.              Если бы прикреплённым за ними старшим менеджером был бы Энцо… Решение без потерь было бы невозможно, Арсений бы ответил за эту выходку с досье не депортацией, а скорее всего своим здоровьем. Парочкой зубов и костей. Со Стасом договориться выйдет…              То, как именно Антон будет давить на эмоции и просить о понимании, заранее продумывать нет смысла, придётся импровизировать, думать активно в моменте. Пока к этому разговору Антон не готов, не сегодня, что-то он слишком вымотался…              Завалившись на диван, Шаст прикидывает, чем и как будет заниматься завтра. Это будет последний день отгулов, а потом опять работа. Это и радует, и немного пугает. Радует тем, что снова время и голова будут заняты не философскими рассуждениями в попытке понять каждого и взвесить сердца членов команды на весах Амат. В процессе работы, а не в откровенных разговорах и встречах один на один, узнавать людей Антону нравится в разы больше. К этому он больше привык, в этом чувствует себя более безопасно.              Вечерние упражнения забирают последние силы, после душа Антон заваливается в кровать и мгновенно засыпает.              Последний отгул Антон проводит дома, целенаправленно не выходит на контакт ни с кем. Разве что с Димой связывается, чтобы узнать о его и Адриановом самочувствии. На все попытки остальных членов команды, знакомых и Роберта забивает болт: сна было много, а Антон всё равно чувствует себя выжатым лимоном, не хочется никакого социального взаимодействия.              Единственный человек, которому не отказывает в совместном времяпрепровождении, — Оксана, но для этого Антону и не нужна какая бы то ни было энергия. Окс — его комфортный человек, с ней Шаст заряжается. Они почти не говорят, смотрят молча сериал «Извне», периодически хватаясь за руки друг друга, когда чего-то пугаются.              В итоге не таким уж страшным (по меркам Стаса, порекомендовавшего сериал как фантастику, а не ужасы) сериалом Антон с Оксаной докошмарили себя до того, что остались спать у Шаста. С включенным светом ночника. Прижавшись спина к спине. Как там сказал Арсений? Антон очень спательный, с ним все должны переночевать. Да-да, совсем не страшно, спасибо, Стас, хер Антон ещё когда-то попросит посоветовать Шеминова сериал или фильм.              Утро среды. Пора возвращаться в привычную жизнь. Антон будит развалившуюся на всю кровать Оксану.